strange family

Прошло два года. Идея возникла у неё. Неожиданно, тихо, как будто она сама боялась её вслух произнести. Они лежали в его комнате, и она, глядя в потолок, вдруг сказала: —Я хочу платье. Мунджо,куривший у окна, обернулся. —Лабораторный халат не устраивает? —Нет, — она села, обхватив колени. Её лицо было серьёзным, но в глазах светилось что-то новое — не научный азарт, а робкая, почти детская решимость. — Я хочу белое платье. И цветы. И чтобы ты сказал «да». И я скажу. Вслух. При свидетелях. Он замер, сигарена дымилась в его пальцах. Потом медленно потушил её. —Ты серьёзно? —Совершенно, — она не отводила взгляда. — Я проанализировала все социальные ритуалы. Этот — самый иррациональный, самый затратный и самый… красивый. И я хочу его. Наш. Не для бумаг. Для нас. Чтобы помнить. Он подошёл, сел на край матраса рядом с ней. —Ты хочешь свадьбу. Настоящую. —Да, — она кивнула, и губы её дрогнули. — Со всеми глупостями. Со словами «любовь» и «навсегда». Я знаю, это звучит… —Не звучит, — он перебил её, и в его голосе не было насмешки. Была тихая, глубокая нежность. — Это звучит правильно. Просто я не думал, что ты… захочешь такого. — Я сама не думала, — призналась она. — Но потом поняла. Я хочу, чтобы был день. Один день. Когда всё будет не про работу, не про ад или архивы. А только про то, что мы… мы есть. И мы выбираем быть вместе. При всём честном народе. Даже если честной народ — это один Андрей. Он рассмеялся, тихо, и потянул её к себе. Она прижалась к его груди. —Ладно, — сказал он. — Будет тебе свадьба. С платьем. И цветами. И словами. Только… народом будет действительно только Андрей. И, может, старик из видеопроката, если он не сбежит от страха. Она засмеялась — звонко, по-настоящему, и это был самый прекрасный звук, который он слышал. --- Они устроили её ровно через месяц. Не в мэрии, не в церкви. В заброшенной оранжерее на окраине Йодогавы, которую когда-то использовали для выращивания каких-то сомнительных растений, а теперь там царили запустение и призрачная красота увядающей зелени. Андрей потратил неделю, чтобы расчистить центральный зал, протереть громадные, пыльные стеклянные стены и даже найти несколько выживших белых орхидей в дальнем углу. Она пришла не в лимузине. Она пришла пешком, в своём белом платье. Оно было простым, без кружев и блёсток, но из плотного, тяжёлого шёлка, который струился по её фигуре, делая её одновременно хрупкой и царственной. Волосы она не собирала в привычный хвост. Они были распущены, чёрные и блестящие, с одной белой орхидеей, заколотой над ухом. В руках — маленький букет из тех же орхидей и… веточки полыни. Для горечи, как она сказала. Чтобы баланс был. Он ждал её у импровизированного «алтаря» — старого каменного фонтана, давно dry. На нём был не смокинг, а новый, тёмно-серый костюм, который сидел на нём удивительно хорошо. Без галстука. Рубашка была чёрной. Андрей, исполнявший обязанности и организатора, и свидетеля, и теперь ведущего, стоял рядом, невероятно бледный от ответственности. Ещё в глубине зала, прячась за колонной, топтался старик из видеопроката, приглашённый Мунджо в порыве сентиментальности. Она шла по усыпанной лепестками засохших роз дорожке одна. Не было музыки. Была только тишина, нарушаемая её шагами и далёким гулом города. Она шла, глядя прямо на него, и на её лице не было ни страха, ни смущения. Было спокойное, лучезарное счастье, которое он видел впервые. Она остановилась перед ним. Они смотрели друг на друга, и мир вокруг перестал существовать. Не было оранжереи, нет Адрея, нет прошлого или будущего. Были только они двое, в своих нелепых, прекрасных нарядах, посреди этого храма забвения. Андрей откашлялся,запутался в заранее написанных словах и просто выдавил: —Ну… начинаем. Мунджо, будешь говорить? Мунджо не отводил от неё глаз. Он взял её руки в свои. Они были холодными и дрожали. —Я не умею красиво говорить, — начал он, и его голос, обычно хриплый и насмешливый, звучал тихо, но на удивление ровно. — И не буду врать, что всё знал с первого взгляда. Сначала ты была… проблемой. Потом — интересной проблемой. Потом — моей проблемой. А потом… — он сжал её руки. — Потом ты стала просто… моей. Той, без кого слишком тихо. Той, чей дурацкий леденец я слышу во сне. Той, ради которой я готов терпеть запах формалина и твои научные лекции о всём на свете. Я не знаю, что такое «навсегда» в моём мире. Но пока я существую… я хочу существовать рядом с тобой. Я люблю тебя, Ён. Со всеми твоими скальпелями, протоколами и этой чёртовой орхидеей в волосах. Слёзы, которые она сдерживала, покатились по её щекам, оставляя блестящие дорожки. Она не вытирала их. —Моя очередь? — её голос дрогнул. —Твоя, — кивнул он. Она глубоко вдохнула, собираясь с мыслями. —Я… я всегда думала, что любовь — это аномалия. Сбой в логике. — Она говорила медленно, подбирая слова, но они шли прямо от сердца. — Ты был самой большой аномалией в моей жизни. Ты ворвался и сломал все мои схемы. И вместо того чтобы это ненавидеть… я стала ждать тебя. Считать часы. Хранить твой окурок в моей самой чистой пробирке. — Она улыбнулась сквозь слёзы. — Ты научил меня чувствовать. Не как учёного. Как женщину. Как человека. Ты увидел меня… настоящую. Страшную, странную, неловкую… и не убежал. Ты остался. И теперь я не могу представить ни одного дня без тебя. Я люблю тебя, Мунджо. Больше, чем любую научную истину. И я выбираю тебя. Сегодня, завтра, навсегда. Они стояли, держась за руки, и плакали оба. Не стыдясь. Старик из видеопроката шмыгал носом где-то в темноте. Андрей, вытирая глаза кулаком, пробормотал: —Кольца есть? Они были. Простые, матовые, из медицинской стали. Без гравировки. Они надели их друг другу. Металл был прохладным, но кожа под ним мгновенно согрелась. — По традиции… — начал Андрей, но Мунджо его уже не слушал. Он притянул Ён к себе и поцеловал. Нежно, глубоко, с той самой любовью, которую только что назвал по имени. Она ответила ему с той же силой, обвивая руками его шею, не обращая внимания на слёзы, на смятую орхидею в волосах, на всё. Когда они наконец разъединились, Андрей просто сказал: —Объявляю вас… мужем и женой. Теперь можно праздновать. Праздник был таким же странным и прекрасным, как и всё у них. Не торт, а несколько идеальных, купленных в дорогой кондитерской эклеров. Не шампанское, а хороший виски для него и сладкое игристое для неё. Они сидели на краю фонтана, она в своём белом платье, он в костюме, ели эклеры пальцами и смеялись над испуганным лицом старика из видеопроката, когда тот попробовал виски. Позже, когда стемнело и они остались одни под стеклянной крышей, через которую были видны редкие звёзды, она спросила, обнимая его за талию: —Мы правильно сделали? —Абсолютно неправильно, — ответил он, целуя её в макушку. — И поэтому — идеально. Она прижалась к нему. На её пальце блестело простое стальное кольцо. На его — тоже. В заброшенной оранжерее, среди призраков цветов, два одиноких монстра, нашедших друг друга, отпраздновали самый человечный и самый безумный свой день. У них теперь было «навсегда». И это слово больше не пугало. Оно грело. Как его рука на её плече. Как её голова у него на груди. Как любовь, наконец названная своим именем.