"Всё,я сдаюсь,больше не играю"(индустрия развлечений)

Ло Сяо сидела, свернувшись клубком на диване, пока солнце не село и в домах повсюду не зажглись огни. Телефон она держала в руках весь этот долгий полдень. Номер У Ши она уже сохранила, но палец её несколько раз наводил курсор на экран набора — и каждый раз она снова швыряла телефон в сторону, зарывая лицо в ладони и сильно тёрла виски. Так она и просидела на диване долго, не зная, когда именно, обняв колени, уснула в полузабытье. Возможно, из-за того поста в Weibo, ей без причины приснились старые воспоминания — но обрывочные, фрагментарные: то юное, наивное лицо Линь Цзыу, то занесённый над ней нож, лезвие которого с размаху врезается в её лицо, и горячая кровь мгновенно застилает всё перед глазами. В эту ночь её сновидения наполнили чудовища из китайского фольклора (魑魅魍魉 — чи мэй ван лян; мифологические демоны, призраки и духи), кадры дрожали, всё было разрозненным. И лишь в самом конце во сне вдруг вспыхнул фейерверк. Вся суета и хаос прекратились. Она наконец разглядела картину: за городом, в пустынных пределах Северных пустынь (Мобэй), падал густой снег, как гусиные перья. Свет города вдали казался призрачным. Весь мир будто поглотила бескрайняя белизна, и лишь на земле горел один фейерверк, источая огонь и отражаясь в снегу. Золотисто-алые блики плясали перед её глазами, а вокруг тьма мерцала слабым светом. Перед ней стоял юноша. Черты лица — изящные и благородные, во взгляде — ленивая расслабленность, словно у кота самой чистой породы. Его лицо отчасти напоминало Линь Цзыу, но было более размытым, менее резким. В отличие от Линь Цзыу, он редко улыбался — ресницы обычно были полуприкрыты, а выражение лица казалось холодным и отстранённым. Огоньки фейерверка шипели, выпуская языки пламени. Его руки были спрятаны в длинных рукавах меховой накидки из соболя. Его фарфоровое лицо то вспыхивало, то гасло в отблесках света. Сердце Ло Сяо будто сжала невидимая рука, и она, не в силах удержаться, выкрикнула: — У Ши… Он услышал её голос с той стороны фейерверка, нахмурился слегка от недоумения, медленно поднял глаза — и его непостоянный, колеблющийся взгляд лег прямо ей на лицо. Ло Сяо открыла рот. В груди бушевали тысячи слов, но на губах осталась лишь немая тишина. Фейерверк добрался до самого сердца — и вдруг вырвался новый язык пламени. Крошечная, чрезвычайно яркая золотая искра взмыла ввысь, а затем — с громким взрывом рассыпалась в ночном небе прямо над их головами. — Бах—бум! Ослепительное золото, сопровождаясь снежными хлопьями, посыпалось на них, оседая на плечах и гася у ног. В этом ослепительном, сказочном сне У Ши слегка повернул своё благородное лицо, и на его обычно холодных, чёрствых чертах мелькнула улыбка. Он сказал: — Ага… этот фейерверк красив. Спустя столько лет услышать его юношеский голос — Ло Сяо невольно напряглась всем телом, каждая капля крови в её жилах задрожала. Она смотрела на него, не в силах произнести ни слова. У Ши поднял глаза чуть выше — он никогда не удостаивал людей прямого взгляда. Чтобы заставить его поднять веки — человек должен быть для него исключительно важен. А сейчас он смотрел на Ло Сяо — сосредоточенно и искренне. На его худом лице улыбка была едва заметной, но настоящей. — Ай-ло («Сяо Ло» — уменьшительно-ласкательное), разве ты не будешь запускать для меня фейерверки каждый год? Хорошо? Сердце её будто обожгло раскалённым железом. Она инстинктивно отступила на шаг, словно пытаясь скрыться из его поля зрения, но не смогла убежать от подступившей к горлу горечи. — Ты… У Ши смотрел на неё и улыбался. Для такого сдержанного и чёрствого человека, как он, это было редкостью — так улыбаться кому-то. Но Ло Сяо помнила: много-много лет назад, ещё в начальной школе, У Ши действительно часто улыбался ей. Под его тёмными бровями сияли тёплые, полные чувств глаза. В те годы он звал её «Сяо Ло», они всегда шли домой вместе после учёбы. В дождь они делили один зонт. Она носила резиновые сапожки и нарочно прыгала в лужи, забрызгивая его штаны грязью. Она покупала на уличной лавке жирную курицу-гриль, а он — шашлычки из рисовых лепёшек (няньгао), обильно смазанные перцово-кунжутным соусом. Но У Ши держал зонт, поэтому шашлычки были в руках у Ло Сяо — и в итоге она, пока он отвлекался, ловко съедала и их, оставляя губы блестящими от масла и глупо улыбаясь ему. Они шли домой. Ло Сяо никогда не бросала палочку от шашлычка, пока болтала о школьных делах, она приглядывала за землёй и часто замечала дождевых червей, вымытых из почвы, медленно ползущих по асфальту. Она бежала, поддевала их палочкой и возвращала в землю. А У Ши молча стоял рядом, держа над ней зонтик. Капли дождя стучали по ткани — тик-тик-так-так — звук был неописуемо красив. Она помнила и те летние каникулы: она всегда брала с собой несколько книг и, топая ногами, бежала стучать в дверь У Ши. Они садились на пол. Дед У Ши говорил, что детям нельзя целыми днями сидеть под кондиционером — вредно для здоровья, поэтому включали только вентилятор, и они делали уроки. Дед часто опускал арбуз в колодец, чтобы охладить. Когда арбуз становился ледяным, старик разрезал его пополам: одну половину съедал сам, другую нёс внукам. — У Ши, дай Сяо Ло самый лучший кусок. Она девочка, ты должен уступать ей. — Ладно, — лениво бурчал У Ши. И так Ло Сяо всегда ела самую серединку арбуза — ярко-красную, сочную, без единой чёрной косточки. Она ела это спокойно, без зазрения совести, радостно и беспечно, наслаждаясь самой сладкой и сочной частью арбуза. Её губы блестели от сока, а вентилятор гнал горячий воздух северо-западного лета. Иногда она воровато поглядывала на У Ши: её сосед по двору лениво вертел ручку, рассеянно решал задачи в тетради, одетый в белую майку-алкоголичку. Он уступил ей место под струёй вентилятора, и, когда становилось слишком жарко, брал пальмовый веер деда и помахивал им. Она не знала почему, но от этого смеялась до слёз, жуя арбуз и чувствуя, как в сердце расцветают цветы. Год за годом. Однажды, в каком-то из годов, дед снова принёс половину арбуза. Ло Сяо, как обычно, зачерпнула ложкой самую сочную, красную серединку и уже собиралась отправить её в рот, но вдруг взгляд её упал на У Ши. Смутно помнилось, что тогда У Ши только поступил в высшую школу и, в отличие от неё, больше не делал уроки начальной школы. Он сидел у окна, полностью уступив ей вентилятор, по-прежнему в старой белой майке, с пальмовым веером рядом. В жару он иногда помахивал им. Он подпирал подбородок ладонью и лениво слушал кассету в магнитофоне. За окном стрекотали цикады, а по комнате тек голос Чжоу Цзе Луна (周杰伦), невнятный, но полный чувств, а магнитофон упрямым голосом напевал: «Плющ золотой обвил резные окна и двери, Закат косо лег на пятнистую кирпичную стену, В доме с досками из берёзы всё ещё пахнет Домашней ферментированной пастой, что варила бабушка. Глядя на чёрно-белые фото, я воображаю, Какими были папа и мама в юности, Девушка, говорящая на нежном диалекте, Медленно прошла по Вайтаню и исчезла… Старые времена 1943-го года… По дороге воспоминаний время течёт так медленно...» Ло Сяо не хотела вставать. Она на коленях подползла к У Ши и локтем ткнула его в ногу. У Ши обернулся, с лёгким недоумением посмотрел на неё: — Что? Ло Сяо широко улыбнулась. Её лицо было здорового пшеничного оттенка, черты — мужественные, но глубокие ямочки делали её гораздо слаще обычных девочек. Она поднесла ложку к самому его носу, держа самый сладкий, самый сочный кусок арбуза без единой косточки. С молочными зубами, только что выпавшими, она картавила и шепелявила: — У Сы гэгэ («старший брат У Сы»), ци сихуа! («ешь арбуз!») У Ши на миг опешил, затем рассмеялся: — Ши, а не Сы! И «чи» (есть), а не «ци»! Ло Сяо замотала головой, как бубенчик, упрямо твердя: — Ци сихуа! Ци сихуа! — Ладно-ладно, сдаюсь! — У Ши закатил глаза. — Говоришь, как Чжоу Цзе Лун. Лучше бы рэп пела! Он собрался было взять арбуз, но Ло Сяо, впервые предложившая ему угощение и слишком уж рьяно, не рассчитала движение — ложка пролетела мимо рта и уткнулась прямо в нос У Ши. — Бам! В ноздри У Ши, конечно, арбуз не поместился. Он отскочил и шлёпнулся на пол. Ло Сяо: «………………» У Ши: «………………» Неизвестно, кто первый начал, но вскоре комната наполнилась радостным, солнечным хохотом: — Ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха!!! А из магнитофона всё ещё невнятно доносилось: «Кварталы, переулки — тихая грусть белых стен и чёрной черепицы той эпохи... Исчезнувшие старые времена 1943-го... Оглядываясь назад, видишь участки, покрытые инеем...» Тот яркий, сочный кусок арбуза — самый вкусный во всём плоде. Это был первый раз за все эти годы, когда она вдруг захотела отдать этот самый сладкий кусочек и место под прямой струёй вентилятора своему самому любимому соседу-старшему брату. Но, видимо, возможно, был не тот，а судьба пошутила. Даже если бы она захотела отдать, а он принять, арбуз всё равно упал бы на пол. В тот год ни один из них так и не смог насладиться этой сладостью. На следующее утро Ло Сяо проснулась и долго лежала на диване, словно оцепеневшая. Ей казалось, что в сердце зияет дыра, из которой вытекает вся жизненная энергия. Она была как сдутый воздушный шар — высохшая, бессильная, не желавшая ни вставать, ни есть, ни пить. Прошло очень-очень много времени. Наконец Ло Сяо снова взяла телефон. Её ледяные пальцы, окоченевшие, но твёрдые, нажали несколько цифр. Она всё же набрала номер У Ши. — Гудок… гудок… Через два коротких сигнала звонок соединился. Рука её непроизвольно дрожала, но когда она заговорила, голос был холодным, как железо, без тени чувств и жизни. — Алло, У Ши, — она услышала собственный ледяной, отстранённый голос. — Это Ло Сяо. В трубке наступила пауза. Затем кто-то заговорил. Это был женский голос — холодный, изысканный, каждый звук источал аромат изысканной сладости. Она тихонько рассмеялась и сказала: — Вы к мистеру У? Подождите немного, он умывается. Сейчас позову его. **Примечание автора:** *Слёзы текут по лицу, глядя в небо — умоляю, оставьте комментарий, поддержите! В такой праздник, как Новый год, Бао Цзы («Мясная Булочка» — псевдоним автора) сидит в одиночестве и печатает главу. Нет ни одного комментария — в сердце пустота. Кажется, никто не читает, и от этого начинается приступ социофобии 2333333! Мне всё равно! Я хочу, чтобы меня поцеловали! Только тогда я встану!*