"Всё,я сдаюсь,больше не играю"(индустрия развлечений)

С течением времени съёмочная группа прошла период адаптации, и съёмки фильма «Вопрос Дао» (《问道》) начали идти всё лучше и лучше. Всё шло по плану, беспрепятственно и гладко. Однако именно в этот день возникла проблема с массовкой. Согласно сценарию, даос Линь Цзыу по причине «цзе ду» (劫度 — понятие даосской эсхатологии, означает «преодоление космического испытания», критический этап в бессмертии, требующий особой помощи; иероглифы 劫度 буквально: «катастрофическое преодоление») был вынужден покинуть Европу и вернуться в Китай, чтобы найти даосских товарищей и получить помощь в достижении восхождения («фэйшэн» — 飞升, т.е. вознесение к бессмертию). Однако к тому моменту культивация Линь Цзыу уже достигла чрезвычайно высокого уровня, и обычные даосы не могли ему помочь. Из-за того, что даосские искусства пришли в упадок, подлинных мастеров Дао на материке осталось всего лишь несколько человек. Единственным, к кому мог обратиться за помощью Линь Цзыу, был его старший брат по секте — Юнь Лин (云陵). Согласно замыслу сценария, старший брат Юнь Лин уже более двухсот лет бродил по миру, но его внешность осталась прежней. В течение этих ста с лишним лет, избегая людских глаз, он неоднократно менял имя и фамилию, появляясь и исчезая в потоке долгого времени — лишь немногие знали, где он находится. В былые времена Юнь Лин оказывал Линь Цзыу немало покровительства. В юности Линь Цзыу даже испытывал восхищение к старшему брату, но его юношеские чувства были решительно отвергнуты Юнь Лином, который упорно стремился к бессмертию. С тех пор два брата по секте больше не встречались. Эта сцена в сценарии — их встреча в Гонконге спустя сто лет после расставания. Согласно сюжету, все эти годы Юнь Лин был принят в один из гонконгских криминальных кланов и жил в уединении в старинном особняке этой семьи, обучая старшего сына клана. Место встречи: глубокая галерея во внутреннем дворе особняка. Персонажи: Линь Цзыу, Юнь Лин. Требования к локации: должна присутствовать определённая восточная эстетика; идеальным вариантом была бы галерея в форме иероглифа «хуэй» (回 — квадрат в квадрате), в центре которой расположена простая беседка. С четырёх сторон беседки опущены бамбуковые занавески, за ними посажены цветы хайтан (海棠 — китайская айва/японская айва, символизирующая изящество и нежность), освещение умеренное, а тени цветов колеблются на земле. Вышеизложенное — содержание сценария в руках режиссёра. Стремясь к совершенству, режиссёр приложил все усилия и нашёл частную усадьбу в итальянском городке Кашано (Casciano). Он уговорил причудливого владельца усадьбы сдать ему площадку для съёмок, всеми правдами и неправдами арендовал бамбуковые занавески у вэньского (Вэньчжоу) предпринимателя и без счёта денег привёз пышно цветущие растения хайтан. После завершения декораций вся съёмочная группа прибыла из Неаполя в городок Кашано. Всё было готово — можно было начинать съёмки. Но тут актёр, исполнявший роль Юнь Лина, внезапно позвонил и, в отчаянии, сказал многострадальному режиссёру: — Извините, не могли бы вы найти другого актёра? Я не смогу приехать. У режиссёра от обиды и шока «три мировоззрения рассыпались» (三观尽碎 — идиома, означающая полное разрушение мировоззрения, морали и ценностей). Выругавшись на чистейшем итальянском («всю суть итальянского ругательства»), он в ярости спросил: — Да что за дела?! Вся съёмочная группа ждёт тебя, а ты теперь говоришь, что не приедешь?! Ты меня разыгрываешь?! Актёр горестно возопил: — Режиссёр! Я правда не могу приехать! Я попал в аварию по дороге в Сиену (锡耶纳)! Нога сломана! Сейчас нахожусь в больнице — мне гипс накладывают! Режиссёр: «……Почему тебя не пришибло насмерть на месте?» Однако, как ни злись, это ничего не меняло. Главное сейчас — немедленно найти замену и как можно скорее снять эпизод, чтобы уложиться в бюджет. Режиссёр сделал подряд десятки звонков, требуя немедленно привезти мужчину, способного сыграть Юнь Лина. Но то не было времени, то актёр играл ужасно, то, если актёр был хорош, внешность не подходила. Смотря с отчаянием на тридцать четвёртого актёра, пришедшего на пробы,у режиссёра аж жилы на висках вздулись. Скрежеща зубами, он спросил: — Ты внимательно читал требования нашей съёмочной группы? Актёр: — Конечно читал. — Перескажи. — Рост около 180 см, телосложение нормальное, правильные черты лица, чёрные глаза и чёрные волосы. Режиссёр, я всё это имею! Режиссёр с гневом опрокинул стол: — Но я не требовал, чтобы и кожа у тебя была чёрной!!! Этот парень из Эфиопии («Эсе-Кобия» — искажённое «Эфиопия» в разговорной речи) почесал нос, глубоко обиженный, пожал плечами и ушёл. Режиссёр безжизненно рухнул в кресло, и под его большой задницей английское кресло с шёлковой обивкой и подлокотниками тяжко заскрипело. Он взглянул на небо и тяжко вздохнул, думая о том, что аренда этой усадьбы стоит 2000 евро в день, и почувствовал, как его душа вот-вот разлетится по свету. Линь Цзыу, прикусив упаковку кокосового сока «Ye Zhi» (椰树牌 — «Бренд Кокосовое Дерево»), неторопливо подошёл к режиссёру. Внимательно его разглядев, с сочувствием погладил его по волосам и, откуда-то достав банку холодного чая «Ван Лао Цзи» (王老吉 — популярный китайский травяной напиток, считающийся «охлаждающим» и предотвращающим «внутренний огонь»), сказал: — Дорогой режиссёр, боишься «огня в теле»? Пей «Ван Лао Цзи». Режиссёр моргал, не понимая, о чём тот говорит. Тогда Линь Цзыу продемонстрировал своё профессиональное мастерство: мгновенно изобразил человека, мучающегося от тревоги, взял банку «Ван Лао Цзи», сделал вид, что отпил, и тут же его лицо прояснилось, взгляд стал ясным и сияющим. Режиссёр мысленно поставил ему «лайк» за полное отсутствие звёздной спеси, взял протянутый чай и сделал глоток. Линь Цзыу улыбаясь сел рядом: — Роль Юнь Лина так и не нашли? Режиссёр с грустью сказал: — Только сейчас понимаешь, как мало китайцев, живущих в Италии. Линь Цзыу ответил: — У меня есть один неплохой кандидат. Не знаю только, осмелишься ли ты его взять. — Кто? Линь Цзыу ничего не сказал, лишь подбородком указал в сторону. Режиссёр проследил за его взглядом и увидел вдалеке, на свежеостриженном газоне, восточную женщину стройного телосложения, разговаривающую с Шу Юнь. Женщина не замечала их взгляда и спокойно беседовала; на её профиле едва заметно играла ямочка, выражение лица было чистым и тёплым. Единственным недостатком была рубец над правым глазом — нежный, но неизгладимый. Линь Цзыу сидел на столе рядом с режиссёром и улыбался, как тётушка с рынка, торгующая свининой: — Как, годится? Режиссёр: — Да ну нафиг! Ты говоришь про Ло Сяо? — Точно! — …Но она же женщина! — Пусть переоденется в мужскую роль (反串 — фаньчуань; традиция в китайском театре, когда актриса играет мужскую роль или наоборот; иероглифы 反串 обозначают «смену амплуа»). — Линь Цзыу закатил глаза, презирая режиссёрскую приверженность шаблонам. — В Китае есть всем известная пьеса «Легенда о Белой Змее» (《新白娘子传奇》). Там роль мужа Белой Змеи играла актриса. Сыграла настолько гениально, что после этого, какую бы роль ни играла эта актриса, все считали её мужчиной. Режиссёр с подозрением посмотрел на Линь Цзыу, потом — на далёкую Ло Сяо. По правде говоря, хоть Ло Сяо и была красива, в ней ощущалась врождённая мужская отвага: высокая и стройная, с прямой осанкой, изящными чертами лица, но из-за естественных «мечеподобных бровей» (剑眉 — цзяньмэй; идиома, описывающая густые, чёткие, слегка приподнятые на концах брови, традиционно считающиеся признаком мужественности и решимости) в её взгляде всегда чувствовалась острота и героизм. Режиссёр потёр свою большую бороду и задумался: даос Юнь Лин в сценарии и так задуман как красивый и величавый мужчина. Возможно, идея Линь Цзыу и вправду неплоха: если сделать Ло Сяо грим и костюм, она, пожалуй, будет надёжнее тех качков с перекачанными мышцами и бледных юношей. Но он всё ещё колебался: — Проба, конечно, не помешает… Но она ведь никогда не играла в кино? Линь Цзыу похлопал его по плечу с абсолютной уверенностью: — Не волнуйся. Согласись только — и сегодня вечером этот человек в моём полном распоряжении. А завтра утром я верну тебе Юнь Лина — точь-в-точь, как в описании, без единого отклонения, и если хоть на йоту не совпадёт — верну деньги в десятикратном размере. Городок Качано (Casciano) можно охарактеризовать как спокойный, безмятежный, рассеянный и однообразный. Грубо говоря — «где и птица не обосралась» («птица не срёт» — идиоматическое выражение, означающее крайнюю глухомань). В семь тридцать вечера на улицах уже почти не было живых душ. Взгляд терялся в плавных холмах, а редкие дома цвета землистого жёлтого с лёгким оттенком кирпичного красного разбросаны под широким звёздным небом. Только свет в окнах и приглушённый звук телевизора придавали этому городку видимость жизни. Вдруг из одного из окон раздался гневный выкрик: Этот выкрик был чётким, ритмичным, выразительным и наполненным мощью — он в полной мере раскрыл напряжённую силу китайской культуры: — Пошёл ты к чёртовой матери!!! Если заглянуть в окно, можно увидеть, как красивый мужчина с тонкими чертами лица смеётся, гоняя по всей комнате другую женщину с выразительными, благородными чертами лица — зрелище откровенно детское. — Ло Сяо, не убегай! Давай нормально поговорим. Эй, чего ты бежишь? Женщина нахмурилась, брови её встали дыбом: — Нет — значит нет! Ты меня, блин, троллишь? — Да это же просто съёмки! Мы же заплатим тебе гонорар! Ло Сяо, загнанная в угол, оказалась прижатой к стене Линь Цзыу. Тот принял позу насильника из дешёвых дорам — высокомерный, холодный и величественный — и, приблизившись к ней, прищурился с вызовом: — Ну, спрячься. Ло Сяо про себя выругалась, затем сказала: — Если ещё пошалишь — разнесу тебя. Линь Цзыу придвинул своё белое, нежное лицо прямо к её носу — их кончики чуть не соприкасались — и ещё более нагло заявил: — Разноси. Ло Сяо лишилась слов: — Линь Цзыу, почему ты не можешь быть разумным? Линь Цзыу невозмутимо: — Потому что у меня нет лица («бу яо лянь» — 不要脸; идиома, означающая «бесстыдный», «наглый»). Чёрная «водопадная» чёлка упала Ло Сяо на висок. Она смотрела на ленивое, демонически красивое лицо Линь Цзыу и чувствовала, что он говорит слишком убедительно — и ей нечего возразить. — Линь Цзыу, давай без шуток, ладно? — вздохнула Ло Сяо, отодвигаясь от него. — Какой именно глаз у тебя увидел, что я умею играть? — Да там всего пара реплик! Ты же умная — как не справишься? — Ладно, допустим, я умею. Но не заставляй же меня играть мужчину, да ещё и гея! Линь Цзыу решительно возразил: — Тут ты ошибаешься! Мой персонаж — гей, а твой — стопроцентный гетеросексуал! Самый натуральный! — Да пошло оно! — рассердилась Ло Сяо. — Ты думаешь, я сценарий не читала? — Ах, ну ладно! — Линь Цзыу, увидев, что твёрдость не помогает, тут же перешёл на уговоры и, как жевательная резинка, прилип к ней. — Сестрёнка, ну пожалуйста! Вон ведь Е Цун (叶童) играла мужа Чжао Ячжи (赵雅芝) — и ничего! — А ты не слышал, что Линь Цинся (林青霞) играла Дунфан Бу Бай (东方不败 — легендарный персонаж из «Смеющихся Самураев»; иероглифы 东方不败 буквально: «Восточный Непобедимый»; герой, достигший бессмертия и сменивший пол) ? Линь Цзыу хлопнул себя по бедру: — Так ведь тот — ублюдок-евнух! (死太监 — «мёртвый евнух»; уничижительное обозначение кастрированного мужчины при императорском дворе) — ………… — Ло Сяо стиснула зубы. — Первое: Дунфан Бу Бай — не «мёртвый евнух», называй его уважительно «мёртвый феминист» («мёртвый человек-демон», «мёртвое человекообразное чудовище» — игра слов: «инььяо» 人妖, буквально «человек-демон», в современном Китае часто означает трансвестита или трансгендерную личность). Второе: играть мёртвого евнуха и мёртвого гея — почти одно и то же. Третье: если уж хлопать, хлопай по своему бедру, а не по моему! Линь Цзыу улыбнулся — и от этой улыбки зацвели сто цветов («улыбка, от которой расцветают сто цветов» — 百媚生, классическая поэтическая формула из стихотворения о красавице): — Сестра Ло, я всё запомнил — раз, два, три. Пожалуйста, снимись в этом эпизоде. Ты ведь моя старшая школьная сестра, а теперь сыграешь моего старшего брата по школе — разве это не интересно? — Даже если назовёшь меня «бабушкой Ло» — не поможет. Линь Цзыу не сдавался: — Старший брат Ло~ Ло Сяо: «……» Линь Цзыу сказал: — Старший брат Ло, в этом бренном мире («в море сансары» — 茫茫浮世) только ты один можешь спасти меня от беды. Неужели ты правда忍心 — «в силах терпеть» (иероглиф 忍 означает «терпение», но в сочетании 忍心 — «иметь сердце, способное терпеть чужую боль», т.е. «жестокосердный») — смотреть, как я играю сцены с эфиопом? Говоря это, он изобразил слёзы на глазах, готовый расплакаться, и его поза напоминала Си Ши (西施 — древнекитайская красавица, чья боль делала её ещё прекраснее), прижимающую руку к сердцу в отчаянии и безнадёжности. Ло Сяо бросила на него презрительный взгляд: — Ты, конечно, умеешь говорить… и отлично умеешь играть. Линь Цзыу улыбнулся: — Значит, соглашаешься? Ло Сяо: — Нет. Линь Цзыу: «……» Помолчав немного, Линь Цзыу первым сдался. Он раздражённо махнул рукой: — Не хочешь сниматься? Ну и не надо. Голова у Ло Сяо заболела. Когда Линь Цзыу капризничал или хулиганил, она не боялась. Её голова болела именно от этого его тона — «ну, как хочешь, дружба кончена», подбородок задран, даже не смотрит в глаза, на любой вопрос отвечает: «всё нормально, делай, как считаешь нужным». Это было чертовски мучительно — достойно входило в «десять великих пыток династии Цин». Ло Сяо вздохнула: — Линь Цзыу, в таких сценах важна эмоциональная связь. Ты правда думаешь, что я подхожу? Линь Цзыу резко повернулся и уставился на неё — на этот раз его взгляд был по-настоящему холодным: — Что ты имеешь в виду? Ты считаешь, что между нами нет чувств? Голова у Ло Сяо заболела ещё сильнее: — Я читала сценарий. И как раз потому, что между нами — братская дружба на все сто, я и не смогу сыграть эту роль. Линь Цзыу широко раскрыл глаза: — Почему? В сценарии Юнь Лин, встретив Линь Цзыу спустя сто лет, испытывает неясные, неопределённые чувства, но, понимая, что прошлое — как река (昨日如川 — «вчерашний день подобен реке»; отсылка к конфуцианскому «река течёт, не останавливаясь»), уже не вернуть, подавляет свои эмоции. А Линь Цзыу, в свою очередь, должен показать, что он уже отпустил старшего брата и больше не связан былыми чувствами. В тот момент, когда Линь Цзыу демонстрирует эту решимость, Юнь Лин должен передать душевную боль несказанного, глубоко спрятанного сожаления и, наконец, отпускания — это настоящее испытание для актёрского мастерства. Ло Сяо потрогала свой нос и честно улыбнулась: — Разве ты не думаешь, что я, скорее всего, провалю именно такие чувства? Взгляд Линь Цзыу на мгновение стал сложным. Он долго молча смотрел на Ло Сяо, затем, с редкой серьёзностью, сказал: — Как узнать, не попробовав? Ло Сяо, ты не актриса. У нас с тобой такая крепкая дружба — возможно, у нас больше никогда не будет шанса сняться вместе. Ты правда не хочешь хотя бы раз сыграть со мной?