strange family

Они столкнулись в узком проходе между полками в круглосуточном магазине. Буквально — она, с бутылкой электролитной воды в руках, повернулась и ткнулась лбом ему в грудь. Он держал банку кофе и пачку печенья. — Осторожнее, — буркнул он, отступив, но не выпуская её из поля зрения. Она попятилась, поправила несуществующие непорядок на одежде. На ней был серный спортивный костюм, волосы собраны в небрежный пучок. Выглядела она уставшей, но живой. — Извини, — пробормотала она, не глядя, и попыталась пройти мимо. — Стой, — он преградил ей путь плечом, не грубо, но твёрдо. — Как успехи с... домашним заданием? Она покраснела моментально, от корней волос до ворота кофты. Но подняла на него глаза, и в них была не только паника, а ещё и знакомое уже раздражение. — Это не домашнее задание. Это было... частное исследование. —Ну и что исследование показало? — он наклонился чуть ближе, понизив голос. В магазине никого, кроме сонного кассира, не было. — Что вкус ладони отличается от вкуса, скажем... других частей тела? Она сглотнула, её взгляд скользнул по его шее, по губам, и тут же отпрыгнул в сторону. —Это некорректная постановка вопроса. Нет контрольной группы. —О, группа найдётся, — он усмехнулся, и его глаза блеснули в тусклом свете ламп дневного света. — Я, например. Готов предоставить для сравнения разные... участки. Чтобы твоё исследование было полным. Она сжала бутылку так, что пластик затрещал. —Ты снова начинаешь. —А ты снова краснеешь. Значит, тема всё ещё актуальна. Не перешла ли ты от теории к более... глубокому изучению? — он намеренно сделал паузу, давая ей понять, какой смысл вкладывает в слово «глубокому». — Может, уже попробовала применить новые знания на чём-то более подходящем, чем палец? На чём-нибудь длинном... и твёрдом? Она аж поперхнулась воздухом. Её взгляд стал диким. —Ты невыносимый! Я не... я не собираюсь... —А что? — он перебил, наслаждаясь её беспомощным гневом. — Не собираешься практиковать сосательные движения на чём-то, что для них, в общем-то, и предназначено природой? Так и останешься дилетанткой? Знаешь теорию, а на практике пальцы грызёшь? — Я не грызу пальцы! — выпалила она, и её голос прозвучал слишком громко для ночного магазина. Она осеклась, оглянулась на кассира, понизила тон до яростного шёпота. — И моя практика меня устраивает! —Да? — он поднял бровь. — А что это за практика? Расскажи. Может, я дам совет. Как специалист. Она поняла, что попалась в ловушку. Если она скажет, что ничего не делала — он засмеёт её за теоретика. Если солжёт — он тут же выведет на чистую воду. Она стояла, пылая от стыда и злости, и не находила слов. — Видишь? — он констатировал с мрачным удовлетворением. — Топчешься на месте. Боишься настоящего дела. И злишься на меня, потому что я тебе про это напоминаю. — Я злюсь на тебя, потому что ты превращаешь всё в похабный фарс! — прошипела она, наступая на него, несмотря на разницу в росте. В её глазах стояли слёзы ярости. — Ты взял что-то... что могло бы быть... интересным опытом, и превратил это в грязные шутки для своего развлечения! Её слова попали в цель. Он помрачнел. —А что, по-твоему, это должно быть? Священным ритуалом? Лабораторной работой с протоколом? — его голос тоже стал злым. — Я тебе реальность показываю, дура! Ту самую, от которой ты всю жизнь прячешься в своих пробирках! В реальности люди не говорят «сосательные движения»! Они хотят, им нужно, они делают — и им хорошо! А не «интересно»! И если ты хочешь это понять, то да, придётся пачкаться. И слышать похабщину. Потому что это часть процесса! Грязная, неудобная, смешная часть! Они стояли нос к носу в проходе между чипсами и шоколадками, оба тяжело дыша. От неё пахло мылом и электролитом, от него — дымом и кофе. — Я не хочу твоей реальности, — выдохнула она, но звучало это уже слабо. —Врёшь, — безжалостно парировал он. — Хочешь. Иначе зачем приходила? Зачем спрашивала? Ты хочешь, чтобы кто-то тебя научил, как перестать быть роботом. Но хочешь, чтобы научили чисто, стерильно, без последствий. Так не бывает. Она смотрела на него, и гнев в её глазах стал замещаться чем-то другим — усталой, горькой обречённостью. —А что... что будет за последствия? — спросила она тихо, почти не надеясь на ответ. Он отвёл взгляд, потёр переносицу. —Последствия... — он вздохнул. — Ты перестанешь бояться. И начнёшь чувствовать. И это, возможно, будет больно. Потому что чувствовать — это не только про то, что приятно. Это про всё. И ты уже начала. Спрашиваешь, что будет, если применить твои новые навыки на чём-то большем, чем леденец? Будет... власть. Над собой. И над тем, кто это позволит. И это опасно. Для тебя в первую очередь. Он сказал это без насмешки, серьёзно. И это испугало её больше любой похабщины. Она отступила на шаг. —Мне пора, — сказала она автоматически, повернулась и пошла к кассе, не оглядываясь. Он не стал её удерживать. Смотрел, как она расплачивается, как берёт свой чек, как выходит на улицу, не взяв свою бутылку воды. Она её забыла на полке. Он подошёл, взял бутылку. Она была тёплой от её рук. Он постоял, подумал, потом пошёл платить за своё, прихватив и её воду. На улице её уже не было видно. Он пошёл в сторону её дома, не догоняя. Знал, что не пойдёт сейчас. Но положил бутылку на крышку её почтового ящика в подъезде. Пусть найдёт. --- Дома Ён долго стояла под душем. Вода была прохладной, но она не могла смыть с кожи чувство его близости, звук его голоса, говорившего о «длинном и твёрдом». Её руки сами потянулись вниз, но она остановила их, сжала в кулаки. «Власть», — прошептала она в шум воды. «И это опасно». Он был прав. Она боялась не его, не физиологии. Она боялась потерять контроль. А он предлагал ей взять контроль по-новому — через отказ от него в какой-то момент. Она вышла из душа, завернулась в полотенце. На кухонном столе лежал забытый чупа-чупс. Она взяла его, развернула. Поднесла к губам. И вдруг представила не его палец, а нечто иное. То, о чём он говорил с такой отвратительной прямотой. Её губы сжались на палочке. Она зажмурилась, представила не вкус, а действие. Широко открыть рот. Принять. Обхватить губами. Продвинуться глубже... Её тело отозвалось мгновенной, стыдной волной тепла. Она отшвырнула леденец, как обожглась. Она стояла, дрожа, понимая, что мысленный эксперимент уже пошёл дальше, чем она рассчитывала. Он победил. Не потому, что заставил. А потому, что поселил в её голове картинку. И её собственное воображение, разбуженное им, делало остальное. Она подошла к окну, прижалась лбом к стеклу. Где-то в этом городе был он. Демон, который учил её быть человеком самыми грязными, самыми неудобными методами. И она, учёный, боящийся заражения, уже была заражена. Вирусом его слов, его взгляда, его... обещания власти через саморазрушение. Она не знала, что делать дальше. Но знала, что не сможет просто забыть. Не сможет вернуться к тому, что было до лифта. До его голоса в темноте. Потому что у неё теперь была новая, самая сложная исследовательская задача: она сама. И её главный инструмент — не скальпель, а собственное, предавшее её тело, которое теперь хотело уроков не на пальцах.