strange family

Воздух в кабинете начальства в аду пахнет не серой и жаром, как думают многие, а пылью старых папок, дешёвым кофе и вечным недовольством. Мунджо стоял перед массивным столом, за которым сидел Астарот — не в облике ужасающего монстра, а в виде уставшего менеджера среднего звена в помятой рубашке. Эффектнее, но куда противнее.

«Колебания усиливаются, — говорил Астарот, не глядя на Мунджо, листая отчёт на планшете. — Эта… исследовательница. Она не просто нарушает баланс. Она создаёт прецедент. Незаконное удержание, консервация субстанций, подлежащих немедленной рециркуляции. Верхние тоже ворчат. Их раздражает сама идея систематизации. Хаос им милее, но когда хаосом начинает управлять человек…» Он отложил планшет и, наконец, посмотрел на Мунджо. В его глазах не было гнева. Лишь усталая необходимость выполнить квартальный план. «Она стала аномалией,Мунджо-сси. Аномалии подлежат устранению. Чисто, быстро. Желательно, до того как её «архив» привлечёт чьё-то ещё, более пристальное внимание. Ты уже в курсе дела. Закрой его». Мунджо молчал. В голове, вопреки воле, всплывали образы: стерильный свет, чёрные волосы под шапочкой, спокойный голос, говоривший о «паттернах порочности». И холодильник, тихо гудящий в углу. «Она не просто маньяк, — произнёс он наконец, и его собственный голос показался ему отстранённым. — У неё есть метод. Система». «Тем хуже, — вздохнул Астарот. — Сумасшедших с ножом — пруд пруди. Они — расходный материал. Но сумасшедший с методологией, лабораторией и… что у неё там, русским помощником? Это уже угроза процессу. Это — бюрократия. А мы терпеть не можем чужую бюрократию. Разберись». Приказ был отдан. Не в виде огненной скрижали, а как поручение о закрытии проблемного аккаунта. Отказ даже не рассматривался. --- Ночь в Йодогаве была особенно беспросветной. Мунджо не пошёл к хостелу сразу. Он брёл по крышам, курил, смотрел на городские огни, которые с этой высоты напоминали рассыпанные угли в пепельнице мира. Убрать её. Демонстративно, чтобы отбить охоту у других. Просто ещё одна работа. Но что-то застревало в сознании, как заноза. Не жалость. У демонов нет такой роскоши. Скорее… нецелесообразность. Как если бы археолог, нашедший уникальную глиняную табличку, получил приказ разбить её молотком, потому что она не влезала в музейный каталог. Он всё же оказался у «Хостела Ён». Свет в окне кухни-лаборатории горел. Он видел её силуэт за столом, склонившийся над микроскопом или журналом. Рядом — массивная тень Андрея. Мунджо спустился по пожарной лестнице и вошёл без стука. Запах хлорки и формалина ударил в нос, как всегда. В комнате было тихо. Босс Ён действительно сидела за столом, изучая через мощную лузу тонкий срез ткани, закреплённый на стекле. Андрей, стоя у раковины, что-то тихо говорил ей, его низкий голос звучал как отдалённый раскат грома. Мунджо уловил своё имя, произнесённое на непонятном языке, и слово «демон», звучавшее как «демон» же, но с твёрдым, чуждым окончанием. «…он стоит на крыше напротив уже двадцать минут. Наблюдает. Демон, но ведёт себя не как охотник. Сомневается?» — спросил Андрей, моя какой-то инструмент. Босс Ён не оторвалась от лупы. Её ответ на том же чужом языке прозвучал спокойно, почти монотонно. «Сомнение — это когнитивный диссонанс. У демонов его быть не должно по определению. Значит, это не сомнение. Это оценка целесообразности. Он получил приказ. Вероятно, об устранении. Сейчас взвешивает: выполнить приказ или… признать здесь большую ценность. Включи внешнее освещение, полное. Пусть подойдёт, если решился». Андрей кивнул, вытер руки и вышел в коридор. Через мгновение яркий белый свет залил не только комнату, но и площадку за окном, выхватив из темноты Мунджо, который всё ещё стоял в дверях. Он щурился от света, но не отводил взгляда. Он не понимал ни слова из их разговора, но тон, отсутствие паники, методичные действия — всё это говорило больше любых слов. Они его видели. Обсудили. И… включили свет. Как будто приглашая. Босс Ён наконец отложила лузу. Она повернулась на стуле, чтобы лицом к нему. В руке, как обычно, был чупа-чупс. Её лицо было бледным под холодным светом, глаза — двумя тёмными точками, фиксирующими объект наблюдения. «Ты получил приказ меня ликвидировать», — констатировала она. Не вопрос. Утверждение. Мунджо не стал отрицать. Он вошёл в комнату, позволив двери закрыться за его спиной. Гул холодильника снова заполнил тишину. «Это следует из твоей деятельности.Ты создаёшь проблемы для устоявшихся процессов». «Процессы неэффективны, — парировала она, облизывая леденец. Звук был отчётливым, почти вызывающим в этой стерильной тишине. — Они построены на инерции. Я предлагаю эволюцию. Ты демон. Ты должен понимать эффективность. Уничтожение уникальных данных — неэффективно». Андрей вернулся и встал у стены, занимая позицию, с которой мог бы перекрыть выход или нанести удар. Он молчал, его присутствие было весомым и угрожающим, но не агрессивным. Скорее, оборонительным. «Твои «данные» — это трупы и украденные души, — сказал Мунджо, но в его голосе не было прежней лёгкой насмешки. Была усталость. — Мне приказали убрать источник проблемы. Ты — источник». Босс Ён медленно встала. Она была невысокой, но её прямая осанка и абсолютная уверенность визуально делали её больше. «Нет.Я — исследователь проблемы. Источник — сама природа греха, которую вы, демоны, лишь пассивно эксплуатируете. Я же пытаюсь её понять на фундаментальном уровне. Уничтожение исследователя не устранит проблему. Оно лишь отложит её решение. И лишит… тебя самого интересного контракта в твоей, должно быть, очень долгой карьере». Она сделала шаг вперёд, сократив дистанцию. «Ты можешь выполнить приказ.Скорее всего, у тебя получится, — её взгляд скользнул в сторону Андрея, затем вернулся к Мунджо. — Но прежде чем решиться, ответь на один вопрос: что для демона страшнее — нарушить приказ или совершить акт бессмысленного, контрпродуктивного уничтожения? Первое — дисциплинарное взыскание. Второе… это профессиональное убожество». Она смотрела на него не с вызовом, а с холодным, аналитическим выжиданием. Как будто он был лабораторной крысой в лабиринте, и она ждала, какую дверь он выберет. Мунджо чувствовал тяжёлый взгляд Андрея на себе. Он слышал гул холодильника, хранящего «архив». Он видел перед собой это странное, чёрствое существо, которое боялось не смерти, а только прерывания работы. Сомнения? Нет. Демоны не сомневаются. Но внутри него шла холодная, безэмоциональная калькуляция. Цена выполнения приказа: устранение аномалии, одобрение начальства, возврат к рутине. Цена отказа: проблемы с Астаротом, возможно, санкции… но и сохранение этого странного, отвратительного, но уникального проекта. Проекта, который бросал вызов самой рутине. Он повернулся и взялся за ручку двери. «Твой архив,— произнёс он, глядя на рифлёную металлическую поверхность. — Он действительно может предсказывать?» «Не предсказывать, — поправила она, и в её голосе впервые прозвучал оттенок чего-то, почти похожего на азарт. — Моделировать. Предполагать с вероятностью выше статистической погрешности. Да». Мунджо открыл дверь. Холодный воздух коридора ворвался в стерильную кухню. «Я зайду через неделю.С деталями по одному делу. Сложному. Посмотрим, что твоя «модель» скажет о его физиологии. Если совпадёт с тем, что найдут потом на вскрытии… — он обернулся, встретившись с её взглядом. — Тогда, возможно, я смогу доказать начальству, что твоя деятельность — не помеха, а… инструмент с потенциальной окупаемостью». Он вышел, не дожидаясь ответа. Он нарушил приказ. Не отменил, но отложил. Внёс свою собственную переменную в уравнение. В лаборатории воцарилась тишина. Андрей первым нарушил её, заговорив на русском: «Он не выполнил приказ. Но и не присоединился. Опасная неопределённость». Босс Ён села обратно за стол, взяла в руки журнал. На её лице не было ни радости, ни облегчения. Лишь глубокая сосредоточенность. «Нет. Это идеальная определённость. Он сделал выбор в пользу данных. Значит, данные для него имеют ценность. А раз имеют ценность, то он теперь наш… пусть и невольный, союзник в борьбе с бюрократией, как своей, так и небесной. Внеси в журнал: «Объект 777. Этап наблюдения: завершён. Этап ограниченного сотрудничества: начат». Она открыла новый контейнер и снова взяла в руки скальпель, её движения были точны и безжалостны. Леденец, забытый на столе, медленно таял под ярким светом лампы. Игра только начиналась, и ставки в ней были выше, чем жизнь или смерть. Речь шла о знании. А для таких, как она — это была единственная валюта, имевшая смысл.