Мы, осенние клëны — 紅葉の僕ら

Осень набирала силу. Для Пьера это было время приятного воодушевления: проект с Танакой-саном продвигался, пусть и с скрипом, переписка с Эстебаном стала ежедневным ритуалом, полным технических споров и безобидного флирта, а предстоящая поездка во Францию на зимние каникулы маячила на горизонте светлой, волнующей точкой. Для Юки же осень медленно превращалась в изощрённую пытку. Каждый день был похож на предыдущий — учёба, работа, Пьер, — но внутри него происходил тихий, неумолимый сдвиг. То, что раньше было смутным беспокойством, фоновой нотой печали, теперь превращалось в осознание, ясное и беспощадное, как тот осенний воздух. Оно пришло не в один момент. Не в драматическом порыве. Оно подкрадывалось обрывками. Он всë чаще ловил себя на том, что замирает, наблюдая, как Пьер смеётся над чьей-то шуткой в университетской столовой, и чувствует, как что-то тёплое и тяжёлое переворачивается у него в груди, а потом сжимается в холодный комок, когда к тому же Пьеру подсаживается симпатичная девушка с факультета архитектуры и он начинает щёгольски говорить с ней по-английски, сверкая белозубой улыбкой. Он начал ненавидеть телефон Пьера. Этот немой, светящийся прямоугольник, который так часто лежал между ними на столе в лаборатории, во время ужина, иногда даже когда они смотрели телевизор. Юки научился различать мельчайшие изменения в выражении лица Пьера, когда тот читал сообщения. Лёгкая, заинтересованная улыбка, почти всегда — от Эстебана. Короткое хмыканье — от кого-то из французских друзей. Задумчивость — от родителей. И каждый раз, когда Пьер, отрываясь от экрана, говорил: «Эстебан говорит, мы полные идиоты с нашей системой впуска, вот как они в Renault…», Юки чувствовал, как по его спине пробегает ледяная волна, а в горле встаёт ком. Это казалось унижением не только их работы, но и их мира в целом. Он стал замечать физические детали с новой, почти болезненной остротой. Как свет из окна лаборатории ложится на тёмные ресницы Пьера, когда тот сосредоточенно чертит. Как на сгибе его локтя, где закатаны рукава рабочей куртки, видна тонкая сетка вен. Как он мурлычет что-то под нос, абсолютно не в такт, когда думает. Как пахнет его кожа после душа — чистым мылом и чем-то неуловимо индивидуальным, что Юки мог бы узнать из миллиона других запахов. И с этим осознанием пришёл страх. Глубокий, животный, парализующий страх. Однажды ночью, когда Пьер уже спал, а Юки лежал, уставившись в потолок, его пронзила мысль такой ясности, что он едва сдержал стон. Это любовь. Не дружба. Не привязанность. Любовь. Ты на протяжении всего этого времени влюблялся в Пьера Гасли. Мир не рухнул. Не грянул гром. Просто тишина в комнате стала гуще, тяжелее, наполнилась гулким смыслом этого признания, сделанного впервые даже не вслух, а в глубине собственного сознания. И за этим признанием, как тень, пополз страх. Страх потерять всё. Всё, что у него было. Весь его мир, выстроенный за десять лет вокруг этого человека. Их дружба была его опорой, его домом, смыслом его ежедневного существования. В ней была безопасность. В ней было место для его заботы, для его присутствия. Любовь же была минным полем. Один неверный шаг — и всё взлетит на воздух. Появится отвращение, возможно. И тогда Пьер уйдёт. Уедет во Францию к Эстебану или к кому-то ещё, и останется только пустота, холодная и абсолютная, как космос. Юки сжался под одеялом, пытаясь заглушить панику, поднимающуюся к горлу. Нет. Этого не может быть. Это должно быть что-то другое. Гиперопека. Зависимость. Что угодно, только не это. Он заставил себя думать о практическом: о завтрашней сдаче модуля по термодинамике, о том, что нужно не забыть купить новую зубную пасту. Но мысли, как бумеранги, возвращались к Пьеру. К его смеху. К его руке на своём плече. К тому, как он сказал: «Без тебя будет грустно». На следующее утро Юки проснулся с ощущением свинцовой тяжести во всём теле. Он выполз из-под одеяла раньше обычного, пока Пьер храпел, уткнувшись лицом в подушку. Приготовил завтрак, налил чай, но сам есть не мог. Смотрел, как пар поднимается из чашки, и думал, что его чувства — как этот пар: невидимые, горячие, но в конечном счёте бестелесные, готовые рассеяться при первом же дуновении реальности. Пьер, как всегда, ворвался в кухню, как ураган, в одних боксерсах, потягиваясь. — Утро доброе, котëнок! — бросил он хриплым от сна голосом и потрепал Юки за волосы, проходя мимо к тостеру. Прикосновение было быстрым, небрежным, дружеским. А Юки почувствовал, как по коже головы пробежал электрический разряд, и ему захотелось закричать. Или заплакать. Или прижаться к этой руке, как котёнок, которым Пьер его назвал. Он промолчал. Просто кивнул. — Что с тобой? — Пьер, намазывая масло на тост, присмотрелся к нему. — Выглядишь бледным. Не заболел? — Нет, — отозвался Юки, отведя взгляд. — Просто плохо спал. — Из-за модуля? Не парься, ты сдашь его с закрытыми глазами. Ты же у нас гений. — Пьер откусил тост. — Кстати, Эстебан прислал крутую статью про керамические покрытия. Надо будет глянуть сегодня. Имя прозвучало, как выстрел. Юки кивнул снова, не в силах вымолвить ни слова. Он встал, унёс свою кружку к раковине и начал мыть её с таким рвением, будто от этого зависела судьба мира. В университете этот страх принял новую форму — форму навязчивой наблюдательности. Юки ловил себя на том, что изучает Пьера, как сложный прибор, пытаясь найти в нём признаки… чего? Отвращения к нему? Презрения? Или, Боже упаси, намёки на что-то большее? Но Пьер был таким, как всегда: шумным, открытым, физически контактным. Он обнимал Юки за шею, когда тот работал. Толкал его плечом в коридоре. Дразнил. Заботился. Ничего не изменилось. И в этом была настоящая пытка. Потому что для Юки всё изменилось безвозвратно. Он смотрел на те же жесты, слышал те же слова, но внутри него они отзывались эхом в пустоте, где теперь жило это чудовищное знание. Он начал отстраняться. Неосознанно сначала. Потом — намеренно, как единственный способ самосохранения. Когда Пьер пытался обнять его за плечи, Юки слегка, почти незаметно, изгибался, давая руке соскользнуть. Отодвигал свой стул на сантиметр дальше в лаборатории. Старался не смотреть Пьеру прямо в глаза слишком долго, потому что боялся, что всё, что он чувствует, написано у него на лице, как текст на чистом листе. — Юки, ты точно в порядке? — спросил Пьер как-то вечером, когда они в десятый раз за день прошли мимо друг друга в тесной квартирке, не столкнувшись лишь чудом. — Ты какой-то… отрешённый. Как будто ты не здесь. «— Я и не здесь, — хотелось крикнуть Юки. — Я в аду, который сам для себя построил.» — Устал, — ответил он своим стандартным, ничего не значащим щитом. — И много работы. — Ладно… — Пьер не выглядел убеждённым. Он постоял, прикусил губу, глядя на Юки, склонившегося над ноутбуком. — Может, отдохнёшь завтра? Не поедем на работу. Съездим куда-нибудь? На озеро? Предложение повисло в воздухе, сладкое и опасное. Целый день наедине с Пьером, вне привычного русла, где можно притворяться, что они просто друзья. На фоне остатков листвы клёна, которые теперь для Юки стали не символом тихой печали, а огненным воплощением его собственного, тлеющего внутри костра. — Не могу, — сказал Юки слишком быстро. — Нужно доделать отчёт для Танаки-сана. Ты поезжай, если хочешь. Он видел, как тень разочарования скользнула по лицу Пьера. Мелькнуло что-то ещё — нечто, похожее на растерянность. Пьер пожал плечами. — Как скажешь. Он ушёл в свою часть комнаты, и тишина между ними стала ощутимой, как стена. Юки сидел, уставившись в экран, не видя букв, и чувствовал, как его сердце бьётся где-то в горле, тяжёлое и частое. Он оттолкнул его. Свою единственную радость, свой свет. Ради чего? Ради призрачной безопасности, которая с каждым днём становилась всё более похожей на одиночную камеру. Работа над двигателем стала для него спасением. В цифрах, формулах, кривых напряжений не было места чувствам. Там всё было логично, предсказуемо, подчинено законам. Юки погружался в расчёты с таким фанатичным рвением, что даже Танака-сан однажды хмыкнул: «Цунода-кун, вы пытаетесь решить проблему вибрации двигателя или вопросы мироздания?» Пьер же, напротив, казался, всё более рассеянным на работе. Его часто видели в перерывах с телефоном, улыбающимся. Он стал больше говорить о Франции, о планах на каникулы, о том, что Эстебан обещал свозить его на частную трассу, где испытывают в деле болиды на основе двигателей Renault. — Тебе стоит быть осторожнее, — как-то раз сказал Юки, не поднимая глаз от чертежа. Голос его звучал ровно, почти механически. — Вы же даже не встречались лично. — Ой, да ладно тебе, — засмеялся Пьер. — Мы же не дети. Просто весело общаться. Он классный. И в моторах шарит. «И он рядом. И он из твоего мира. И он может дать тебе то, чего я никогда не смогу», — пронеслось в голове у Юки. Он почувствовал лёгкий спазм где-то под рёбрами, короткий и острый, как укол иглой. Он проигнорировал его. Вечером того же дня произошёл инцидент. Незначительный, но для Юки он стал поворотным. Они мыли посуду после ужина — Пьер мыл, Юки вытирал. Пьер что-то рассказывал о новом фильме, который посоветовал Эстебан, жестикулируя мыльными руками. Капля пены с его пальца взлетела и приземлилась Юки на мочку уха. — Ой, сорян! — Пьер, не задумываясь, протянул руку, чтобы стереть её. Его палец, тёплый и влажный, коснулся кожи Юки. Прикосновение длилось меньше секунды. Но для Юки это была вечность. Взрыв. Молния, ударившая прямо в солнечное сплетение. Всё внутри него сжалось, а потом распахнулось в немом крике. Он дёрнулся назад, как от ожога, так резко, что чуть не уронил тарелку. Пьер замер с протянутой рукой, глаза его округлились от недоумения. — Что такое? Я что-то сделал не так? — Ничего, — прошептал Юки, чувствуя, как горит всё его лицо, а ухо, куда прикоснулся Пьер, пылает, будто его тронули раскалённым железом. — Просто… щекотно. Он видел, как в глазах Пьера мелькнула та самая растерянность, но уже более явная. Пьер опустил руку, вытер её о полотенце. — Ты чего-то странный в последнее время, Юки. Прямо очень. Мы же друзья. Можно же потрогать за ухо. «Друзья». Да. Только друзья. И это прикосновение было дружеским, небрежным. Ничего не значащим. Для Пьера. Для Юки же оно было и пыткой, и благословением, и подтверждением всей его трагедии. Он не мог этого вынести. Не мог выносить эти прикосновения, которые для одного были невинным бытом, а для другого — каплями воды, падающими на раскалённую плиту. — Я знаю, — сказал Юки, всё ещё не в силах поднять взгляд. — Просто устал. Пойду, лягу. Он ушёл, оставив Пьера одного на кухне с недоуменным выражением на лице. Лёг в постель, повернувшись лицом к стене, и сжал веки, пытаясь выдавить нахлынувшие слёзы. Он не плакал. Не мог. Казалось, даже слёзы застыли где-то внутри, превратившись в осколки льда, которые резали его изнутри. Он лежал так долго, слушая, как Пьер негромко ходит по комнате, потом сел за компьютер, щёлкая мышкой. Потом вздохнул, глубоко и шумно, и лёг спать. Через некоторое время в комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь равномерным дыханием Пьера. И тогда, в этой тишине, Юки наконец признался себе во всём. Да, это любовь. Глубокая, безнадёжная, съедающая его изнутри. И да, он боится. Боится потерять Пьера. Боится быть отвергнутым. Боится разрушить хрупкую экосистему их жизни, которая, даже будучи теперь для него адом, всё же была его жизнью. Единственной, которую он знал и хотел. Но больше всего он боялся сказать это вслух. Потому что слова, однажды произнесённые, обладают силой. Они могут всё разрушить. Они могут заставить Пьера смотреть на него с отвращением или, что ещё хуже, с жалостью. А Юки не вынесет жалости. Он предпочтёт тысячу раз эту тихую, внутреннюю боль, чем увидеть в глазах Пьера сожаление о том, что их дружба оказалась «испорченной» такими чувствами. Он решил молчать. Замуровать это внутри. Построить стену ещё выше, ещё толще. Стать самым лучшим другом, каким только можно быть. Помогать ему с проектами. Радоваться его успехам. Даже… даже слушать про Эстебана. Потому что если это делает Пьера счастливым, то Юки научится быть счастливым от этого. Ради него. Это был единственный выход. Единственный способ остаться рядом. Он не знал тогда, что стены, построенные из страха и самоотречения, — самые ненадёжные. Они трескаются под давлением тишины и могут обрушиться в один момент, погребя под обломками того, кто их возвёл. На следующее утро Юки встал с ощущением пустоты, но и с каким-то ледяным спокойствием. Приготовил завтрак. Разбудил Пьера. Улыбнулся ему — натянуто, но улыбнулся. — Прости за вчерашнее, — сказал он, пока Пьер, всё ещё сонный, наливал себе кофе. — Я действительно переутомился. Всё в порядке. Пьер посмотрел на него, и его лицо прояснилось. — А, ну слава богу! Я уж думал, ты на меня обиделся за что-то. — Он улыбнулся своей солнечной, открытой улыбкой, от которой у Юки снова кольнуло под рёбрами, но он лишь крепче сжал чашку в руках. — Ладно, забыли. Сегодня нас ждёт великий день! Мы покажем Танаке-сану нашу новую модель! «Мы», — подумал Юки, глядя на его сияющее лицо. Да. «Мы». Это слово ещё было ему доступно. Он будет держаться за него, как утопающий за соломинку. Даже если эта соломинка режет ладонь до крови. Потому что альтернатива — бездонная пустота, в которой не будет ни «мы», ни «я», ни ничего. Он вышел на балкон. Утро было холодным, ветреным. Дворник подметал последние кленовые листья в огромную кучу. Алые, жёлтые, оранжевые — вся та красота, что ещё недавно трепетала на ветвях, теперь была просто мусором, ожидающим, когда его сожгут. Юки смотрел на эту кучу, и ему казалось, что он смотрит в метафорическое зеркало. Вот что станет с его чувствами. Они уже не украшают его мир. Они — просто груда сухого, мёртвого хлама в его душе, который однажды придётся вымести и сжечь, чтобы не мешал жить. Он глубоко вдохнул колкий воздух, вернулся в квартиру и закрыл дверь, оставив осень снаружи. Внутри было тепло, пахло кофе и Пьером. Здесь, в этой искусственно поддерживаемой атмосфере нормальности, он мог дышать. Пока мог. Пьер, уже собравшийся, ждал его у двери, постукивая ключами. — Пошли, котёнок! Время творить историю! Юки кивнул, надел куртку и последовал за ним. Он шёл на шаг позади, глядя на его спину, на знакомый изгиб шеи под линией стрижки, и повторял про себя как мантру: «Только друг. Только друг. Только друг». Но где-то в глубине, под слоями льда и страха, шевелилось что-то тёплое и живое, что не хотело умирать. И это «что-то» с каждым днём становилось тише, но от этого — только опаснее.

***

Дни потекли, выстраиваясь в череду схожих, монотонных будней, которые для Юки стали чем-то вроде ритуального танца на раскалённых углях. Каждый шаг был выверен, каждое движение — продумано, чтобы не обжечься и не выдать себя. Он стал мастером притворства. Улыбался, когда Пьер делился очередным мемом от Эстебана. Кивал, когда тот строил планы на Францию. Поддакивал, когда Пьер восхищался чувством юмора или технической эрудицией нового знакомого. Внутри же у него всё замирало и превращалось в лёд. Работа над двигателем стала для него одновременно и убежищем, и полем боя. Пьер, окрылённый общением с единомышленником из Франции, генерировал идеи с удвоенной силой, но часто витал в облаках. Юки же был тем якорем, что удерживал проект от полного ухода в фантастику. Их взаимодействие приобрело новый, странный оттенок. Раньше это был равноправный симбиоз. Теперь Юки чувствовал себя скорее слугой гениального, но рассеянного мастера — он подносил инструменты, исправлял ошибки, доводил до ума блестящие, но сырые задумки, оставаясь в тени. — Юки, смотри, что я придумал! — Пьер влетал в лабораторию, размахивая листком с каракулями. — Если мы изменим угол фазы вот здесь, на холостом ходу, мы сможем получить прирост на низких оборотах! Юки брал листок, изучал. Идея была, как всегда, дерзкой и имеющей право на жизнь. — Угол слишком экстремальный. Клапана могут встретиться с поршнем. Нужно пересчитать зазоры и прочность пружин. — Вот этим ты и займёшься! — радостно хлопал его по плечу Пьер. — Я знал, что могу на тебя рассчитывать! И Юки садился за расчёты. Часами. Он находил в этом садистское успокоение. Каждая решённая задача, каждый найденный компромисс были маленькой жертвой на алтарь их «дружбы». «Вот, — думал он, глядя на ровные столбцы цифр. — Вот что я могу ему дать. Мою полезность. Мой ум. Это всё, что у меня есть. И этого должно хватить». Иногда, в редкие моменты, когда Пьер был полностью поглощён пайкой какой-нибудь схемы или написанием кода, Юки позволял себе просто смотреть на него. Украдкой, жадно, как голодный человек смотрит на недоступный ему пир. Он изучал линию бровей, изгиб губ, сосредоточенную складку между ними. В такие моменты боль отступала, уступая место странной, горькой нежности. Он любил этого человека. Всеми фибрами души. Даже его эгоизм, его небрежность, его увлечённость кем-то другим. Это было безумием, но он был в его власти. Однажды, ближе к концу ноября, Танака-сан вызвал их для промежуточного отчёта. Они представили свою доработанную модель, расчёты, результаты симуляций. Старый инженер слушал, не перебивая, его каменное лицо ничего не выражало. Когда они закончили, он долго молчал, перелистывая бумаги. — Гм, — произнёс он наконец. — Инновационный подход. Рискованный. — Он посмотрел на Пьера. — Ваша идея, Гасли-кун? — Да, сэнсэй! Но без расчётов Юки она бы так и осталась идеей. Танака перевёл взгляд на Юки. — Вы проделали кропотливую работу, Цунода-кун. Очень точную. Вы отвели все возможные риски, которые породила эта… смелость. — Команда должна состоять из мечтателя и реалиста, — сказал Танака, закрывая папку. — Иначе мечтатель разобьётся, а реалист так и не взлетит. Продолжайте в том же духе. К концу семестра жду готовый прототип для стендовых испытаний. Когда они вышли, Пьер был на седьмом небе. —Слышал? «Мечтатель и реалист»! Это про нас! Мы команда, Юки! Настоящая! Он обхватил Юки за шею и прижал к себе в порыве восторга. Это был не просто толчок плечом или похлопывание по спине. Это был почти что объятие, плотное, быстрое, но полное искренней эмоции. Юки замер. Его лицо на мгновение уткнулось в куртку Пьера, он вдохнул его запах, почувствовал тепло тела через ткань, силу его руки. Мир сузился до этого контакта. И остановился. А потом Пьер отпустил его, отшатнулся, всё так же сияя. —Ладно, герой! Идём праздновать! Мисо-рамен, моё почтение! И он уже бежал вперёд, не оглядываясь. Юки стоял на месте, всё ещё ощущая на своей коже призрак того объятия. Оно горело. Оно было и благословением, и проклятием. Потому что было мгновенным, случайным, дружеским. И после него осталась только более глубокая пустота. На праздничном ужине Пьер был особенно разговорчив. Он говорил о будущем. О том, как они оба после университета устроятся в Honda на полную ставку. Как будут работать в одной команде. Как построят двигатель, который перевернёт мир. Он рисовал картины их общего будущего, яркие, захватывающие. И в каждой из этих картин Юки видел себя — на втором плане, в тени, полезным, необходимым, но… другом. Всегда другом. — А потом, может, и полноценно в Формулу 1 попробуем прорваться, — мечтательно сказал Пьер, разминая палочками лапшу. — Мы будем лучшими, Юки! Лучшими в мире! Он посмотрел на Юки через стол, и его глаза горели таким чистым, безоблачным восторгом, такой верой в их неразрывную связь, что у Юки снова сжалось горло. Этот человек строил с ним жизнь. Целую жизнь. Но не ту, о которой Юки теперь смел мечтать в самые тёмные ночи. — Да, — прошептал Юки, отводя взгляд. — Это было бы здорово. Он не сказал, что в его версии этой мечты не было места Формуле-1 и мировой славе. Там была просто их маленькая квартирка, может, побольше. Их совместная работа. Их вечера. И никаких Эстебанов. Никаких посторонних в этом хрупком мире, который целиком принадлежал бы им двоим. Но это была уже не их общая мечта. Это была его личная фантазия, несбыточная и эгоистичная. Вернувшись домой, Пьер сразу же уселся за компьютер — предстоящий отъезд во Францию требовал планирования, обсуждения деталей с родителями и, конечно, с Эстебаном. Юки принял душ, пытаясь смыть с себя не только грязь дня, но и это тягостное чувство, что он — посторонний в собственной жизни. Вышел, уже в пижаме. Пьер, сидя спиной к нему, разговаривал по видеосвязи. Негромко, по-французски, смеялся тем особым, лёгким смехом, который у него появлялся, когда он был по-настоящему увлечён разговором. Юки невольно услышал обрывки: «…да, я тоже не могу дождаться… конечно, покажу тебе Токио, когда приедешь… нет, это не сложно…» «Когда приедешь». Значит, Эстебан планирует приехать в Японию. Видимо, уже обсуждалось. Юки медленно подошёл к своему футону и сел на него, глядя в пол. Казалось, земля уходит из-под ног. Он представлял этого незнакомца здесь, в их квартире. Слышащим их шутки, сидящим за их столом, вторгающимся в их пространство. Видящим Пьера таким, каким видел его только Юки — с утра, сонным и ворчливым, поздно вечером, уставшим и тихим. Он не выдержал. Встал и вышел на балкон. Холодный ночной воздух обжёг лёгкие. Он стоял, опираясь на перила, и смотрел на огни города вдали. Его руки дрожали. Внутри всё кричало от боли и бессилия. Он ничего не мог сделать. Ничего. Он не мог запретить Пьеру дружить с кем-то, не мог запретить ему влюбляться, не мог требовать для себя какого-то особого места, потому что формально такого места у него не было. Только дружба. Только «мы». Дверь на балкон скрипнула. Юки не обернулся. Он знал, кто это. — Юки? — голос Пьера звучал озабоченно. — Ты чего тут на холоде? В пижаме-то. Юки молчал. Он боялся, что если откроет рот, из него вырвется что-то непоправимое. Рука Пьера легла на его плечо, на тонкую ткань пижамы. На этот раз Юки не дёрнулся. Он просто замер, чувствуя это тепло сквозь холод. — Слушай, я… я, кажется, понял, — тихо сказал Пьер. Его голос потерял свою обычную бодрость. — Ты переживаешь, что я уезжаю? Или что… что у меня появился новый друг? Эстебан, я имею в виду. Юки сжал перила так, что кости побелели. Он кивнул, не в силах солгать в этот раз. Это была хоть часть правды. Пьер вздохнул, и его рука на плече Юки слегка сжалась. — Юки, да ладно. Ты же знаешь, что никто никогда не заменит тебя. Ты… ты мой лучший друг. Брат, практически. Мы столько всего прошли. Эстебан… он просто интересный парень, с ним весело говорить о моторах. Это не то. Ты — это ты. Каждое слово было ножом. «Лучший друг». «Брат». Это были высшие титулы в мире Пьера. И они должны были бы сделать Юки счастливым. Но они лишь хоронили его надежды ещё глубже. Пьер пытался утешить его, думая, что ревнует к дружбе. Он даже не мог предположить истинной причины. — Я знаю, — наконец выдавил из себя Юки, и его голос прозвучал хрипло, чужим. — Я просто… тоже устал. И, наверное, заскучаю. — Я ненадолго! Всего на месяц! — Пьер потрепал его по плечу и убрал руку. — И буду писать каждый день. Обещаю. Давай зайдём, замёрзнешь тут. Юки позволил себе проводить внутрь. Пьер был уже в своей постели, но не спал, смотрел в потолок. — Юки? — Мм? — Всё будет хорошо. Я правда никуда не денусь. «Но ты уже уходишь, — думал Юки, лёжа в темноте и глядя на его силуэт. — Ты уже не целиком здесь. Часть тебя уже там, во Франции, с ним». Он закрыл глаза. Решение, созревшее в нём за последние недели, окончательно закалилось, как сталь. Он будет молчать. Он переждёт. Он переживёт эту поездку, эту зарождающуюся связь с Эстебаном. Он останется здесь, на своём месте — верным, полезным, незаметным в своей преданности. Может быть, это пройдёт. Может быть, Пьеру наскучит эта переписка на расстоянии. Может быть… Может быть, чудо. Но в глубине души, в том месте, куда он боялся заглядывать, он знал, что чудес не бывает. Его любовь была обречена на безмолвие. Она была как тот двигатель в их лаборатории — сложный, прекрасный в своей идее, но предназначенный для того, чтобы работать вхолостую, никогда не вырвавшись на открытую трассу, на ветер, на скорость. Он будет тихо тлеть внутри него, пока не перегорит окончательно. На следующее утро, глядя, как Пьер с азартом упаковывает чемодан за две недели до отъезда, напевая какую-то французскую песенку, Юки впервые почувствовал не боль, а странное, леденящее спокойствие. Приговор был вынесен. Оставалось лишь жить с ним. День за днём. Такт за тактом. В тишине между словами, в пустоте между прикосновениями, в пространстве между «друг» и «любовь», которое оказалось целой вселенной одиночества. Он подошёл к окну. На голых ветках клёна вдалеке кое-где ещё болтались последние, сморщенные, побуревшие листья. Они были уже не красивы. Они были просто упрямыми, не падали. Как и он. Повернувшись, он увидел, что Пьер смотрит на него, и улыбнулся. — Поможешь выбрать, какую куртку взять? Тёплую или очень тёплую? Мама пишет, что в Нормандии сейчас холодно и сыро. — Возьми обе, — сказал Юки, и его голос прозвучал почти нормально. — На всякий случай. Он подошёл, чтобы помочь. Чтобы быть рядом. Чтобы делать то, что умел лучше всего — заботиться. Даже если эта забота была его личной Голгофой. Потому что иного выбора у него не было.