strange family

Он не был удивлён, когда через два дня, ближе к полуночи, в его дверь постучали. Стук был нерешительный, почти случайный, будто кто-то ошибся дверью. Мунджо открыл. Она стояла на площадке, съёжившись в своём тёмном плаще, хотя на улице было не холодно. Лицо застывшее, взгляд упёрся куда-то ему в грудь, не в силах подняться выше. — Я... я пришла, — выдохнула она. И сразу поправилась, вернув себе тень контроля: — За дополнительными данными. Мунджо молча отступил, пропуская её. Комната казалась ещё более убогой под её пристальным, но избегающим взглядом. Она не села, стояла посреди комнаты, сжимая руки перед собой. Без своей сумочки. Без леденца. Совсем безоружная. — Какими данными? — спросил он, оставаясь у двери, наблюдая, как она напряжена. Она сглотнула, и это движение было таким человеческим, таким уязвимым, что у него что-то кольнуло внутри. —Ты говорил... о разнице. Между... — она замолчала, губы её задрожали. — Между сосанием леденца и... другим. Я хочу... понять. — Понять или почувствовать? — его голос прозвучал мягче, чем он планировал. — Это... взаимосвязано, — она выдавила, наконец подняв на него глаза. В них был не научный интерес, а почти детская, жалкая растерянность. Она ненавидела себя за эту слабость, это было написано на её лице. — Мне нужно эмпирическое подтверждение. Мунджо вздохнул. Он хотел её донять, разозлить, сбить с толку — но не довести до этого. До состояния загнанного зверька, который сам приполз к охотнику, потому что больше не знает, куда бежать. — Эмпирическое, — повторил он беззвучно. Подошёл ближе, но не слишком. — Хорошо. Урок номер один. Никакого раздевания. Никаких... всего этого. — Он махнул рукой, обозначая интимность, которая висела в воздухе. — Только то, о чём я говорил. Она кивнула, слишком быстро, с облегчением. Мысль о том, чтобы снова обнажиться перед ним — уже не в темноте лифта, а здесь, под жёстким светом лампы — видимо, вселяла в неё животный ужас. — Садись, — он кивнул на единственный стул у стола. Она послушно села, прямая как палка. Он придвинул к ней другой, дешёвый пластиковый стул, и сел напротив. Их колени почти касались. — Дай свою руку, — сказал он. Она непонимающе посмотрела на него, но медленно протянула правую руку. Рука была холодной, тонкие пальцы слегка дрожали. Он взял её руку не в свою. Он просто повернул её ладонью вверх и поднёс к своему лицу. Она замерла, затаив дыхание. — Смотри, — тихо сказал он и коснулся её указательным пальцем своих губ. Сначала просто прикоснулся. Потом провёл подушечкой по нижней губе. — Это просто кожа. Тёплая. Чувствуешь? Она кивнула, не в силах вымолвить слово. — А теперь, — он приоткрыл рот и взял кончик её пальца в рот. Не глубоко. Просто обхватил его губами. Он чувствовал, как она вздрагивает. — Вот. Это уже другое. Это влажно. И есть давление. Понимаешь разницу? Между прикосновением и... этим? — Да, — прошептала она. Глаза её были прикованы к его губам, обхватившим её палец. Он отпустил палец, вынул его. На нём блестела слюна. —Это основа. Теперь... язык. Он снова взял её палец, на этот раз провёл по нему кончиком своего языка, от основания к кончику. Медленно. Она аж подпрыгнула на стуле. —Он... шершавый, — выдавила она. —И тёплый, — добавил он. — И он может двигаться. Вот так. Он повторил, но уже обвивая её палец языком, имитируя те самые движения, о которых говорил с такой похабной откровенностью. Её дыхание участилось. Она смотрела, заворожённая, как её собственный палец исчезает в его рту, как работают его скулы. — Это... технология, — пробормотала она, и в голосе её прозвучало что-то вроде болезненного восхищения. — Не технология, — поправил он, выпуская её палец. Он был весь мокрый. — Это просто тело. Моё тело делает это с твоим. Всё. Больше никакой магии. Он откинулся на стуле. Его собственная кровь гудела в висках. Видеть её такой — смущённой, дрожащей, с мокрым пальцем и горящими от стыда и любопытства глазами — было сильнейшим афродизиаком. Ему хотелось сорвать с неё этот плащ, положить на матрас и закончить урок так, как она, наверное, боялась больше всего. Но в её взгляде была та самая жалкая, невыносимая просьба — не ломать её совсем. Не торопить. — Теперь ты, — сказал он, и голос его слегка охрип. Она испуганно отпрянула. — Я? —Ты хотела понять разницу. Одних теоретических объяснений мало. Нужна практика. На мне. Она смотрела на него, как кролик на удава. Потом её взгляд упал на его руки. Он положил их на колени ладонями вверх. Предложение было очевидным. Она медленно, будто двигаясь под водой, протянула руку. Её пальцы зависли над его ладонью. Она боялась. Не его. А того, что произойдёт с ней, когда она это сделает. — Можно... не на губы? — тихо попросила она. —Можно на руку. Для начала. Она наклонилась. Её чёрные волосы упали на лицо. Она прикоснулась губами к его ладони, к выступу у основания большого пальца. Сухой, робкий, невинный поцелуй. Он сдержал усмешку. — А теперь... попробуй, как я. Сделай губы мягче. И... используй язык. Совсем чуть-чуть. Она зажмурилась, словто готовясь к уколу. Снова прикоснулась губами, на этот раз позволив им стать мягче. Потом, едва заметно, кончик её языка коснулся его кожи. Быстро, как ящерица, и она тут же отдернулась. — Ну? — спросил он. —Ты... ты солёный, — сказала она, открыв глаза. —Это пот. Человеческий. Твой тоже такой, если что. Она, будто загипнотизированная, снова наклонилась. На этот раз её язык скользнул по его ладони медленнее, уже сознательно. Она изучала ощущение. Он наблюдал, как её брови сдвинулись в привычной сосредоточенной гримасе, но теперь это было сосредоточение на текстуре его кожи, на вкусе. — Странно, — прошептала она, не отрываясь. — Это не похоже ни на что. Ни на леденец, ни на... что-либо ещё. — Потому что это живой человек, а не конфета, — сказал он, и его голос сорвался, когда она, увлекшись, невольно обхватила его большой палец губами и сделала нечто среднее между сосанием и исследованием. Она услышала этот срыв в его голосе и замерла. Подняла на него глаза. Она увидела, как напряглась его челюсть, как кадык дрогнул. Она не была дурой. Она видела возбуждение. И это её не испугало. Это... заинтересовало. По-новому. Она медленно отпустила его палец. —И... всё? — спросила она, но вопрос был не о конце урока. А о том, что дальше. Дальше, где разница между теорией и практикой становилась пропастью, в которую она боялась смотреть. — Для сегодня — всё, — сказал он, отводя взгляд и вставая. Ему нужно было расстояние. Иначе он не выдержит этой нелепой, душераздирающей игры. — Ты получила свои эмпирические данные. Ладонь и палец — не то же самое, что... другие места. Но принцип один. Она тоже встала. Стояла, глядя на свои руки, потом на него. —Это было... не так страшно, как я думала, — призналась она. —Потому что я не стал тебя пугать, — отрезал он, закуривая у окна, чтобы чем-то занять дрожащие руки. — Хотя мог бы. Она подошла к двери. Остановилась. —Спасибо, — сказала она, и это прозвучало настолько неестественно и искренне, что у него сердце сжалось. — За... умеренность. Он не обернулся, только кивнул, выпуская дым в стекло. Дверь тихо закрылась. Он остался один в комнате, где пахло её страхом, её наивным любопытством и чем-то невероятно горьким. Он хотел её развратить, а вместо этого чувствовал себя подлецом, который воспользовался чьей-то беспомощностью. Даже если она сама приползла. Ён шла по тёмной улице, засунув руки в карманы. Правую руку она сжимала в кулак, словто пытаясь удержать на коже то странное, тёплое, влажное ощущение. Его вкус. Его реакцию. Она не получила того урока, которого боялась. Он проявил... снисхождение. И это было хуже любой похабщины. Потому что это значило, что он видел её страх. Видел её жалкость. И всё равно... помог. Пусть и таким извращённым способом. Она остановилась у подъезда, прижалась лбом к холодному бетону. Тело её не горело, как тогда в лифте. Оно было спокойным. Но внутри, в самой глубине, куда не добирался ни один скальпель, щемило что-то новое. Не желание. Не стыд. Что-то вроде... признательности. И это чувство было самым опасным из всех, потому что оно не имело никакого отношения к науке. Оно было чисто человеческим. И поэтому совершенно непонятным.