Мы, осенние клëны — 紅葉の僕ら

Рабочий день близился к своему концу. Уши уже уставали от оглушительного шума, но дли них, привыкших к этой симфонии металла и техники, он стал почти что белым шумом, фоном для существования. Запах в цехе — густой, насыщенный коктейль из машинного масла, горячего металла, озона и сладковатой резины — въелся в кожу и рабочую одежду намертво, его уже не замечали. В просторном, залитом светом цехе исследовательского центра Honda Пьер, сдвинув защитные очки на лоб, с маниакальным упорством вглядывался в показания осциллографа. — Давай ещё раз, — бросил он через плечо, и его французский акцент, смягчённый годами жизни в Японии, но не исчезнувший полностью, превращал японскую техническую терминологию в нечто мурлыкающе-успокаивающее. — Обороты поднимай плавно, до шести тысяч. Смотри на вибрации. Юки, сидевший за пультом управления их общего, выстраданного за месяцы проекта — доработанного блока цилиндров для небольшого, но амбициозного двигателя, — лишь кивнул. Его пальцы, быстрые и точные, пролетели по клавишам. В отличие от эмоционального Пьера, Юки в работе превращался в воплощение сдержанной эффективности. Только слегка сжатые губы и неподвижный, пристальный взгляд, устремлённый на мониторы, выдавали то же внутреннее напряжение, что и у Пьера. Мотор завыл, тонко и пронзительно, набирая обороты. Вибрации, отображаемые на экране, поползли вверх. — Держи, — пробормотал Пьер, склонившись ближе. Его вьющиеся от пота волосы падали на лоб. — Держи… Чёрт! На экране график дёрнулся. Мотор захлебнулся, звук стал рваным, и Юки мгновенно, почти рефлекторно сбросил газ. В цехе воцарилась резкая, звонкая тишина, нарушаемая лишь шипением систем охлаждения и далёкими голосами из другого угла. Пьер с силой выдохнул, откинулся назад на скрипучем табурете и провёл грязной рукой по лицу, от чего на скуле осталась тёмная полоса. — Опять. Та же самая резонансная частота. Как будто он специально, — проворчал он по-французски. — Мотор делает это не специально. Он просто кусок металла, — спокойно ответил Юки по-японски, не отрывая глаз от замерших графиков, анализируя данные. Его голос был ровным, словно он и не провёл последние шесть часов в этом аду. — Недоработка в расчётах жёсткости. Моя, вероятно. — Наша, — поправил Пьер, уже на японском. Он встал, потянулся, и кости хрустнули. — Ничего. Завтра пересчитаем, попробуем другую конфигурацию распредвала. На сегодня хватит. У меня мозги уже вытекают. Юки кивнул и начал выключать системы. Его движения были выверенными, экономичными. Он всегда заканчивал то, что начинал, и уборка рабочего места была частью процесса. Пьер же, сбросив адреналин, уже болтал ногой, глядя на часы. — Успеем на последний поезд? А то я обещал маме созвониться. — Успеем, если ты перестанешь тормошить меня и поможешь, — сухо заметил Юки, но в уголке его глаз дрогнула едва заметная морщинка — подобие улыбки, которую он позволял себе лишь с Пьером. Они были полярностями, которые сошлись в одной точке ещё в детстве и с тех пор вращались вокруг общего центра тяжести. Пьер, взрывной, открытый, солнечный, переехавший в Японию в двенадцать лет из захолустного нормандского городка и вцепившийся в местную культуру, язык и особенно — технику, с жадностью новообращённого. Юки, тихий, наблюдательный, сдержанный сын инженера, чьё детство было расписано по урокам и кружкам, пока в его жизнь не ворвался этот гиперактивный француз с невыговариваемой для японцев буквой «р» в имени. Они встретились в школе. Пьер, единственный европейский ребёнок в классе, отчаянно пытался понять не только иероглифы, но и неписанные правила местного общения. Юки, которого одноклассники считали слишком замкнутым и «ботанистым», был назначен ему помощником. Сначала это была формальность. Потом — необходимость, потому что Пьер без Юки терялся, а Юки без Пьера… Юки без Пьера просто продолжал бы тихо существовать в своём аккуратном, предсказуемом мире. Пьер взломал этот мир, втащив в него ветер, шум, спонтанные поездки на велосипедах неизвестно куда, ночные разговоры о звёздах и гоночных болидах, их макеты, слепленные из пластилина, и бесконечные «а почему?» и «а давай попробуем!». Родители Пьера, работавшие по контракту, уехали обратно во Францию пять лет назад, когда ему было семнадцать. Они звали его с собой. Но Пьер упёрся. Он плакал, кричал, умолял — нечто немыслимое для его родителей, но вполне в духе его эмоциональной натуры. — Я остаюсь с Юки, — сказал он в итоге, сжав кулаки. — Он мой лучший друг. И мы с Юки будем инженерами. Мы уже всё решили. Родители, ошеломлённые такой решимостью, после долгих споров и переговоров с семьёй Цунода, согласились. Пьер остался жить у них, на правах почти что приёмного сына. Так их пути, уже неразделимые, сплелись ещё туже. Теперь они были студентами-старшекурсниками престижного инженерного университета в Токио и стажёрами в гоночном подразделении компании Honda. Подрабатывали здесь не для галочки. Они вгрызались в реальные проекты, пахли бензином и потом, и их амбиции были такими же огнедышащими, как моторы, над которыми они корпели чуть ли не всë свободное время. Пока Юки заканчивал уборку, Пьер уже купил в автомате две стакана кофе — горячего, сладкого, отвратительного на вкус, но бодрящего. Протянул один Юки. — За победу, которая обязательно будет завтра, — хмыкнул Пьер, чокаясь стаканчиком. — За отсутствие ошибок в расчётах, — поправил Юки, но стакан принял. Юки сделал глоток, стараясь не поморщиться. Он терпеть не мог этот напиток, но пил его каждый раз, потому что Пьер приносил его ему. Они вышли из освещённого здания в тёплую, влажную осеннюю ночь. Воздух, пахнущий скошенной травой и далёким дождём, был бальзамом после цеховой атмосферы. Дорога к станции пролегала через тихую промзону, освещённую редкими фонарями. Вдалеке, за холмами, тускло светился Токио, но здесь, на окраине, царила почти сельская тишина. — Мама спрашивала, не нужны ли мне ещё носки, — засмеялся Пьер, засунув руки в карманы помятой куртки. — Говорит, в Японии осенью сыро, и французские носки — самые лучшие. Как будто здесь своих носков нет. — А ты что сказал? — спросил Юки, глядя под ноги. Тень от фонаря растягивала его фигуру, сливаясь с тенью Пьера в одну бесформенную массу. — Сказал, что у меня есть Юки, который всегда следит, чтобы я не ходил с дырявыми носками. Она рассмеялась. Сказала: «Береги его, такого друга на всю жизнь не найдёшь». Юки почувствовал, как что-то тёплое и тяжёлое покатилось у него внутри от груди к животу. Он лишь кивнул, не в силах вымолвить ничего. «Береги его». Он берег. Он берег его всё детство и отполировал эту заботу до автоматизма: знал, что Юки забывает поесть, когда увлечён, знал, что у него болит голова от недосыпа, знал, как его успокоить, когда тот злился из-за неудачи. Это было естественно, как дыхание. И так же незаметно. — А папа опять просил прислать свежих чертежей нашего мотора, — продолжал болтать Пьер. — Говорит, его коллеги в Renault не верят, что студенты могут копать так глубоко. Он гордится, ты знаешь? — Он должен гордиться тобой, — тихо сказал Юки. — Нами, — поправил Пьер и вдруг остановился, хватая Юки за локоть. — Смотри. Он указал на небо. Между разорвавшимися облаками проглядывало несколько звёзд, тусклых в городской засветке, но всё же звёзд. И высоко, на вершине старого клёна у дороги, уже тронутого осенним огнём, дрожал один-единственный лист, ярко-алый, даже в этом свете. Он держался из последних сил, готовый в любой момент сорваться и улететь в темноту. — Красиво, — прошептал Пьер, и в его голосе внезапно появилась та самая, редкая нота задумчивости, которую Юки любил больше всего. В такие моменты шумный, импульсивный Пьер куда-то исчезал, и оставался кто-то глубокий, настоящий. — Как вспышка. На миг — и нет. — Момидзи, — сказал Юки, и слово повисло в воздухе, наполненное тихим смыслом, который Пьер, при всей его любви к Японии, возможно, до конца никогда не постигнет. Красота мимолётности. Печаль увядания. Тихая, сдержанная элегия, вписанная в один лист. — Он держится, — заметил Пьер. — Упрямый, как ты. Он тряхнул Юки за плечо, и тот пошатнулся, на мгновение потеряв равновесие. Пьер тут же подхватил его, обняв за плечи, и повёл дальше к станции. — Ничего, котёнок, я тебя не уроню, — засмеялся он, используя старое, ещё школьное прозвище, которое когда-то родилось из-за того, что Юки в столовой аккуратно и медленно ел, «как котёнок лакает молоко». И Юки позволил ему вести себя. Позволил, потому что тепло Пьера, его запах — кофе, пот, что-то металлическое и ещё неуловимо французское, карамельное, — проникало сквозь ткань, обжигая кожу. Потому что его сердце билось так громко, что, казалось, его будет слышно на весь пустынный переулок. Потому что в эти редкие, укромные моменты, когда мир спал, а они шли под тусклым светом, он мог представить, что так — плечом к плечу, в неразделимом слиянии теней — они будут идти всегда. Он знал, что это неправда. Знал это с той самой минуты, когда семнадцатилетний Пьер, вернувшись из летней поездки во Францию, взахлёб рассказывал о местной девочке, с которой целовался за гаражами. В глазах Пьера горел восторг открытия, а в груди у Юки что-то замёрзло и разбилось на тысячи острых осколков, которые с тех пор кололись при каждом таком прикосновении, при каждой заботе, при каждом «спасибо, что ты есть». Но он не мог отказаться от этой боли. Она была частью Пьера. Частью их мира. Они успели на последний поезд, почти пустой. Уселись рядом, плечом к плечу. Пьер почти сразу задремал, положив голову на стекло, а потом, на повороте, она соскользнула и упала на плечо Юки. Тот замер. Дыхание Пьера было ровным, тёплым. Его вьющиеся волосы щекотали щеку Юки. Весь вагон спал, и только они двое, вернее, он один, бодрствовал в этом качающемся мире, храня минуту красоты, обречённой, как тот кленовый лист, на мимолётность. Он не смел пошевелиться всю дорогу, боясь разрушить этот хрупкий, украденный у судьбы миг. Только когда диктор объявила их станцию, Юки осторожно, с бесконечной нежностью, которая разрывала его изнутри, потряс Пьера за плечо. — Пьер. Выходим. Тот пробурчал что-то неразборчивое на смеси французского и японского, потянулся и, всё ещё полусонный, потянулся за своим рюкзаком. Они вышли на платформу. Их небольшая съёмная квартирка — студия на двоих — была в десяти минутах ходьбы. Молча, уставшие до скрежета в костях, они шли по спящим улицам. Дома Пьер первым делом бросился в душ, оставив за собой след из одежды. Юки, вздохнув, собрал её и аккуратно сложил в корзину для белья. Он привык. Он прибрал на крохотной кухне, поставил чайник. Когда Пьер вышел, уже в шортах и старой футболке Renault, с влажными волосами, Юки молча протянул ему чашку зелёного чая. — Ты — ангел, Юки, я не шучу, — проворчал Пьер, принимая чашку. — Без тебя я бы тут, наверное, с голоду умер или задохнулся в собственном хламе. — Я знаю, — просто сказал Юки и отвернулся, чтобы скрыть внезапную дрожь в руках. Он пошёл в душ, под струи почти холодной воды, пытаясь смыть не только грязь цеха, но и это наваждение — тепло прикосновения, запах Пьера на своей коже, где тот прислонился в поезде. Когда он вышел, Пьер уже лежал на своём футоне, раскинувшись звездой, и смотрел в потолок. — Юки? — Мм? — Спасибо, что остался тогда со мной. Я… я не знаю, что бы делал без тебя всё это время. Голос Пьера в темноте звучал непривычно серьёзно, почти уязвимо. Юки, лёжа на своём футоне в двух шагах, смотрел на полоску света от уличного фонаря на потолке. — Мне некуда было уходить, — ответил он правду, которая была лишь верхушкой айсберга. Пьер хмыкнул. — Всё равно. Спасибо. Спокойной ночи, котёнок Юки. — Спокойной ночи, Пьер. Юки закрыл глаза, притворяясь, что засыпает. Он лежал неподвижно, слушая, как дыхание Пьера становится глубже и ровнее. И только тогда, в полной, безопасной темноте, он позволил себе положить руку на то место на плече, где несколько часов назад лежала голова Пьера. Тепло уже давно рассеялось, но в его памяти оно горело ярче любого мотора. За окном снова поднялся ветер. И тот самый упрямый кленовый лист, что держался из последних сил, наконец сорвался с ветки и бесшумно понёсся в чёрную, бесконечную ночь, оставляя за собой невидимый след осенней грусти.

***

Утро началось с запаха жжёного тоста и громкого французского ругательства. Юки, уже одетый в аккуратную, чисто выглаженную рубашку и брюки, стоял у плиты, переворачивая яичницу на сковороде. — Тостер снова зажевал? — спросил он спокойно. — Он меня ненавидит! — возмутился Пьер, тряся захваченным ломтиком хлеба, с которого дымился чёрный, как уголь, квадрат. — Или у него расовые предрассудки против французов! — У него предрассудки против тех, кто засовывает в него хлеб, не смахнув с него крошки с прошлого раза, — съязвил Юки, кладя идеально круглую яичницу на тарелку рядом с аккуратно нарезанными овощами. — Твоя. Ешь. Через сорок минут выходим. Пьер, всё ещё ворча, намазал на уцелевший хлеб масло. Он плюхнулся за стол, уставившись на свою идеальную тарелку, а потом на идеально собранного Юки. — Ты когда успел? Я только глаз открыл. — Я встаю в шесть, если ты не замечал. Пьер засмеялся, и снова весь его ночной магнетизм и серьёзность растворились в утренней беспечности. Он ел быстро, жадно, рассказывая о приснившейся ему гонке, где он был пилотом, а Юки — его главным инженером, и они обогнали всех, потому что их машина ехала на чистой воде. — Это невозможно. — невозмутимо заметил Юки, допивая чай. — Во сне всё возможно! — рассмеялся Пьер. — Ты слишком серьёзный. Мечтать надо шире! Юки не ответил. Он лишь вздохнул, встал и платком, почти материнским жестом, вытер Пьеру щёку, по которой размазся желток. — Иди бриться. Ты как ëжик. — Это круто! — засмеялся Пьер, но послушно поплёлся в ванную. Дорога до университета была привычным маршрутом: давка в метро, где они стояли прижатые друг к другу в толпе, и Юки снова ловил себя на том, что ищет в этом вынужденной близости какое-то оправдание, чтобы не отодвигаться, когда пространство освобождалось; потом — переход в другой поезд, и наконец — кампус. Учеба давалась им по-разному. Пьер схватывал концепции на лету, но ненавидел рутину и бумажную работу. Его конспекты были хаотичными шедеврами, испещрёнными схемами, формулами и вдруг — карикатурами на преподавателей. Юки же был системой. Его тетради были образцом порядка, каждый график, каждый вывод — на своём месте. Они дополняли друг друга: Пьер генерировал безумные идеи, Юки просчитывал, насколько они безумны, и воплощал в жизнь те, что имели право на существование. Их совместные проекты были легендой факультета. После пар, на которых Пьер периодически засыпал, а Юки исправно делал записи на двоих, они снова ехали на стажировку. Сегодня была встреча с их куратором, Танакой-сан, суровым, седовласым инженером с лицом, высеченным из гранита, который видел на своём веку сотни таких же горящих мальчишек. Он выслушал их отчёт о вчерашней неудаче, просмотрел графики, которые Юки подготовил с безупречной точностью, и хмыкнул. — Резонансная частота… Цунода-кун, ваши расчёты по виброгашению? — Здесь, — Юки тут же подал ещё один лист. — Я думаю, проблема в сопряжении с системой впуска. Мы слишком зажали каналы в поисках эффективности. Танака-сан бросил взгляд на Пьера: — А вы что думаете, Гасли-кун? Пьер, оживившись, начал быстро рисовать в воздухе, объясняя свою теорию о том, что нужно не гасить вибрацию, а перенаправить её энергию, использовать. Его японский становился чуть более рубленым, жесты — шире. Танака-сан слушал, не меняя выражения лица. — Безумно, — заключил он, когда Пьер закончил. И, после паузы, добавил: — Но не лишено смысла. Проверьте. Оба подхода. Представьте расчёты и модели к пятнице. Если у Цуноды-куна хватит терпения обуздать ваши фантазии, Гасли-кун, из вас может что-то получиться. Это была высшая похвала. Выйдя из кабинета, Пьер чуть не подпрыгнул от восторга, хлопнул Юки по спине. — Слышал? «Может что-то получиться»! От Танаки-сан это как орден Почётного легиона! Мы сможем, да, Юки? Ты поможешь мне с моделями? Я знаю, ты гений! Его глаза сияли такой безудержной верой, таким восторгом от их общего «мы», что у Юки перехватило дыхание. Он просто кивнул, снова, как всегда, не в силах отказать. Не в силах остудить этот солнечный свет, даже если он обжигает. — Конечно, помогу. Вечер они провели уже не в цеху, а в университетской лаборатории за компьютерами. Пьер строил трёхмерные модели, напевая что-то под нос, а Юки вводил в программу данные материалов, считал нагрузки, напряжённости. Тишину нарушал лишь стук клавиш и периодические возгласы Пьера: «Смотри, если мы вот тут изогнём… О, нет, тогда лопнет… Чёрт! Юки, а если вот так?» Иногда он вскакивал, подходил к Юки сзади, облокачивался на его кресло, чтобы посмотреть на экран. Его дыхание обжигало шею. Юки замирал, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. Он мог различать каждый отдельный запах от Пьера: шампунь, свежий пот, чернила от маркера на его пальцах. — Мне кажется, или ты сегодня какой-то напряжённый? — как-то раз спросил Пьер, отходя. — Шея болит? — Нет, всё в порядке, — солгал Юки, делая вид, что поправляет очки, что носил, когда работал за компьютером и в цеху. — Просто устал. — Тогда хватит на сегодня! — объявил Пьер с присущей ему решимостью. — Идём есть рамен. Я плачу. За недосчитанные нервы моего котика. Юки протестовал, говоря, что работа не закончена, но Пьер был неумолим. Он уже забирал у него мышь, выключал монитор, тащил за руку. Ночная закусочная у станции была их частым прибежищем. Тесная, задымлённая, с барной стойкой и всего пятью столиками. Хозяин, пожилой мужчина с татуировкой на предплечье, уже знал ребят и их обычный заказ: два больших мисо-рамена, гëза для Пьера и дополнительная порция нори для Юки. Сидели они рядом на высоких табуретах, локти почти соприкасались. Пьер, расправившись с лапшой, откинулся на спинку и вздохнул от удовольствия. — Знаешь, иногда мне кажется, что это сон, — сказал он, глядя на пар, поднимающийся от кухни. — Что я проснусь в Нормандии, в своей старой комнате, и всё это — Токио, университет, Honda, ты — будет просто фантазией. — Не смей просыпаться, — вырвалось у Юки прежде, чем он успел подумать. Слишком резко, слишком смазано. Пьер повернул к нему голову, удивлённый. — Я и не собираюсь. Здесь… здесь моя жизнь. Настоящая. — Он помолчал. — Иногда только скучаю по сыру. Настоящему. И по круассанам. — Мы можем заказать, — сказал Юки, возвращаясь к своей привычной, практичной роли. — Не то. С мамиными круассанами всë равно не сравнятся. — Пьер улыбнулся, но в его улыбке была тень той ночной задумчивости. — Ладно, хватит нытья. Завтра снова в бой. Надо доказать Танаке-сану, что мы не просто «можем», а уже «что-то представляем». На обратном пути они купили в автомате по банке холодного чая. Ночь была ещё теплее, чем предыдущая. На том самом клёне у дороги к их дому уже не осталось ни одного алого листа — все облетели, оставив голые, чёрные ветки, скелетно вырисовывающиеся на фоне тусклого неба. — Смотри, — тихо сказал Пьер, останавливаясь. — Всё. Красота ушла. До следующего года. Юки смотрел на голые ветки. «До следующего года», — думал он. А что, если следующего года не будет? — Юки? Ты опять где-то далеко. — Просто думал о завтрашних расчётах, — соврал он, отводя взгляд. — Работоголик, — вздохнул Пьер, но без осуждения. Он снова обнял его за плечи, потрепал по коротко стриженным волосам. — Ладно, домой, котёнок. Завтра большой день. Дома, готовясь ко сну, Юки поймал себя на том, что стоит перед зеркалом в ванной и смотрит на своё отражение. Обычное лицо. Ничем не примечательное. Спокойные, чуть раскосые глаза. Аккуратные черты. Рядом с ярким, фактурным, эмоциональным Пьером он всегда чувствовал себя тенью. Полезной, необходимой, но тенью. Кто мог полюбить тень? Он вышел. Пьер уже лежал, уставившись в экран телефона, и улыбался. Лёгкая, заинтересованная улыбка, которую Юки знал. Улыбка, которой Пьер улыбался, глядя на что-то новое, увлекательное. — Кому пишешь? — спросил Юки, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально, разбирая свою постель. — А? Да так… Одному парню из академии Renault Sport. Он там стажируется. Пишет, как у них дела. Интересно же! — Пьер отложил телефон. — Эстебан, он из Франции. Весёлый, судя по переписке. «Эстебан». Имя упало в тишину комнаты, как камень в воду, и пошли круги. Француз. Весёлый. Из мира Пьера, из того мира, куда Юки никогда не сможет войти полностью, как бы хорошо он ни говорил по-французски и ни разбирался в культуре. — Звучит… интересно, — выдавил из себя Юки. — Ага. — Пьер перевернулся на бок, лицом к Юки. Его глаза в полумраке блестели. — Я, наверное, на зимних каникулах махну к родителям. Соскучился. Поедешь со мной? Мама будет рада. Предложение повисло в воздухе. Поехать с Пьером во Францию. Увидеть его мир. Быть там с ним. Но не как… не так, как хотелось бы. Как друг. Почти как брат. И встретить там этого «весёлого Эстебана». Нет. Это было бы невыносимо. — Не смогу, — тихо сказал Юки. — У меня… намечается проект. Ты поезжай. Отдохни. — Жаль, — искренне вздохнул Пьер. — Без тебя будет грустно. Ладно, спи. Выглядишь уставшим. Он повернулся на другой бок. Юки лег, глядя в темноту на его широкую спину, на очертания плеч под тонкой тканью майки. Он слышал, как Пьер достал телефон и снова начал что-то печатать. Юки закрыл глаза, пытаясь заглушить боль, которая вдруг, остро и физически, сжала его горло. Это было глупо. Иррационально. У Пьера всегда будут друзья, знакомые. Он светился, и люди тянулись к нему, как мотыльки к огню. Юки был всего лишь самым первым мотыльком, который научился не обжигать крылья, кружась на почтительном, безопасном расстоянии. Но безопасное расстояние теперь казалось ледяной пустотой. Он сглотнул комок в горле, повернулся лицом к стене. За окном завыл ветер, гоняя по асфальту сухие, мёртвые кленовые листья — те самые, что ещё вчера были символами мимолётной красоты, а сегодня стали просто мусором, который нужно будет убрать утром. А Пьер, уже почти засыпая, думал о письме от Эстебана, который так тонко понимал в аэродинамике. Было приятно. Ново. И почему-то, перед самым сном, ему в голову пришёл образ одинокого алого листа на фоне ночного неба, и тёплого, надёжного плеча Юки, на которое так хорошо ложилась голова. Два разных образа. Оба почему-то вызывали в груди смутное, необъяснимое чувство, которое он, не в силах разобрать, отогнал прочь, погружаясь в сон. Завтра будет новый день.