"Всё,я сдаюсь,больше не играю"(индустрия развлечений)

На следующий день, когда Ло Сяо и Линь Цзыу пришли к режиссёру для согласования деталей, Ло Сяо не могла не думать: «Вчера у меня, должно быть, совсем мозги набекрень поехали — как я вообще согласилась на подобную безумную просьбу Линь Цзыу?» Режиссёр же был чрезвычайно доволен и, хлопая Ло Сяо по плечу, сказал: — Здорово, что ты согласилась! Не переживай, смело играй — сколько бы ни было дублей (EG — extraneous garbage, режиссёрский сленг в Китае, означает «негодные дубли»), это неважно. Я знаю, что ты никогда не снималась, будем делать медленно, сначала просто попробуем. Ло Сяо, расслабься. Так все заняли свои места, вся команда вошла в подготовленный внутренний двор, и эта затянувшаяся сцена, наконец, начала сниматься. Луч солнца скользнул сквозь высокий купол, освещая тёмно-серые каменные ступени. В трещинах между плитами зеленел мох. В этом уединённом пространстве казалось, что само время остановилось. Линь Цзыу вышел в центр двора. Двор был огромен, многочисленные галереи накладывались друг на друга, делая стоящих внутри двух человек ничтожно малыми. Он подошёл к каменной беседке и остановился. Внутри беседки стоял человек. Из-за опущенных бамбуковых занавесок Линь Цзыу не мог разглядеть его фигуру — виднелись лишь мягкие кожаные туфли. — Старший брат, — сказал он. — Я пришёл. — … — за занавеской воцарилось молчание, затем раздался спокойный голос Ло Сяо: — Раз пришёл, входи, поговорим. Линь Цзыу поднялся по ступеням, откинул занавеску и, боком проскользнув внутрь, вошёл в беседку. По занавеске струились мелкие тени цветов. Он поднял глаза. Ло Сяо стояла к нему спиной, одетая в снежно-белые одежды даоса, с широкими рукавами. Наряд был прост, но явно тщательно продуман — удобный, изящный, идеально подходящий для образа даоса с «костью бессмертного и духом Дао» (道骨仙风 — дао гу сянь фэн; идиома, описывающая внешность и ауру просветлённого даоса). Линь Цзыу смотрел на её спину: — Старший брат, давно не виделись. — Действительно давно, — спокойно ответила Ло Сяо. — Если бы не приближение «цзе ду» (劫度 — преодоление космического испытания), сколько бы ты ещё избегал меня? — Я никогда не хотел тебя избегать, — сказал Линь Цзыу. — Это ты сама отказывалась со мной встречаться. Ло Сяо: «……» Линь Цзыу опустил ресницы, и его глаза стали неразличимы: — Старший брат, в юности я был глуп и осмелился нахально вести себя с тобой. За эти годы ты достиг Дао и вознёсся, а я давно уже отпустил все привязанности. Между нами всё ясно и чисто. Не можем ли мы вернуться к тем отношениям, что были раньше? — Всё, что было вчера, не стоит упоминать, — с невозмутимым спокойствием сказала Ло Сяо и медленно обернулась. Сердце Линь Цзыу дрогнуло. Её лицо осталось прежним, но гримёр тщательно поработал: безупречные светотеневые переходы подчёркивали мужественность черт. Хотя в уголках глаз и бровях ещё чувствовалась мягкость женщины, в целом перед ним стоял юный даос — исключительно красивый и благородный. Она расправила широкие рукава: — То, что мы встретились вновь спустя сто лет, уже само по себе редкость. Садись, я приготовил кувшин хорошего вина. Линь Цзыу опустился на циновку, сев в позу «цзицзуо» (跽坐 — традиционная поза сидения на коленях с прямыми ногами под собой, принятая в древнем Китае). В беседке горела маленькая красноглиняная печка, на ней уже три раза подогревали отличное грушево-белое вино (梨花白 — ли хуа бай; традиционное китайское рисовое вино, известное своей прозрачностью и мягким ароматом). Ло Сяо взяла графин, сначала наполнила чашу Линь Цзыу, затем себе, и, держа её ровно и прямо, подняла: — После этой чаши — все прошлые обиды забыты. Линь Цзыу смотрел на её лицо: самые благородные «мечеподобные брови» (剑眉 — цзяньмэй), шрам над глазом, вызывающий недоумение. Но черты лица были слишком чистыми и строгими, отчего вдруг возникало ощущение холодной отстранённости. Он на миг закрыл глаза и горько усмехнулся: — Старший брат всегда был сосредоточен на Дао. В великом Пути разве есть место прошлым обидам и воспоминаниям? Всё это — лишь внешние, мимолётные дела. Сказав это, он тоже поднял чашу, прикрыл рот рукавом и выпил залпом. Он уже собирался принять правильную позу и произнести следующую реплику, но вдруг заметил, что Ло Сяо смотрит на него — её глаза блестели, как осколки хрусталя, а на щеках едва заметно проступали ямочки. Линь Цзыу понял: плохо дело. И в следующее мгновение Ло Сяо действительно не выдержала и рассмеялась. — Пф-ха-ха-ха-ха-ха! Прости! Простите! Я… я просто не могу! — хохотала она, с трудом выговаривая слова. Вся съёмочная группа, включая Линь Цзыу: «……» Аура холодного величия Ло Сяо мгновенно рассеялась. Она стучала кулаком по циновке, смеясь до слёз, и никто не мог понять, над чем же она так глупо радуется. Линь Цзыу, покрывшись чёрными полосами («чёрными линиями» — идиома, означающая раздражение), спросил: — Ло Сяо, ты перед выходом таблетки не забыла принять? — Простите! — Ло Сяо, смеясь до боли в животе, махнула рукой Линь Цзыу. — Я просто никогда не слышал, чтобы ты так со мной разговаривал… Не могу в образ войти, прости! Ха-ха-ха… Режиссёр послал ассистента — итальянского парня с каштановыми кудрями и зелёными глазами. Тот недоумённо спросил Ло Сяо: — Что с тобой случилось? Ло Сяо, всё ещё смеясь, махнула рукой: — Простите, вышла из образа. Парень понимающе кивнул: — Это нормально для первого раза. Подготовься ещё раз — сейчас переснимем. Но когда у Ло Сяо «раскрылась крыша» («открылась мозговая щель» — 脑洞开了; интернет-сленг, означающий приступ несдержанной фантазии или истерики), её было крайне трудно вернуть в норму. В итоге эту сцену снимали трижды подряд — и каждый раз она была вне состояния. Наконец, Линь Цзыу вышел из себя. Он резко схватил Ло Сяо за рукав: — Да чёрт возьми! Не верю, что не получится! Пошли, пойдём тренироваться в сторонку! Они направились в другой, маленький сад усадьбы, где никого не было. Линь Цзыу отпустил рукав и толкнул Ло Сяо, нахмурившись: — Ты совсем с ума сошла! В чём вообще проблема? Такая простая сцена — сколько уже дублей?! (EG — extraneous garbage) Ло Сяо улыбнулась: — Прости. Выражение лица Линь Цзыу стало ещё резче. Он никогда не шутил на работе. Увидев такой взгляд, Ло Сяо поняла: Линь Цзыу всерьёз включился, и больше не смеялась. Она лёгким кашлем прояснила горло и, серьёзно глядя ему в глаза, сказала: — Я уже вчера говорила: я не потяну эту роль. Мы слишком близки — у меня не получится изобразить те чувства, что нужны по сценарию. Линь Цзыу вспыхнул. Пламя заплясало в глубине его чёрных зрачков. Он стиснул зубы: — Почему не получится?! Почему не потянешь?! Я же каждый день в кино влюбляюсь то в этого, то в того, до смерти люблю — а потом, как съёмки кончаются, и не вспоминаю! Почему ты не можешь?! Ло Сяо вздохнула и мягко посмотрела на него, всё так же нежно, как и много лет назад: — Линь Цзыу, это не то же самое… — То же самое!! — ……… Кажется, её напугала внезапная вспышка Линь Цзыу. Ло Сяо на несколько секунд застыла, не зная, что сказать. Линь Цзыу немного успокоился, приложил ладонь ко лбу и потер пульсирующие виски. Затем поднял голову: — Хорошо, допустим, не то же самое. Тогда скажи — в чём разница? Не верю, что не смогу это исправить. Увидев, что его тон смягчился, Ло Сяо снова улыбнулась: — Зачем ты мучаешь именно меня? На эту энергию можно уже нового актёра найти. — …Ло Сяо, ты меня сейчас заставишь задушить тебя. Эти слова, вырвавшиеся сквозь стиснутые зубы, прозвучали с настоящей угрозой. Ло Сяо вздохнула и искренне сказала: — Посмотри описание в сценарии: у старшего брата Юнь Лина к твоему персонажу — чувство раскаяния и тайной симпатии, но он вынужден сдерживаться и избегать. Проще говоря — хочется до дикости, но нельзя. Несмотря на смех, она, по крайней мере, верно уловила внутреннее состояние персонажа. Линь Цзыу смотрел на неё: — И что? Ты не можешь это сыграть? — Ага, — Ло Сяо, без стыда и совести, призналась: — Не могу. — … — Линь Цзыу почувствовал, что сходит с ума. — Почему?! Ло Сяо честно ответила: — Не знаю, каково это. Кажется ненастоящим. Линь Цзыу чуть было не опрокинул стол: — Да брось! Это же совершенно нормальное чувство! Ло Сяо, мне прямо хочется открыть тебе череп и посмотреть, какой провод у тебя где-то коротит! Ты что, за всю свою почти тридцатилетнюю жизнь ни разу не влюблялась тайком?! Ло Сяо задумалась и сказала: — Действительно — ни разу. — …Чёрт. Линь Цзыу запрокинул голову и тяжко вздохнул: — Ты победила. Ты круче меня. Ло Сяо улыбнулась, но вдруг осенило — она с удивлением посмотрела на Линь Цзыу: — …Значит, у тебя есть тайная любовь? — ……… Линь Цзыу долго смотрел на её лицо, безмолвно, затем тяжело выдохнул: — Всё, что было вчера, не стоит упоминать. Ло Сяо: «……» Линь Цзыу больше не стал касаться этой темы. Он похлопал Ло Сяо по плечу: — Попробуем ещё раз. Раз ты никогда не влюблялась, просто представь, что ты — другой человек. — Что значит? Линь Цзыу нахмурился: — Даже если не резал свиней, видел, как они бегают! Просто иди по ощущениям второстепенных героев из этих мыльных сериалов. Давай! Видимо, последний совет Линь Цзыу подействовал. Эта попытка прошла исключительно гладко — сцену быстро утвердили. Следующие несколько сцен были несложными — в основном съёмки помощи Юнь Лина Линь Цзыу в преодолении «цзе ду». Перед ужином оставалась всего одна сцена с участием Юнь Лина. Режиссёр с облегчением выдохнул, встал и показал Ло Сяо большой палец: — Отлично! Ты просто рождена для актёрской профессии! Остался последний эпизод. Пока вы оба в настроении — давайте быстро снимем и пойдём ужинать. Последняя сцена была наполнена глубокими эмоциями. Из-за осложнений при прохождении «цзе ду» Юнь Лин, как и в былые времена, взял на себя заботу о младшем брате и, защищая Линь Цзыу от небесного наказания, получил тяжёлые ранения. В этой сцене Линь Цзыу ухаживает за тяжелораненым Юнь Лином. После многодневной комы Юнь Лин наконец приходит в себя. Перед лицом Линь Цзыу он, наконец, решается открыть своё сердце. Но Линь Цзыу, давно уже не испытывающий чувств к старшему брату, уводит разговор в сторону, и в итоге они остаются чужими. Всё готово. Начинаем съёмку. Гримёр проделал исключительную работу. Ло Сяо полулежала на ложе — её красивое, строгое лицо было бледным и измождённым, даже губы потеряли цвет. Линь Цзыу сидел у изголовья, молча. — Уходишь? — спросила она. — Ухожу. Благодарность за доброту старшего брата — запомню на всю жизнь. Ло Сяо закрыла глаза, ресницы дрожали: — Между нами не нужно благодарностей. Линь Цзыу поднял ресницы, взглянул на измождённое лицо собеседника, но затем опустил взгляд, склонил голову, собрал рукава и глубоко поклонился: — Где бы я ни родился в этой жизни, я никогда не забуду братства нашей школы. Ло Сяо снова открыла глаза и тихо вздохнула: — Братство школы… братство школы… — Старший брат? — Пусть будет так, — спокойный взгляд Ло Сяо упал на лицо Линь Цзыу, она кивнула. — Я, Юнь Лин, до конца дней своих сохранил честь и гармонию нашей школы. Но вот только за всю жизнь — то ли слишком ясно всё видел, то ли так и не увидел ничего. В этом бурном море сансары (滚滚红尘 — гуньгунь хунчэнь; идиома, обозначающая мирские соблазны, суету человеческой жизни) я так и не вкусил ни капли радости… В конце она почти с тоской посмотрела в окно. Деревянное окно было распахнуто, за ним мелко и тихо падал снег. Она молча смотрела, не произнося ни слова. Линь Цзыу встал и накинул ей на плечи просторную белую одежду с широкими рукавами: — Старший брат, на улице холодно. Не простудись. Ло Сяо: «……» Линь Цзыу помолчал немного, затем тихо сказал: — Сегодня я прощаюсь со старшим братом и отправляюсь вдаль. Ло Сяо по-прежнему смотрела в окно, где туман и дождь («дым и дождь» — 烟雨; поэтическое выражение, описывающее дождливую, размытую дымкой погоду) окутали мир — то ли задумавшись, то ли прислушиваясь. Линь Цзыу прикусил губу и, собравшись с духом, сказал: — После этой разлуки не знаю, когда снова встретимся. Благодарность за твою доброту...не знаю, как тебя отблагодарить. Позволь младшему брату пасть ниц и поклониться, чтобы хоть немного успокоить свою совесть. Сказав это, он уже собрался опуститься на колени. Но Ло Сяо резко опомнилась и схватила его за руку, нахмурив длинные брови: — Глупости! В школе кланяются Учителю — как можно кланяться старшему брату?! — Но… — Вставай! — …Хорошо. Линь Цзыу больше не стал кланяться, но Ло Сяо не отпустила его руку. В весеннюю стужу она подняла голову и молча смотрела на лицо Линь Цзыу. Её взгляд, проникающий сквозь густые ресницы, был полон сложных чувств, а шрам на лице вдруг стал по-необъяснимому печальным. Линь Цзыу никогда не видел у неё такого взгляда. На миг он потерял бдительность — и провалился в эти два тёплых, глубоких озера глаз, забыв даже дышать, просто ошеломлённо глядя на неё. Ло Сяо продолжала читать реплику по сценарию: — Дело дошло до этого, и мне, пожалуй, не следовало больше ничего говорить. Но после этой болезни вдруг понял: возможно, некоторые вещи никогда не были такими, как я думал. Младший брат… если бы тогда… Съёмка дошла до этого момента — и всё было идеально. Режиссёр за камерой был так счастлив, что начал щипать себя за бедро. Но именно в этот решающий момент снова возникла проблема. На этот раз сбой произошёл не у Ло Сяо, а у самого опытного актёра, Линь Цзыу!