"Всё,я сдаюсь,больше не играю"(индустрия развлечений)

Неудивительно. За эти годы друзья Линь Цзыу постоянно сменялись в основном, это были актёры. С ними он поддерживал лишь внешние отношения: в профессии всегда есть пересечение интересов. Поужинать вместе пожалуйста, но открыть душу только Лу Чжэ. Во-первых, Лу Чжэ был с ним ещё до славы — когда Линь Цзыу был простым ассистентом-经纪人 (агентом). Тогда Линь Цзыу ещё не был знаменит, а Лу Чжэ лишь молодой агент без особых достижений. Но Лу Чжэ твёрдо верил: Линь Цзыу станет звездой. Даже когда сам Линь Цзыу сомневался в себе, Лу Чжэ не терял веры. Линь Цзыу был капризным, не умел общаться, чересчур высоко о себе думал. В самые бедные времена, даже оставшись без еды, он отказывался от ролей «нижнего сорта». Северные «попутчики» (北漂 — бэй пяо; люди, приехавшие покорять Пекин), красивые юноши и девушки, все мечтали пробиться в топ-1–2. Но путь к славе был мрачен и долог. Многие не выдерживали искушений: шли в содержанки к жирным, потным боссам, снимались в «фильмах третьего уровня» (三级片 — сань цзи пянь; эвфемизм для порнографии), работали в ночных клубах и KTV «принцессами» или «принцами», отдавая свои цветущие молодые тела увядающим старикам ради денег или шанса пробиться. Линь Цзыу тогда снимал квартиру с Лу Чжэ на окраине Пекина. Стены были тонкими по ночам слышались стоны любви, пьяные крики, драки и слёзы. Бэй Дао (北岛 — известный китайский поэт) сказал это верно: **«Всё это — звуки разрывающихся снов»**. В то время Линь Цзыу внешне молчал, но всё видел. Он знал: это Лу Чжэ бегал за съёмочными группами, унижался, улыбался и умолял: «Попробуйте Линь Цзыу! Дайте ему эту роль!» Линь Цзыу был горд до небес. Унизительная просьба, фальшивые улыбки, лесть — всё это было ему противно до глубины души. Это Лу Чжэ — «Болэ, готовый перенести позор под пахом» (胯/下之辱 — куа ся чжи жу; отсылка к исторической легенде о Хань Сине, который позволил себя оскорбить ради великой цели), — выбивал для него каждую подходящую роль, падая до самой земли. Один — горд, как зимняя слива. Другой — низок, как грязь. Потом слива зацвела. Все восхищались её красотой, но никто не замечал грязи у корней, что питала эти цветы. Но Линь Цзыу помнил. Помнил, кто уважал его гордость, когда он был никем. Кто помог осуществить его мечту. Он помнил, как однажды в метро услышал, как две девушки обсуждали сериал, в котором он снимался. Они упомянули его как противен его персонаж, как тошнит от самого актёра: плохая игра, уродливое лицо, хочется сразу переключать канал. Линь Цзыу помнил, как шёл домой, опустив голову, с красными глазами. А дома его ждал Лу Чжэ. Тот, устроив пьянку, чтобы выпросить для Линь Цзыу роль, вернулся пьяный, держась за дверной косяк, и, обняв унитаз, извергал всё, что съел. Перепачканный вином и рвотой, Лу Чжэ лежал у унитаза. Увидев Линь Цзыу, он, пьяный, улыбнулся и радостно воскликнул: — Цзыу! Ту роль, о которой ты мечтал… Я весь вечер уговаривал ту режиссёршу, сидел на семи-восьми застольях… Угадай, что? Я её выиграл! Четвёртый мужской персонаж! Доживёт до финала! Круто, да? В этот момент Линь Цзыу заплакал. Этот юноша с терминальной стадией «девственнического педантизма» и сильнейшей чистоплотностью упал на колени перед пьяным Лу Чжэ и, обнимая его — потного, вонючего, в рвотных массах, — зарыдал. — Прости, Лу Чжэ… Какой я чёрт возьми гордый? У меня нет права гордиться! Я… тебе так плохо… Лу Чжэ, пьяный в стельку, ничего не понял, только засмеялся в его объятиях — радостно, гордо, с глазами, полными света и надежды, — и бормотал: — Четвёртый мужской… Доживёт до финала… Я же говорил, что добьюсь… Два брата сидели в подвале: один — трезвый, другой — пьяный; один — плачущий, другой — смеющийся; один — скорбящий о своей беспомощности, другой — ликующий от победы. Образ того времени Линь Цзыу не забудет никогда. Сейчас он сидел за компьютером. Свет монитора падал на его изящное, холодное лицо — лицо, на которое миллионы людей готовы были молиться. Он смотрел на окошко чата, подписанное как «Маленький олень Бэмби» (小鹿斑比 — Сяо Лу Бань Би). Тот самый юноша, что когда-то унижался перед другими, теперь стал топ-агентом с состоянием в миллионы. Хотя Лу Чжэ уже устал быть агентом. Ему проще быть ассистентом Линь Цзыу. Ведь Линь Цзыу — это «дыня, которую он сам вырастил» (他种的瓜). Теперь она созрела и прибыль от неё позволила ему веселиться до конца дней. Линь Цзыу подумал немного, но тоска в груди не уходила. Хотя это и не работа, он решил написать ему. И вот Лу Чжэ, веселящийся в ночном клубе, получил уведомление в QQ: Линь Цзыу: Бэмби, чем занят? Лу Чжэ отставил бокал вина, одной рукой обнимал украинскую красотку, другой набирал: Подают девчонок. Место от Старика Цзяна. Приедешь? Линь Цзыу мгновенно ответил: Нет. Лу Чжэ закатил глаза, но тут же пришло новое сообщение: Мне нужно поговорить. Когда вернёшься? Приду к тебе. Лу Чжэ посмотрел на сообщение, потом на обворожительную украинку в своей руке, почесал затылок и написал: Не-а. Я обычно беру домой только красивых девчонок. Ты, конечно, красавец, но, увы, не девчонка. Линь Цзыу чуть не лопнул от злости. Он стиснул зубы, лицо его потемнело, и он яростно напечатал: Отлично! Не хочешь видеться завтра не приду в компанию! Написав, он скрестил руки и, сидя за компьютером, начал считать про себя: пять, четыре, три, два, один… Дзынь-дзынь-дзынь! Как только он досчитал до «один», его неформатный (непопсовый) звонок запел: Дзынь-дзынь-дзынь! Маленький ублюдок! Дзынь-дзынь-дзынь! Есть маленький ублюдок! Линь Цзыу невозмутимо взял трубку, растянул губы в лисью ухмылку и, довольный, облизнул губы: — Алло, Бэмби? Договариваемся, во сколько встречаемся? Лу Чжэ вернулся домой, пропахший алкоголем. Этот высокий, статный красавец всегда, и тогда, и сейчас, носил с собой запах вина. Тогда дешёвого, в трущобах. Сейчас дорогого, в элитном районе Сюйхуэй, Шанхай. Он вошёл, включил кондиционер, ослабил галстук и, не оборачиваясь, спросил: — Что выпьешь? Красного? Или «Байгань» (老白干儿 — лао байгань; крепкая китайская водка)? За ним вошёл босиком, в белых носках по холодному мрамору Линь Цзыу. — Просто воды. Мне ещё за руль. — Ага, — Лу Чжэ налил воду, открыл банку Nastro Azzurro и тяжело плюхнулся на диван, глядя на друга. — Вечером вытаскиваешь меня на откровенность… Неужели из-за твоей старшей сестры? — Откуда знаешь? Лу Чжэ закатил глаза: — Мы знакомы столько лет и я никогда не видел, чтобы ты ради какой-то девчонки столько дней пропадал. — Да просто нет съёмок, — оправдывался Линь Цзыу. — У тебя же скоро «Облепиха» в Синине! Выучил реплики? — Ещё нет. — Сценарий освоил? — Нет… — Актёров изучил? — ……… Увидев, что Линь Цзыу сдался, сгорбился и смотрел в пол, Лу Чжэ зловеще усмехнулся: — Всё бросил, исчез ни с того ни с сего ради девчонки! Линь Цзыу, неужели она колдунья? Линь Цзыу, как большой пёс, зарычал и спрятал лицо в ладонях, глядя сквозь пальцы: — Небеса никого не щадят! — Меня щадят, — легко парировал Лу Чжэ. — Я прохожу сквозь море цветов и ни капли румянца не оставляю. Свободен, как ветер! А ты учись у меня! — Брось, — сухо сказал Линь Цзыу. — Спасибо, но мне не хочется заразиться сифилисом. — Ты — редкостная особь в нашем шоу-бизнесе! — воскликнул Лу Чжэ. — Линь-дасяо, Линь-тёнван! Можно ли взять у вас интервью: когда вы начали так глупеть? Линь Цзыу, подперев подбородок, долго думал: — …Не знаю… Лу Чжэ прикрыл лицо ладонью: — Всё пропало. Линь Цзыу глупо улыбнулся и Лу Чжэ мысленно выругался, прикрыв глаза от этого зрелища. Выпив банку пива, Лу Чжэ поставил пустую тару на стол и, наконец, спросил: — Линь Цзыу, скажи мне честно: что в ней такого хорошего? Линь Цзыу долго думал, но в итоге покачал головой: — Не знаю. — Красивая? — Не знаю… — Сексуальная? — …Не знаю. — Фигура огонь? — Я… не знаю… Лу Чжэ не знал, смеяться или плакать: — Так что ты вообще знаешь? Линь Цзыу уставился на букет лилий у дивана. Его взгляд стал рассеянным, в глазах стоял дым времён, где мелькали образы прошлого. В том прошлом июльское солнце, раскалённый асфальт школьной площадки, звонок, шум подростков. Спокойствие и чистота, которых больше не будет в его жизни. Пылкие мечты и идеалы без единого пятна. В том прошлом Ло Сяо в белых кроссовках. Две нежные, сладкие ноги в белых носках как две ветви мёдового дерева в фарфоровой вазе. Эти ноги часто мелькали в его полусне перед кроватью в общежитии, соблазнительно покачиваясь. Это была старшая сестра, несущая завтрак. Героиня его юношеских грёз. Лу Чжэ теребил его: — Ну так что? Что ты знаешь? Линь Цзыу долго молчал, глядя на белые, спокойные лилии. Потом тихо сказал: — Я знаю… она хорошая. Он не мог подобрать слов. Когда описывал её, его речь будто откатывалась до первого класса. На самом деле, в голове у него было много мыслей, но ни одно слово не подходило. «Красивая», «дикая», «благородная», «нежная» всё это звучало холодно, как картинки на стене, подходящие для звёзд с экрана, усыпанных гримом А про Ло Сяо он мог думать только так: **Лапша с соусом. Сладкий лотос. Лепёшки на углях. Площадка. Общежитие. Дуньхуань. Летняя форма. Чистая привязанность. Юношеский гормон. Ужин в столовой.** Всё это — время, прожитое вместе. И перед другом он мог выразить всё лишь одной медленной, искренней фразой: — Я знаю… она хорошая. Лу Чжэ чуть с ума не сошёл. — Да ты что?! «Она хорошая»? Чем?! Она же не красавица! Рядом со звёздами просто серость! С твоей «золотой» Шу Юнь разница в целую улицу Нанкин Лу! Если свяжешься с ней фанаты или тебя порвут, или её! Линь Цзыу нахмурился: — Если все считают красоту красотой, тогда истинная красота уродство. (若皆以众人之美为美，则大丑矣 — цитата в духе даосской философии, отсылающая к «Дао Дэ Цзин») — …Говори по-человечески. — Не люблю «сетевые лица». — Ладно, — Лу Чжэ устал спорить. — Не буду. Слушай, братан… нет, дядя! Не буду! Хоть и говори, что она хороша. И что теперь? Объявишь о любви? Женишься? Уйдёшь в отставку на пике славы, чтобы носиться с женой и детьми? Линь Цзыу задумчиво наклонил голову. — Чёрт возьми! — Лу Чжэ всплеснул руками, как будто увидел конец света. — Ты что, **покраснел**?! Тебе вообще-то что стыдно?! Слушай, Линь Цзыу! Ты даже не мечтай! Ты забыл, ради чего мы столько лет мучились?! Хочешь, чтобы я снова проглотил то, что вырвал в унитазе в тех трущобах?! — … — Линь Цзыу брезгливо посмотрел на него. — Лу Чжэ, помни: мы — люди. Слова нужно выбирать. — Ерунда! — Лу Чжэ махнул рукой. — Все ругательства изобретение людей! Это нематериальное культурное наследие! Я его сохраняю! — Отлично, — сухо сказал Линь Цзыу. — Хочешь, вручу тебе медаль? — Не надо, — ответил Лу Чжэ. — Просто не увязай в этом. Линь Цзыу улыбнулся с болью и горечью: — Лу Чжэ, ты не знаешь: ты сказал это на десять лет позже. Ещё десять лет назад был заложен этот яд, что точит сердце и кости. Линь Цзыу глубоко вдохнул, устало откинулся на диван. Его безупречное лицо было окутано тенью, от которой Лу Чжэ стало не по себе. Он посмотрел в потолок и тихо произнёс: — Лу Чжэ… Об этом я могу спросить только тебя. Лу Чжэ увидел, как великолепный цветок ичжень (昙花 — тань хуа; «ночной жасмин») — распустившийся на миг вдруг увял. Это было зримое увядание. Забота о друге наконец перевесила расчёт. Он молча налил Линь Цзыу тёплой воды и сел рядом. Линь Цзыу повернулся к нему. В комнате горел только тусклый ночник. В полумраке Лу Чжэ показалось или это ему почудилось? что глаза Линь Цзыу, обычно как лепестки персика, теперь были влажными и красными. — Лу Чжэ… Она меня не любит. Совсем. Лу Чжэ еле сдержался, чтобы не зааплодировать и не включить «Сердце благодарности, спасибо судьбе». Но, чтобы Линь Цзыу завтра не сбежал с работы, и из уважения к хрупкому сердцу друга, он сдержался. Только похлопал его по плечу в знак сочувствия. Линь Цзыу опустил голову. Его лицо стало как у грустной собаки. Гордый, какой есть, почти беззвучно прошептал то ли себе, то ли прося помощи: — Она меня не любит… Что мне делать? Лу Чжэ был в шоке. Ты спрашиваешь меня? А я кого спрашиваю?! Братан, ты же знаешь: я решаю проблемы просто — деньгами за секс! Или просто секс! Ведь в интернете даже есть правило современного этикета: «Не влюбляйся в своих секс-партнёров!» Ты спрашиваешь: «Она меня не любит — что делать?» Откуда я знаю?!