strange family

Идиллия длилась ровно две недели. Пока Ми-Ча была крошечным, сонным существом, которое только ело и спало. А потом началось. Это было не просто «ребёнок плачет». Это была методичная, почти научно выверенная пытка. Каждый вечер, ровно в десять, как по будильнику, Ми-Ча начинала орать. Не хныкать, не плакать — орать пронзительным, леденящим душу криком, который, казалось, проходил сквозь стены и достигал самых глубин ада. Никакие укачивания, пеленания, соски не помогали. Она кричала до тех пор, пока не выбивалась из сил, засыпая на полчаса, чтобы проснуться и начать снова. Ён, с её аналитическим умом, первое время пыталась подойти к проблеме системно. Она вела журнал: время начала крика, продолжительность, попытки успокоения, температура в комнате, влажность, фаза луны. Данные не выявляли закономерности. Это было чистое, бесформенное страдание, исходящее из их дочери, и оно сводило её с ума от беспомощности. — Колики, — сказала врач на очередном приёме. — Пройдёт к трём месяцам. —Три месяца, — повторила Ён безжизненным голосом, глядя на синяки под глазами Мунджо, которые были почти такими же тёмными, как её собственные. Она не спала трое суток. Её мир сузился до этой кричащей точки вселенной и её собственной ярости от некомпетентности. Мунджо держался иначе. Он не пытался анализировать. Он носился по квартире с орущим комочком на руках, качая её, напевая хриплым голосом какие-то обрывки песен, которые помнил из древних времён. Он изобретал безумные танцевальные па, лишь бы отвлечь её. Иногда это срабатывало на пять минут. Потом крик возобновлялся с новой силой. Однажды ночью, на третьей неделе этого ада, Ён сломалась. Ми-Ча орала уже два часа без перерыва. Ён стояла посреди комнаты, зажав ладони на ушах, её тело содрогалось от рыданий, которые она пыталась подавить. —Замолчи! — выкрикнула она, и её голос, сорванный и отчаянный, перекрыл на секунду детский плач. — Просто замолчи, я ничего не могу сделать! Мунджо, который только что сдал вахту и пытался хоть на пять минут прилечь, вскочил. Он видел её лицо — искажённое не злобой, а абсолютным, животным отчаянием матери, которая не может помочь своему ребёнку. Он подошёл, мягко, но твёрдо отвёл её в сторону. —Иди, ложись. Я справлюсь. —Ты не справляешься! Никто не справляется! — она вырвалась, её глаза блестели безумием усталости. — Это ошибка! Мы не можем этого! Мы не должны были! Он схватил её за плечи, не давая ей раскачиваться. —Слушай меня, — его голос был низким, как скрежет камня. — Ты сильнее этого. Мы сильнее. Она не мучает нас назло. Ей больно. И она зовёт нас, потому что мы её всё, что у неё есть. И мы будем тут. Даже если она будет орать до конца времён. Он говорил это и себе тоже. Потому что в его голове тоже крутились тёмные мысли: отнести её обратно в больницу, сбежать на край света, найти того, кто наложил это проклятие. Но он видел её — эту крошку, сжатую в комочек от боли, её личико, багровое от крика, — и знал, что никуда не денется. Это была его дочь. Его кровь. Его самая тяжёлая и самая важная работа. Ён затихла, всхлипывая, и позволила ему обнять себя. Они стояли так, а Ми-Ча орала на фоне, и это был самый сюрреалистический и самый правдивый момент их новой жизни. Потом Ён вытерла лицо. —Хорошо, — сказала она хрипло. — Работаем посменно. Три часа ты, три — я. Вне зависимости от результата. Чтобы хотя бы один мог отключиться. —Договорились, — кивнул он. Эта система спасла их рассудок. Они перестали пытаться «победить» крик. Они просто пережидали его, как шторм. Он носил Ми-Ча по квартире, рассказывал ей на ухо бессмысленные истории о своих старых делах. Она, в свою смену, включала тихую, монотонную музыку или просто сидела с ней в кресле-качалке, глядя в стену, пока та кричала. Они научились спать урывками, есть стоя, разговаривать шёпотом, чтобы не будить того, кто и так не спал. И в этих бесконечных ночных бдениях случались странные моменты затишья. Иногда, после особенно долгого приступа, Ми-Ча внезапно умолкала, уткнувшись мокрым лицом в его шею, и засыпала с хлюпающим всхлипом. Или Ён, качая её, вдруг ловила на себе её мутный, несфокусированный взгляд, и в нём читалось не страдание, а просто усталость, и тогда её сердце сжималось не от отчаяния, а от любви, такой острой, что было больно. Однажды, под утро, когда Мунджо сдал свою смену и повалился на диван в гостиной, Ён принесла ему чашку чёрного, обжигающего кофе. Она села рядом, положив голову ему на плечо. Ми-Ча, наконец, спала в соседней комнате. —Я думала, я сломаюсь, — тихо призналась она. —Ты не сломалась, — сказал он, обнимая её. — Ты выстояла. Мы выстояли. —Она не виновата, — прошептала Ён. —Никто не виноват. Так бывает. Просто… жизнь. Они сидели в тишине, слушая редкие вздохи дочери через радионяню. Синяки под глазами никуда не делись. Нервы были на пределе. Но что-то изменилось. Они прошли через ад вместе и не отпустили друг друга руки. И в этой измождённой, но непоколебимой солидарности была сила, которой они раньше в себе не знали. Через несколько недель крики стали короче, реже. А однажды вечером Ми-Ча просто заснула после кормления и проспала шесть часов подряд. Когда Ён проснулась от этой непривычной тишины, её первой мыслью было паническое «что случилось?». Она вскочила, подбежала к кроватке — а дочь спала, разметав ручки, её грудь ровно поднималась и опускалась. Ён стояла и смотрела на неё, и слёзы текли по её лицу — тихие, очищающие слёзы облегчения. Она разбудила Мунджо, не словами, а просто прикоснувшись. Он мгновенно проснулся, насторожённый. —Тишина, — прошептала она. — Спит. Они простояли у кроватки, держась за руки, как будто наблюдали за самым редким и хрупким явлением во вселенной. Им было всё ещё страшно. Они знали, что это может повториться. Но они также знали теперь, что вынесут. Потому что они — команда. Самая странная, самая измученная и самая несокрушимая команда на свете.