strange family

В доме Ён лифт был древним, капризным существом, которое часто застревало между этажами. Обычно она это предвидела и пользовалась лестницей. Но сегодня её руки были заняты двумя тяжёлыми коробками со стерильными контейнерами, а Андрей был на другом конце города за сухим льдом. Она вошла в кабину, мысленно рассчитывая вероятность успешного подъёма как 78%. Лифт содрогнулся, поднялся на два этажа и с грохотом остановился. Свет моргнул и погас, оставив её в кромешной тьме, если бы не тусклый аварийный фонарь где-то сверху. Ён вздохнула. Не предвидела. Коэффициент ошибки. Она осторожно поставила коробки на пол и уже полезла в карман за телефоном, чтобы позвонить аварийной службе, как вдруг снаружи, сквозь толстую дверь, донёсся знакомый голос. — Эй, там кто есть? Судя по стуку, не привидение. Мунджо.Он шёл по лестнице, видимо, навещая какого-то несчастного грешника в этом же доме. Она постучала в дверь в ответ. — Здесь. Лифт сломался. —Повезло, — послышалось снаружи. Послышались шаги, он подошёл вплотную к двери. — Без света? —Аварийное освещение функционирует на 40% мощности. Я не пострадала. —Коробки с кишками целы? Она поморщилась в темноте.— Стерильные контейнеры. Целы. Наступила пауза. Потом скрипнула механическая дверь лифтовой шахты на его уровне. Он, видимо, заглянул внутрь. —Темнота. Как в твоей душе, — пошутил он. —У меня нет души. Есть сознание и биологический субстрат, — автоматически поправила она, прислонившись к стенке. —Ага, субстрат, — его голос прозвучал ближе. Он, кажется, сел на пол снаружи, спиной к двери. — Ну, развлекайся как можешь. Службу вызвал, но они тут, говорят, только к утру едут. Она молча скользнула вниз по стенке, тоже садясь на пол. Коробки рядом. Тишина и полумрак сгущались. —Чем занимаешься? — спросил он через некоторое время. —Анализирую причины поломки. Вероятно, износ тросового механизма. —Скучно. В такой темноте обычно... другие мысли в голову лезут. Она почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Он снова начинал. —Какие, например? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. —Ну... — он задумался. — Вот ты вся такая... правильная. Всё по науке. А в темноте-то, одна, наверное, и пробовала чего? Сама с собой? Просто... изучить реакцию своего «биологического субстрата»? Она замерла. В горле пересохло. Как он... Он не мог знать. Это было её самым тщательно скрываемым, абсолютно ненаучным и потому позорным экспериментом. Несколько неудачных, механических попыток в разные периоды жизни, которые не принесли ничего, кроме смутного раздражения и чувства потраченного впустую времени. Никакого «удовольствия», о котором столько говорили в литературе и фильмах. Только подтверждение, что её нервная система, видимо, лишена некоторых «неэффективных» модуляторов. — Это... не твоё дело, — выдавила она, и голос прозвучал хрипло. —Ага, значит, пробовала, — он с удовлетворением констатировал. — И что, наука победила? Или «субстрат» выдал что-то интересное? — Ничего он не выдал! — выпалила она, и тут же с ужасом осознала, что сказала это слишком громко и слишком по-человечески. С досадой. Почти с обидой. — То есть... это физиологически неэффективный процесс для моего типа нервной организации. Пустая трата времени и энергии. Снаружи он тихо рассмеялся. Не злорадно. С каким-то... пониманием. —Ну, значит, не тем пробовала. Или не так. Может, не с тем настроем. Там, говорят, фантазия нужна. А у тебя с ней, я смотрю, туго. Всё по учебнику. — Фантазия — это хаотичная активность нейронов, — пробормотала она, прижимаясь лбом к холодному металлу двери. — Она мешает концентрации. —А кто сказал, что в этом деле нужно концентрироваться? — его голос прозвучал прямо у щели в двери, тихо и интимно. — Тут, наоборот, надо расслабиться и... отпустить. Позволить «субстрату» пошуметь. Она закрыла глаза. Его слова, низкие, чуть хриплые, вибрировали в темноте, нащупывая какие-то давно заблокированные пути в её мозгу. —И как это... «отпустить»? — прошептала она, сама не веря, что спрашивает. Он засмеялся снова, мягче. —Вот видишь, спросила. А учебника нет. Придётся импровизировать. Для начала — перестать думать, что ты делаешь лабораторную работу. Представь, что ты... не ты. А кто-то другой. Кто может себе позволить быть глупым. Неряшливым. И получать от этого кайф просто так, безо всякой пользы. Она слушала, затаив дыхание. Это было страшнее любого ножа. Это было вторжение в самую сердцевину её защищённой крепости. Он предлагал не действие, а состояние. Бесполезное. Иррациональное. —Я не могу, — честно сказала она. —Потому что не пробовала по-настоящему, — так же тихо ответил он. — Это невозможно, — прошептала она, но её протест уже был слабее. В темноте, в этой металлической ловушке, все её барьеры казались хрупкими. — Возможно всё. Ты просто боишься испорчить чистоту эксперимента, — он помолчал, и ей послышалось, как он снаружи прислонился к двери, чтобы быть ближе. — Ладно, профессор. Следуй инструкциям. Для чистоты научного метода. Она замерла, слушая. Сердце застучало где-то в висках, сбивая привычный, ровный ритм. — Первое: отодвинь свои коробки. Чтобы не мешали. И сядь поудобнее. Не как на лекции. Она молча, послушно, отпихнула стерильные контейнеры в угол. Опустилась на пол, скрестив ноги. Плащ шуршал. — Второе: закрой глаза. И перестань думать, что я тут. Думай, что это... голос в твоей голове. Твоя собственная, запретная мысль. Она зажмурилась. Темнота стала абсолютной. Остались только его слова, низкие, вибрирующие сквозь металл. — Теперь положи руку на шею. Не измеряй пульс. Просто почувствуй кожу. Она тёплая, да? Её пальцы, холодные от страха, коснулись собственной шеи. Действительно, тёплая. Там под кожей стучала кровь. Биологический субстрат. — Хорошо, — его голос стал тише, будто он тоже погрузился в этот странный ритуал. — Теперь медленно веди пальцами вниз. К ключице. Чувствуешь, как кость под кожей? Это твоя опора. А теперь дальше... к тому месту, где начинается грудь. Она вздрогнула, но рука, будто отрезанная от сознания, уже скользила вниз по тёплому хлопку свитера. Её собственное дыхание стало громче в тишине кабины. — Не торопись, — прошептал он, словно чувствуя её панику. — Ты не на соревновании. Ты просто... исследуешь новую территорию. Свою. Ты ведь никогда не прикасалась к себе просто так, да? Не с целью помыться или одеться? Она покачала головой, забыв, что он не видит. Пальцы дрожали, когда нашли мягкий изгиб под тканью. Тело отозвалось странным, глухим толчком где-то глубоко внутри. — Вот видишь, — его голос прозвучал с одобрением, от которого по её спине пробежали мурашки. — «Субстрат» живой. Теперь... представь, что это не твоя рука. А чья-то чужая. Та, что тебе... интересна. Та, от которой тебе не по себе, но хочется посмотреть, что будет. В голове у неё вспыхнул образ. Длинные чёрные волосы, собранные в хвост. Острые скулы. Насмешливый взгляд. Его рука. Большая, с грубыми костяшками, но та, что аккуратно держала сигарету... Она вжалась в стену, губы сами собой приоткрылись от шока. Это было вторжение. Но оно шло изнутри. — Не бойся, — сказал он, будто читая её мысли. — Это твоя фантазия. Твоя. Её не нужно никому сдавать на проверку. Просто позволь ей быть. И позволь руке... сделать то, что хочет эта фантазия. Её собственная ладонь, всё ещё дрожа, прижалась к груди сильнее, через ткань. Пальцы непроизвольно сжались, и она почувствовала знакомое, но всегда игнорируемое напряжение в соске. Простой нервный импульс. Но сегодня... сегодня он пришёл вместе с его голосом и этим запретным образом. И импульс превратился во что-то большее. В тёплый, стыдный, но неотразимо притягательный поток. Она издала звук — короткий, задыхающийся вздох, который тут же попыталась подавить. — Слышу, — тихо сказал он снаружи, и в его голосе не было насмешки. Было что-то тяжёлое, тёплое. — Значит, работает. Не останавливайся. Дальше. Пусть рука идёт туда, где тело просит тепла. Где становится... тесно от этой новой информации. Её рука поползла вниз по животу, цепляясь за складки плаща и свитера. Ум кричал о неэффективности, о потере контроля, но тело, это предательское тело, горело и тянуло ладонь ниже, к тому месту, где собиралось странное, пульсирующее тепло. Она никогда не позволяла себе это. Никогда. Это было вне её понимания. — Мунджо... — вырвалось у неё, голос был хриплым, чужим. —Я здесь, — отозвался он, и это прозвучало как клятва. Как разрешение. — Я никуда не уйду. Делай что хочешь. Это твоя тёмная комната. Твои правила. Её пальцы нашли пояс штанов, проскользнули под него. Ткань была грубой, но кожа под ней — невероятно чувствительной, горячей. Она задержала дыхание, когда кончики пальцев коснулись тёплой, влажной ткани нижнего белья. Этого не должно было быть. Это была аномалия. Сбой системы. — Не думай, — настойчиво прошептал он. Его дыхание, кажется, тоже участилось, его было слышно даже сквозь дверь. — Просто чувствуй. Что происходит там, внизу? Напряжение? Пульсация? — Да... — прошептала она, и это было похоже на признание в самом страшном преступлении. — Тепло. И... будто что-то сжимается и разжимается. Само по себе. — Это оно и есть, — его голос стал грубее. — Твой «субстрат» наконец-то до тебя достучался. Теперь дай ему то, что он просит. Не сильно. Мягко. Кончиками пальцев. Представь, что это... я дотрагиваюсь до тебя. Вот так. Она закусила губу, чтобы не застонать, когда её собственные прикосновения, направляемые его словами, обрели цель. Неумелые, робкие круги сквозь ткань. Но каждый из них отзывался глухим, ярким толчком где-то в самом нутре. Это не было похоже на те неудачные, механические попытки. Это было... живое. Ошеломляющее. Её тело выгибалось само, без её команды, ища большего давления. — Вот так, — он дышал в такт её тихим, прерывистым всхлипам. — Видишь, ты можешь. Ты можешь чувствовать. Просто нужно было... правильное руководство. Правильный голос в темноте. Её движения стали увереннее, отчаяннее. Тёмное, сладкое напряжение копилось внизу живота, с каждым движением становясь всё нестерпимее. Она забыла, где находится. Забыла про коробки, про лифт, про всё. Была только тьма, его голос, жар между ног и дикое, незнакомое желание, чтобы это никогда не кончалось, и чтобы кончилось прямо сейчас. — Я не... я не знаю, что дальше, — выдохнула она, и в голосе её была настоящая, детская растерянность. —Ничего не надо знать, — сказал он, и его голос был очень близко, будто губы касались двери. — Просто продолжай. И позволь этому случиться. Разреши себе. Разреши. Это слово стало последним толчком. Что-то внутри оборвалось, и волна горячей, ослепляющей разрядки накрыла её с головой. Она вскрикнула — тихо, сдавленно, и прижала ладонь ко рту, но тело выгнулось в немом рывке, сотрясаясь от непривычных, захлёстывающих спазмов. Они были сильнее, ярче, реальнее всего, что она когда-либо испытывала. Потом наступила тишина. Тяжёлая, звонкая, наполненная только её прерывистым дыханием. Снаружи тоже было тихо. Потом он сказал, очень мягко: —Ну что, профессор? Получились какие-нибудь данные? В этот момент свет в лифте мигнул и загорелся. Мотор с грохотом ожил, и кабина дёрнулась, поползла вверх. Ён отшатнулась от стены, как ошпаренная. Быстро, дрожащими руками, поправила одежду, смахнула мокрые от слёз (когда она успела заплакать?) ресницы. Лицо горело огнём. Дверь открылась на её этаже. В пустом коридоре никого не было. Он исчез, как призрак, оставив только смятую, влажную от её дыхания и слёз ткань на внутренней стороне её брюк и дикое, пугающее знание в каждой клетке тела. Она вытащила коробки на автомате, ноги почти не слушались. В квартире она заперлась, прислонилась к двери спиной и медленно сползла на пол. Тело ещё пульсировало отголосками. Ум лихорадочно пытался всё проанализировать, классифицировать, но раз за разом натыкался на обрывки ощущений: его голос, темнота, собственная дрожь, тот сокрушительный, немыслимый пик. Это было не просто «удовольствие». Это было землетрясение. Разрушение. И на руинах её старых представлений о себе что-то новое, дикое и абсолютно неконтролируемое поднимало голову. Она посмотрела на свои пальцы — те самые, что только что... Она сжала их в кулак. «Правильное руководство», — прошептала она в пустоту. «Правильный голос». Это было хуже любой угрозы. Хуже любого приказа сверху. Потому что это исходило от неё самой. И он, этот невыносимый демон, был единственным, кто знал дорогу в эту тёмную комнату её собственной души.