strange family

Две ночи подряд Мунджо не появлялся на своём балконе. Он вёл дела в другом районе, сознательно избегая того переулка. В голове стоял гул — не от работы, а от того, что произошло в лифте. Он слышал каждый её сдавленный вздох, каждый шорох одежды. И этот последний, оборванный крик, который она попыталась подавить. Это было сильнее, чем он рассчитывал. Он хотел её разозлить, сбить с толку, но не... довести до такого. Не стать свидетелем её личного, невероятно интимного падения. Это оставляло странный привкус — смесь триумфа и какой-то острой, незнакомой ответственности. На третью ночь он всё же вышел на балкон. Сигарета горела в пальцах сама по себе. И почти сразу, как по вызову, внизу в полосе света появилась она. Не стояла. Сидела на краю бетонного бордюра, поджав колени. В руке не было леденца. Она просто сидела, уставившись в асфальт. Он смотрел на неё сверху. На её ссутулившиеся плечи, на чёрные волосы, выбившиеся из хвоста. Она выглядела... потерянной. Не безумной. Не холодной. Потерянной. — Эй, — не выдержал он, и голос его прозвучал хриплее обычного. Она медленно подняла голову. Лицо в свете фонаря было бледным, глаза огромными. Она смотрела на него, не моргая. Потом встала, отряхнула штаны. Сделала шаг назад, в тень. — Я ухожу, — сказала она, но не двинулась с места. Сказала это ему, или себе — было непонятно. — Куда? — спросил он, хотя ему-то какое дело. — Не знаю. Просто... ухожу. Отсюда. — Она провела рукой по лицу. — Данные... не сходятся. Я не могу их обработать. Он понял. Она не могла обработать то. Что случилось. Что она позволила случиться. —Данные всегда врут, если не нравятся, — бросил он, делая затяжку. —Это не данные врут! Это я... — она замолчала, сжала кулаки. — Я нарушила протокол. Внесла в эксперимент неконтролируемую переменную. Себя. Он рассмеялся коротко и резко. —Боже, да ты как ребёнок. Протокол. Ты себя трогаешь в тёмном лифте под мои похабные подсказки — и ты называешь это «нарушением протокола»? Да это просто жизнь, чёрт возьми! Грязная, неудобная и без всяких протоколов! Она вздрогнула от его тона, но не отпрянула. —Для меня это не «просто»! Для меня всё должно иметь объяснение, структуру! А это... это был хаос. Чистый хаос. И я... я его хотела. До самого конца. Последние слова она выкрикнула почти шёпотом, но с такой силой, что они долетели до него чёткими и острыми. Он помолчал, тушил сигарету о решётку. —Ну и что? Хотела и получила. Теперь сидишь и ноешь, что получила именно то, что хотела. Логика у тебя, как у рака. — Я не ною! — в её голосе прорвалась настоящая, кипящая злость. Она вышла на свет снова, лицо искажено неподдельной яростью. — Я пытаюсь понять! Почему это сработало? Почему твой голос, твои... твои грязные слова сработали, когда все мои попытки, все мои расчёты давали нулевой результат?! Что в тебе такого особенного, демон? Ты что, вшил мне какой-то триггер?! Он смотрел на неё, на эту маленькую, взъерошенную фурию в тени, и что-то в нём ёкнуло. Не жалость. Признание. Она билась в ту же самую ловушку, что и он — пыталась рационально объяснить то, что рациональному объяснению не поддавалось. — Особенного? — он перегнулся через перила, глядя на неё сверху вниз. — Да ничего во мне особенного, детка. Я просто первый, кто поговорил с тобой не как с прибором, а как с женщиной. Пусть и с помощью мата и похабщины. Твой «субстрат», видимо, только на такой язык и отзывается. — Это унизительно, — прошипела она. —Ага, а сидеть в луже собственных слёз и не понимать, что с тобой происходит — это сильно поднимает самооценку? Она задохнулась от ярости. Казалось, сейчас взорвётся. Потом резко повернулась, чтобы уйти. Но он не дал. — И кстати, о твоих «сосательных движениях», — бросил он ей вдогонку, и его голос приобрёл знакомую, наглую, похабную окраску. — Теперь-то ты хоть поняла разницу? Между тем, чтобы сосать леденец для «концентрации»... и тем, чтобы хотеть сосать что-то ещё, потому что тело горит и требует, а в голове один сплошной белый шум? Потому что первое — это детские игры. А второе... второе уже гораздо ближе к тому, что ты в лифте испытала. Только в тысячу раз интенсивнее. Она застыла как вкопанная. Спина её напряглась, плечи поднялись. Он видел, как красные пятна выступили на её шее даже в полумраке. — Замолчи, — сказала она тихо, но так, что по его коже пробежали мурашки. —Не замолчу. Ты сама спросила, что особенного. Я объясняю. Ты десятилетиями тренировала свой рот только на леденцах. А он, между прочим, может гораздо больше. Может заставить забыть все твои протоколы, если найдёт, на чём попрактиковаться. И судя по твоей реакции, твой «биологический субстрат» только и ждёт, чтобы наконец-то перейти от теории к практике. Она обернулась. Лицо было искажено такой смесью ярости, стыда и... жгучего, неотрицаемого любопытства, что он на миг потерял дар речи. Она подошла прямо под его балкон, закинула голову. Глаза горели во тьме. — Ты думаешь, ты всё знаешь? — её голос дрожал. — Ты думаешь, твои грязные намёки и твой... твой голос в темноте дают тебе право разбирать меня на части?! —Да! — рявкнул он в ответ, перевешиваясь через перила так, что казалось, вот-вот упадёт. — Потому что ты сама просишь! Ты своим видом, своей «логикой», своим дурацким чупа-чупсом кричишь об этом! Ты как ребёнок, который нашёл гранату и играет с ней, потому что не понимает, как она взрывается! Я просто показываю тебе чеку! Они замерли, тяжело дыша, глядя друг на друга через несколько метров ночного воздуха, насыщенного взаимными обвинениями и чем-то ещё, густым и опасным. — Хочешь, я научу тебя по-настоящему? — выдохнул он, уже почти шёпотом, но она услышала. — Не в лифте. Не по ту сторону двери. Не словами. Покажу, что бывает, когда «сосательные движения» применяются по назначению. И чем это кончается. Она не ответила. Простояла ещё несколько секунд, потом резко развернулась и почти побежала в темноту. Но не в сторону своего дома. Куда-то ещё. Мунджо откинулся назад, прислонился к стене. Руки дрожали. Он провёл ладонью по лицу. Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт. Он зашёл слишком далеко. Или как раз достаточно далеко. Он не знал, придёт ли она. Но впервые за долгие годы ему было интересно, что будет завтра. Не из-за работы. Не из-за приказов. А из-за неё. Из-за этой сумасшедшей, чудной, невыносимой девчонки, которая боялась собственного тела больше, чем ада. А в своей лаборатории Ён не бежала. Она шла быстрым, чётким шагом, сжимая в кармане кулаки. В ушах гудели его слова. «Покажу, что бывает... Чем это кончается.» Она зашла в пустую комнату, включила яркий свет. Подошла к холодильнику с образцами. Посмотрела на своё отражение в стеклянной дверце: растрёпанная, с горящими глазами, с губами, припухшими от того, что она их кусала. Она открыла дверцу. Холодный воздух ударил в лицо. Она взяла один из контейнеров — с тем самым, неинтересным сердцем жадного бухгалтера. Держала его в руках, ощущая холод пластика. Потом медленно, очень медленно, поднесла его к губам. Не чтобы поцеловать. Чтобы почувствовать холод на коже, который должен был погасить внутренний пожар. Не погасил. Она уронила контейнер обратно, захлопнула дверцу. Прижалась лбом к холодному стеклу. Тело вспоминало всё: темноту, его голос, ту всепоглощающую разрядку. Он предлагал урок. Практическое занятие. От которого, она знала, уже не будет пути назад. От которого её протоколы сгорят дотла. И самое ужасное было в том, что её рука снова потянулась вниз, к тому месту, где уже собиралось знакомое, предательское тепло. Не чтобы экспериментировать. Чтобы вспомнить. И она понимала, что уже проиграла. Потому что захотела не просто данных. Она захотела повторения. И учителя.