"Всё,я сдаюсь,больше не играю"(индустрия развлечений)

Выйдя из поста медсестёр, мужчина остановился в коридоре и глубоко вдохнул. Небо ещё не начало светлеть. В пустынном коридоре стационара изредка проходили лишь несколько родственников пациентов. От бессонной ночи у них на лицах читалась усталость. Они или смотрели под ноги, или были погружены в пустоту — никто не обращал внимания на окружающее. Мужчина подошёл к окну, снял тёмные очки и обнажил слегка приподнятые уголки глаз, похожие на цветы персика (桃花眼 — тао хуа янь; классический китайский эстетический идеал: миндалевидные, слегка раскосые глаза, считающиеся соблазнительными и чувственными). Эти глаза в последние годы часто мелькали на экранах: то смеющиеся, то гневные, то тёплые, то холодные. Их чёрные зрачки — бездонные, но всегда сияющие ярким светом — завораживали миллионы зрителей. Но сейчас в них читалось выражение, словно у брошенного пса, совершившего проступок: подавленность и тревога. Этим мужчиной был Линь Цзыу. Узнав от друзей, что Ло Сяо избили, он почти мгновенно, без малейших колебаний, отправился из Шанхая в Дуньхуань. Добравшись до больницы, он сразу устремился в стационар, чтобы навестить Ло Сяо, но его остановила медсестра. Молодая медсестра, закатив глаза, уставилась на этого странного человека, который глубокой ночью всё ещё носил очки: — Ты чего? — Я друг Ло Сяо. Я хочу узнать, как она, я— — Какой «я»? — нетерпеливо перебила его медсестра. — Тебе нельзя входить. — Почему?? — Пациентке только что сделали операцию, она сейчас под наблюдением. Кроме родственников, никого не пускают. Кто ты вообще? Ты её родственник? Линь Цзыу: «……Нет…………» Медсестра постучала по его груди блокнотом: — Ну вот и всё. Иди домой. Приходи завтра. Такого холодного приёма Линь Цзыу не испытывал уже много лет. Но до того, как он пробился к славе, в те мрачные дни, когда он барахтался в грязи, такое равнодушное, пренебрежительное отношение он видел почти каждый день. Поэтому он не обиделся. Просто помолчал, стиснув губы, а потом сказал: — Тогда я подожду здесь. Медсестру, видимо, мучили месячные — настроение было плохое. Она сердито прикрикнула: — Ты чего тут делаешь? Даже если будешь стоять, тебя всё равно не пустят, пока не наступит время! Её состояние не тяжёлое, не умрёт! Ты не можешь прийти завтра? Линь Цзыу покачал головой: — Я подожду её. — …Как хочешь, — медсестра бросила на него презрительный взгляд, покачивая бёдрами, и, постукивая блокнотом, зашлёпала прочь. Линь Цзыу начал мерить шагами коридор. Родители Ло Сяо уже в возрасте, много лет назад они переехали в Сиань. Получив известие, они приехали, дождались, пока дочери сделают операцию, и, убедившись, что всё в порядке, измученные, ушли отдыхать в ближайший отель. Так что сейчас у палаты Ло Сяо никто не дежурил. Только Линь Цзыу упрямо стоял, то и дело заглядывая в круглое стеклянное окошко двери — зная, что бесполезно, но упрямо смотрел внутрь. Он так и стоял, ни на минуту не присев, словно виноватая собака — подавленный, встревоженный, не находящий себе места. Иногда он заходил в курилку на конце коридора, вытряхивал сигарету и медленно её выкуривал. Потом возвращался, снова смотрел в палату и опять начинал мерить шагами коридор, измождённо, но неустанно. Наконец одна пожилая женщина, сидевшая рядом с палатой, не выдержала: — Молодой человек! — А? — обернулся он. — Ты бы присел хоть на минутку! Бабушка уже несколько часов смотрит, как ты ходишь кругами. Ты не устал? — Нет, спасибо, бабушка. Я постою. — Тогда не мог бы ты не ходить туда-сюда? Женщина замялась, потёрла руки и указала на голову: — Старая уже… От твоих кругов голова кружится. В душе у Линь Цзыу пронеслась туча ругательств («миллионы табунов лошадей» — 草泥马 — цао ни ма; интернет-эвфемизм вместо «грубого слова»), но он помолчал и, наконец, неохотно кивнул. Подошёл к палате Ло Сяо, встал у окна — хотя с этого ракурса ничего не было видно — и замер: прямой, одинокий, неподвижный. Бабушка, видимо, заскучала. Она подпёрла подбородок ладонью, посмотрела на Линь Цзыу и вздохнула, решив завязать разговор: — Эта девушка — твоя подружка? — А? — Линь Цзыу вздрогнул, лицо мгновенно покраснело. К счастью, большая часть его лица была скрыта маской, да и в коридоре было сумрачно, а у бабушки — плохое зрение. Он поспешно замахал руками: — Нет-нет! Просто друг. — О-о… — протянула бабушка и улыбнулась. — А чего так нервничаешь тогда? Линь Цзыу: «Я…» Бабушка самодовольно заявила: — Эх, вы, молодёжь, стесняетесь! Но от моих глаз ничего не утаишь. Уши Линь Цзыу, скрытые под чёлкой, тоже покраснели. Наконец наступило утро. Бабушка ушла завтракать, а на смену пришла та самая медсестра. Она, покачивая бёдрами, подошла к посту и, увидев Линь Цзыу, стоящего как статуя, ахнула: — Боже мой! Ты и правда всю ночь тут торчал?! Линь Цзыу даже не взглянул на неё: — Ага. — Ну ты даёшь! — медсестра посмотрела на него с новым уважением. — Ещё немного постой. Я ухожу. Пока. Линь Цзыу с высокомерным спокойствием кивнул, не отводя взгляда: — До свидания. Медсестра оставила блокнот и весело зашагала к выходу. Но, сделав несколько шагов, вдруг вспомнила что-то и вернулась. Она несколько секунд пристально смотрела на Линь Цзыу. — Эй, — сказала она, обходя его кругом, — меня ночью не было, я тогда не разглядела… Есть люди, которые говорили тебе, что ты очень похож на одного человека? Линь Цзыу вздрогнул, чёрные глаза метнулись к ней. Медсестра нахмурилась: — Теперь, когда смотрю вблизи, похож ещё больше. Линь Цзыу отвёл взгляд, кашлянул дважды и сухо сказал: — Правда? Медсестра резко вдохнула: — О боже! Да у тебя и голос такой же! Линь Цзыу почувствовал: здесь нельзя задерживаться. Он резко развернулся и быстро зашагал прочь, оставив медсестру стоять на месте. Та долго смотрела ему вслед и бормотала: — Чёрт… Он правда очень похож на того властного президента компании «Туншэнь» (桐深科技) — У Ши… Если бы Линь Цзыу узнал, что какой-то простолюдин посмел перепутать его — благородного, стройного, чьей красотой можно затмить Луну и заставить рыбу упасть в воду (沉鱼落雁闭月羞花 — цзинь юй ло янь би юэ сюй хуа; идиома, описывающая несравненную красоту) — с каким-то выскочкой — наследником недвижимости, он немедленно вернулся бы наверх и заорал ей в ухо: «Умри! Слепая курица!!!» Но он не знал. Поэтому он быстро ушёл из больницы и остановился на улице Дуньхуана, растерянно глядя вдаль, пока утро медленно не начало заниматься. Пока медсестра не уйдёт из больницы, он не хотел возвращаться. Ведь нападение на Ло Сяо произошло именно из-за его «мозгопротухших фанатов» (脑残粉 — нао цань бянь), которые не вынесли слухов об их «романе». Он не хотел давать повод для новых сплетен. Он думал, что одна фотография и фраза «это моя старшая школьная сестра» не вызовут больших волнений. Новость несколько дней пошумит — и, как все громкие светские слухи, утонет. Он даже представить не мог, что это обернётся для Ло Сяо такой бедой. В сердце Линь Цзыу бушевали вина и тревога. Он шёл по улице, не имея цели, погружённый в сложные мысли. Он не был в Дуньхуане со дня окончания школы. Снова оглядывая улицы и переулки, он почувствовал, как всё знакомо, но всё изменилось. На самом деле, город не претерпел кардинальных перемен. Он по-прежнему просыпался поздно. В шесть-семь утра на улицах было мало людей. Даже лотки с завтраками работали вяло. Владельцы халяльных лапшичных, в белых кепочках, зевали и лениво вылавливали лапшу из котлов. Автобус, фырча, проехал мимо, набитый школьниками — как консервная банка с сардинами. Линь Цзыу зашёл в одну из лапшичных, заказал миску лапши с мясным соусом (臊子面) и два пирожка (包子). Выбрал столик у стены, снял маску и молча стал есть. Густой крахмальный соус с перцем мацзяо (麻椒 — ма цзяо; особый китайский перец, дающий онемение) был ему отвратителен. В школе утром давали такую лапшу, и он никогда её не ел. Ло Сяо, видя его бледного, худощавого, явно недоедающего, всегда находила способ достать ему то, что он любил. Он так и не мог понять: как Ло Сяо может съесть три миски такой отвратительной лапши? Такой тяжёлый вкус, резкие специи, липкая миска, лапша в соусе — всё неаккуратное, неприятное, несвежее… Почему ей это нравилось? Линь Цзыу никак не мог разгадать эту загадку. Но, выходя из лапшичной, он попросил хозяина упаковать несколько жареных пирожков (煎包) и ещё одну миску лапши с мясным соусом. Он вернулся в больницу и подошёл к палате Ло Сяо. Дверь была открыта. Он почти побежал. В залитой солнцем палате Ло Сяо лежала в постели. Она уже проснулась, на голове — толстая повязка, одна рука — с капельницей. Услышав шорох, она повернула голову. Увидев Линь Цзыу с пакетом еды, запыхавшегося, она широко распахнула глаза и долго смотрела на него: — Линь… Линь Цзыу увидел, что в палате ещё медсестра на смене, и быстро кашлянул, чтобы перебить её. Ло Сяо поняла. Не договорив его имени, она с изумлением, радостью, лёгким раздражением и улыбкой сказала: — Ты как сюда попал? Линь Цзыу медленно подошёл к её кровати. Осторожно взглянул на её измождённое лицо, освещённое утренним светом. Горло его сжало, он почувствовал горечь, кадык дёрнулся — и, прежде чем он успел сказать хоть слово, глаза его покраснели. Ло Сяо хотела было рассердиться на него, но, увидев это, не смогла произнести ни слова упрёка. Она лишь вздохнула, потянула за рукав и, мягко улыбнувшись, усадила его рядом: — Эх, да ты уже взрослый парень! Из-за такой ерунды… Она смотрела на его дрожащие губы и, покачав головой, не стала продолжать. Потом, второй рукой — той, что без капельницы, — как в детстве, похлопала его по голове и утешающе сказала: — Ладно-ладно. Со мной всё в порядке. Медсестра удивилась: — Кто ты ей? Отчего такой переполох? Ло Сяо улыбнулась, продолжая «гладить шерсть» Линь Цзыу, и сказала: — Это мой младший брат. Молодой ещё, эмоциональный. — А, — медсестра махнула рукой Линь Цзыу: — Не волнуйся, с твоей сестрой всё хорошо. Ты же мужчина не нервничай так. Красивые «фениксовые глаза» Линь Цзыу покраснели. Он обернулся и сверкнул на медсестру: — Кто тут нервничает? — Эй! Тебе делают замечание, а ты ещё и споришь? Линь Цзыу уже собрался возразить, но Ло Сяо резко дала ему по лбу и, схватив за волосы, сильно потрепала: — Не слушайте его, — сказала она медсестре, улыбаясь. — Мой младший брат с головой не дружит. — О… — медсестра посмотрела на Линь Цзыу. В её глазах исчезло раздражение — появилось сочувствие. — Понятно… Линь Цзыу: «……………………» Ло Сяо громко рассмеялась. Линь Цзыу отвёл её «лапу», встал и, спокойно и с достоинством, сказал: — Сестра, я вижу, ты в отличной форме, настроение прекрасное. Видимо, операция прошла отлично. Я принёс тебе завтрак, но раз уж ты так жива он, видимо, не нужен. Ло Сяо пожала плечами: — Как хочешь. В больнице еда и так есть. Линь Цзыу улыбнулся: — Жаль только горячую лапшу с мясным соусом. Ло Сяо замерла. Мгновенно села, не веря своим ушам, уставилась на Линь Цзыу, потом рухнула обратно на подушку, сделав вид, что вот-вот расплачется, и простонала слабым, прерывистым голосом: — Ой… Мне вдруг голова закружилась… Голова болит… Дышать тяжело… Наверное, низкий сахар. Надо что-то съесть… Линь Цзыу улыбнулся, сел рядом и аккуратно открыл коробку с едой. Взял палочки, намотал немного лапши и, как когда-то она заботилась о нём, поднёс ко рту Ло Сяо. — Только и умеешь, что капризничать. Ешь медленно. Вся миска — твоя. Ло Сяо привыкла слышать от него капризы, детскость, требования. Но сейчас — такие тёплые, заботливые слова и она растерялась. Она опиралась на подушку больничной койки. Солнечные лучи падали на белое одеяло, а потом на чёткие черты лица Линь Цзыу. Он смотрел на неё сосредоточенно, с нежностью. И ещё с оттенком зрелости, которого Ло Сяо раньше в нём никогда не замечала. Этот взгляд был ей одновременно знаком и чужд. Знаком — потому что она видела нечто подобное раньше… в глазах другого человека. Чужд — потому что такой взгляд не должен принадлежать Линь Цзыу… Ей показалось, что его взгляд обжигает. Она поспешно опустила голову, спрятала лицо в миску и начала есть, не чувствуя вкуса.