"Всё,я сдаюсь,больше не играю"(индустрия развлечений)

Поскольку съёмочная площадка давно уже не находилась в Неаполе, они с тоской распрощались с рестораном «Русалка» — своим любимым китайским заведением. В эти дни Линь Цзыу, чтобы сэкономить время, питался вместе со съёмочной группой пиццей и пастой, и к западной кухне у него давно выработалось крайнее отвращение. Ло Сяо вздохнула: — Ты так на меня смотришь — разве я посмею потащить тебя жевать пиццу? — Ура! — воскликнул Линь Цзыу, радостно подпрыгнул с кровати, как ребёнок, и мгновенно натянул одежду. — Решение продовольственного вопроса не терпит отлагательств! Быстрее в путь, благоразумная девушка! Идём в городской китайский ресторан — наконец-то поедим чего-то настоящего! Благоразумная девушка похлопала его по плечу, спокойно и невозмутимо: — Жадный до еды юноша, перед тем как выйти, позволь дружелюбно напомнить тебе кое-что: твоя молния на брюках не застёгнута. Линь Цзыу: «……» Чёрт, Ло Сяо! Неужели нельзя было сказать эту пошлую фразу с менее серьёзным лицом и менее равнодушным тоном?! Они выехали из городка на машине. Дорога извивалась среди гор, вокруг простиралась бескрайняя равнина. Ло Сяо вела очень уверенно. Линь Цзыу сидел у окна, ветер трепал ему чёлку, он с наслаждением прищурился, подпёр ладонью щеку и лениво смотрел на женщину за рулём. Добрый, но уверенный в себе красавец-мужчина смотрел на неё так пристально, что той стало неловко. На одном светофоре она остановилась и, повернувшись к нему, слегка улыбнулась — и на щеках мгновенно заиграли ямочки. — На что смотришь? У меня что-то на лице? Линь Цзыу всё так же подпирал щёку, глядя на неё с лёгкой развязной надменностью. Тёмная ночная мгла за окном лишь подчёркивала его «глаза феникса» (凤眼 — фэнъянь; традиционный китайский эстетический идеал мужской красоты: слегка приподнятые наружу уголки глаз, мягкие и в то же время соблазнительные). С лукавой нежностью и игривостью он поднял другую руку и лениво, как бы вскользь, указал: — Да, что-то есть. — Так ты просто смотришь? И не поможешь убрать? Где именно? Ло Сяо повернулась к зеркалу заднего вида, но вдруг Линь Цзыу с пассажирского места наклонился к ней. Его тонкие, прохладные кончики пальцев легко коснулись её щеки и медленно остановились на шраме над правым глазом — и замерли. — Ты чего? — удивилась Ло Сяо. — Шучу, — тихо засмеялся Линь Цзыу. Его пальцы долго оставались на её лице, затем медленно опустились, и улыбка его погасла. — Ло Сяо… этот шрам… Когда вернёмся в Китай, я спрошу знакомых, найду тебе хорошего врача в Пекине, пусть посмотрит. Ло Сяо с грустью взглянула на своё отражение в зеркале: — А… он так ужасен? — …Ужасен?! Да он крут до невозможности! — Ну раз так, чего же ты на него смотришь. Линь Цзыу: «……Если бы не этот шрам, ты, наверное, выполнила бы мечту отца — пошла в армию и стала лётчицей?» В глазах Ло Сяо мелькнул свет — но тут же погас. Как камень, брошенный в озеро: рябь исчезла, и вода снова стала гладкой и спокойной. На её лице снова появилось то самое доброе выражение, к которому Линь Цзыу привык. Она улыбнулась ему: — А разве быть переводчиком — плохо? Линь Цзыу: «……А тебе нравится быть переводчиком?» — Ох, — Ло Сяо с восхищением фыркнула, — отличный вопрос! — И честно призналась: — Не нравится. — Но, Линь Цзыу, этот шрам — я ведь получила его, защищая тебя! В тот раз, когда какой-то ублюдок напал на нас! Поэтому я к нему даже привязалась. Смотрю в зеркало — не чувствую отвращения, наоборот, даже немного горжусь. Знаешь почему? Линь Цзыу смотрел на неё: — …Не знаю… Ло Сяо засмеялась, обнажив ровные белые зубы, словно осколки нефрита: — Потому что это доказательство: я тебя прикрыла! Тот, кого сейчас миллионы девушек видят во снах, — когда-то был моим младшим школьным братом, которого я прятала под своей рукой! Разве не повод для гордости? Вот и хвастаюсь. — Возможно, в этой вселенной существует бесчисленное множество параллельных миров. И в одном из них я действительно не получила бы этот шрам, исполнила бы свою мечту и летала бы свободно в голубом небе. Но в том мире у меня, очевидно, не было бы шанса познакомиться с тобой. Ло Сяо помолчала, затем серьёзно сказала: — Лётчица в обмен на заботливого младшего брата? Я согласна. Линь Цзыу просто смотрел на неё. Через некоторое время он вдруг почувствовал, как глаза его наполнились слезами. Быстро отвернулся к окну. Ночь была безграничной, тишина — абсолютной. Он замахал рукой, пытаясь скрыть смущение перед ничего не подозревающей Ло Сяо: — Ладно-ладно, ты победила! Хочешь повысить гонорар переводчика? Заплачу, заплачу! Только хватит уже этой сладкой сентиментальности! А то умру от тошноты, чёрт! Когда они доехали до центра города, было уже десять тридцать. Витрины магазинчиков ещё светились, но большинство уже закрылось. Работали лишь несколько табачных лавок, кофейня и бары. Ло Сяо припарковала машину, и они пошли, петляя по улицам, сквозь оживлённые улочки, постепенно углубляясь в узкие и тихие переулки. Это была улочка, зажатая между кирпично-красными жилыми домами, ведущая к самому таинственному и сомнительному «месту расточения богатства» (销金场所 — сяо цзинь чан сы; эвфемизм, обозначающий заведения типа баров, клубов или борделей, где тратят большие деньги) в городе. Поэтому на низких ступенях вдоль дороги часто сидели подозрительные чёрные парни, женщины с разбросанными у ног пустыми бутылками из-под алкоголя и мужчины, прячущиеся в тени. Линь Цзыу ненавидел эту дорогу. Но Ло Сяо шла впереди — и он молча следовал за ней. Они шли друг за другом, руки глубоко засунуты в карманы пальто, не глядя по сторонам, будто вокруг — не притон, а ровная, светлая и широкая улица Чанъань в Пекине. Они остановились у двери, над которой висела синяя тканевая занавеска, а рядом — красный фонарик. Ло Сяо на миг замерла — и вошла внутрь. Это было японское кафе. Оно напоминало китайские рестораны эмигрантов, только работало в другое время. Неизвестно, совпадают ли тёмный переулок и поздний час с какими-то особыми причудами владельца, но даже глубокой ночью здесь можно было заказать горячую миску рамена. Хотя посетителями обычно были только азиаты и некоторые итальянские «дзидзя» (欧吉桑 — оу цзи сан; японское слово «одзисан», означающее «дядя», «пожилой мужчина»; здесь используется иронически для обозначения пошлых итальянских мужчин, преследующих экзотическую хозяйку), охочие до красивой и кокетливой хозяйки. Они уже бывали здесь раньше, и на этот раз всё было как обычно. Внутри заведение напоминало «галерею уродов» (百像馆 — бай сян гуань; букв. «зал сотен образов»; образное описание мест, где собирается самая разношёрстная публика). Вокруг барной стойки толпились самые разные странные личности. Курить здесь не запрещали — сама хозяйка жадно затягивалась водяной трубкой. Внутри стоял густой дым, а в тёмном углу пара почти слилась в поцелуе. Официант у кассы, протирая грязной тряпкой стол, с заворожённым видом смотрел на тот угол. Такая атмосфера, безусловно, раздражала Линь Цзыу. Он дёрнул Ло Сяо за рукав: — Эй. — А? — Ло Сяо обернулась. — Что? — …Мне здесь не нравится. Давай сходим куда-нибудь ещё? Ло Сяо удивилась, но в глазах не было раздражения: — Почему? В прошлый раз, когда съёмки затянулись, мы же тоже сюда пришли? Линь Цзыу проворчал недовольно: — И тогда не нравилось, просто не сказал. — ……… Ло Сяо взглянула на него: — Но все остальные китайские рестораны уже закрылись. Уже почти одиннадцать. — …Тогда давай просто съедим западную еду. Мне плевать на это дырявое место! Здесь я чувствую себя в «Мире животных»… Ло Сяо посмотрела на искреннее отвращение Линь Цзыу, потом — на атмосферу в зале, и, наконец, до неё «долетело» — с запоздалой реакцией. — Тогда так: подожди меня здесь. Я быстро. Не дожидаясь ответа, она направилась к хозяйке, которая весело болтала с иностранными гостями. Сказала ей несколько слов — та кивнула и проводила Ло Сяо в заднюю комнату. Через несколько минут Ло Сяо вышла, держа в руках огромный пакет. Подошла к кассе, чтобы расплатиться. Линь Цзыу подошёл ближе — и остолбенел. В пакете была целая гора пачек лапши быстрого приготовления, коробка мясных консервов «Мэйлин» (梅林牌 — Meilin; знаменитый китайский бренд мясных консервов, особенно был популярен в 1980–90-е), 4–5 пакетиков хрустящей горчичной капусты «Уцзян» (乌江榨菜 — из провинции Чунцин), а сверху — банка самой настоящей «Лао Гань Ма» (老干妈 — Lao Gan Ma; культовый бренд острого чили-соуса, на этикетке — строгое лицо пожилой женщины, основательницы бренда Тао Хуацзяо). Эта «душевная» женщина на упаковке как раз улыбалась прямо ему. Линь Цзыу поднял глаза на Ло Сяо. Та уже расплатилась, одной рукой держала пакет, а другой — взъерошила ему волосы: — Пошли в отель. Сестра сварит тебе лапшу. Рост Линь Цзыу на самом деле был не мал, но много лет назад, когда его кости ещё не окрепли, Ло Сяо была выше его на полторы головы. С тех пор привычка осталась — и до сих пор не так-то легко её изменить. В номере включили свет. Они вернулись, переобулись. Один стоял у стола, выкладывая продукты из пакета, а другой уже на кухне, налил воду в кастрюлю и поставил на плиту. Всё происходило так слаженно и естественно, будто они жили вместе много лет. Линь Цзыу повернул голову и посмотрел на неё. Вопрос, который он давно прятал в сердце и больше не мог скрывать, наконец сорвался с губ: — …Ну и? Ты так умеешь готовить? Часто варишь своему бойфренду? — ……… — Ло Сяо повернулась к нему. — Всё это я наработала за границей. Кто же выдержит есть каждый день в ресторане? Ты думаешь, мой отец — Ли Кашинг (李嘉诚 — Li Ka-shing; легендарный гонконгский миллиардер)? Кто вообще думает о твоём отце?! Речь же явно о бойфренде! Ло Сяо, разве ты отдала весь свой китайский язык учителю?! Внутри у Линь Цзыу вздулись жилы, но лицо оставалось невозмутимым: — Зачем тебе самой готовить? Обычно мужчины готовят для своих девушек? Ло Сяо открыла банку с мясом и, мельком взглянув на него, равнодушно сказала: — Как бы не так! Мужа заводят, чтобы он зарабатывал деньги и грел постель. Всё остальное — лишнее. Если сейчас не беречь его, а навалить на него кастрюли и сковородки, то к сорока годам у всех вокруг будут Линь Чжиин (林志颖 — популярный актёр и певец, известен вечной молодостью) или Чжоу Жуньфа (周润发 — культовый актёр, олицетворение благородства и элегантности), а твой превратится в Чжао Бэньшаня (赵本山 — комик, играющий простых сельчан; подразумевается: станет старым, неряшливым и смешным). Выгоды никакой. — …………… Линь Цзыу молча проглотил горькую «кровь от внутренней травмы». Отчасти из-за шокирующей логики Ло Сяо, отчасти потому, что её слова намекали: у неё, видимо, действительно есть бойфренд. Ему показалось, что ему влили в желудок целое ведро льда. Он с трудом улыбнулся: — Неплохая философия. Твоему мужчине, наверное, очень повезло. Ло Сяо приподняла крышку, проверяя, закипела ли вода. Пар поднялся, окутав её лицо туманом. Она не заметила перемены в его настроении и спокойно сказала: — Но для начала… — Для начала чего? — насторожился Линь Цзыу. Ло Сяо улыбнулась: — Мне сначала нужно завести бойфренда. Шучу. Пар рассеялся. Линь Цзыу увидел, как Ло Сяо с тёплыми, чёрными глазами смотрит на него и улыбается — мягко, благородно. Вдруг ему показалось, что лёд в желудке растаял, превратился в тёплый пар и разлился по всему телу, согревая до самых ушей — они покраснели. — Вода закипела, — сказала Ло Сяо, по-прежнему не замечая ни его грусти, ни его радости. — Можно варить лапшу. Подойди, помоги завязать фартук. Линь Цзыу всё ещё глупо улыбался и не шевелился. — Ну! — Ло Сяо прикрикнула. — Иди сюда! — А?.. Ах! — Линь Цзыу быстро подскочил, лицо его оставалось серьёзным, но в глазах светилась такая ясная, неподдельная радость, что скрыть её было невозможно. Теперь Линь Цзыу был намного выше Ло Сяо. Наклонившись, чтобы завязать ей фартук, он почувствовал, как его нос почти касается её обнажённой шеи. Его дыхание щекотало кожу. Ло Сяо не удержалась и засмеялась, дразня его: — Эй, с тобой очень удобно. Нам так неплохо вместе. Давай ты не женись, а мы просто поживём вдвоём? Это была всего лишь шутка. Но Линь Цзыу, хоть и понимал это, почувствовал, будто в сердце его вонзили кулак и оно забилось так быстро, что вышло из-под контроля. Обычно он был остр на язык, но теперь вдруг онемел — слов не находилось. Ло Сяо подождала немного, не дождалась ответа и засмеялась: — Молчишь? Значит, согласен! Тогда поздно будет — не отвяжешься от меня! Боишься? Линь Цзыу наконец выдавил сквозь зубы, с трудом сохраняя последние остатки здравого смысла и не позволяя себе поверить в её слова: — Чего бояться?! Если и бросать, то это я тебя брошу! Ло Сяо громко рассмеялась — так искренне и весело, что Линь Цзыу почувствовал стыд и обиду. Он резко дёрнул ленту фартука — и сильно затянул! — А-а-а! Линь Цзыу, ты ублюдок! Он был так силён, что чуть не задушил её. Ло Сяо, прижимаясь к пояснице, уже готова была хватать его за шкирку и бить. Но Линь Цзыу не дал ей шанса — ловко увильнул и, насмехаясь, бросился бежать в гостиную. В комнате горел свет, на плите грелась еда. Два близких друг другу человека, как в детстве, затеяли возню. Из-за полуоткрытого окна было видно, как один, наконец, догнал другого и они, словно первобытные звери, стали дёргать и толкать друг друга. Слышались приглушённый смех и учащённое дыхание… Это выглядело как простая, детская возня. Но в то же время — как нечто тревожное, с оттенком слишком близкой, почти опасной интимности. Возможно, даже сами участники не понимали, какие сложные чувства они испытывают друг к другу. Лапша сварилась. Линь Цзыу, держа огромную миску, ел с наслаждением. Ло Сяо положила всё, что он любит, и не добавила ничего, что он не терпит — даже не нужно было говорить. Линь Цзыу ел с восторгом, но вдруг выглянул из-за миски и буркнул, с набитым ртом: — Эй, Ло Сяо. Ло Сяо, опёршись подбородком на ладонь, смотрела телевизор и не расслышала. Линь Цзыу пнул её ногой: — Эй. — А? — Она обернулась и увидела «короля Линя» (林天王), совершенно лишённого звёздной спеси: растрёпанный, с миской в руках, он командовал ей: — Это вкусно! Когда вернёмся в Китай, приходи ко мне домой — поставим маленькую плитку и сварим две миски лапши, с мясом и яйцом! Этот парень, держащий миску, был так высокомерен, что, казалось, если Ло Сяо посмеет отказать — он тут же открутит ей голову без всяких сомнений. Ло Сяо долго смотрела на него, словно оценивая, имеет ли он право так с ней разговаривать. В конце концов, её взгляд смягчился, ямочки стали едва заметными, но пьянящими. Она улыбнулась и кивнула: — Хорошо. Дни после этого пролетели, как ветер по странице быстро и безвозвратно шурша. Скоро настал день отъезда домой. Когда листва на римских улицах начала желтеть, съёмки фильма «Вопрос Дао» официально завершились.