Мятежные ученики/The rebel disciples

Перед глазами Бай Кэ вновь заколыхалась картина, словно волны на воде, постепенно расплываясь в тумане. В тот самый миг, когда зрение вновь обрело чёткость, Бай Кэ внезапно всё понял: эти иллюзии одна за другой  лекарства и массивы — всё это лишь вспомогательные средства. По своей сути они не были сотканы кем-то посторонним и вплетены в массив, чтобы заманить его. Это была его собственная, самовольно сплетённая, мучительная греза. В лесу он бессознательно боялся потеряться от Цзюньсяо, попасть в ловушку Хэнтянь и случайно погибнуть, так родилась первая иллюзия. Проснувшись от ложного видения собственной смерти, он снова, уже бессознательно, стал тревожиться за судьбу Цзюньсяо и Юй Сяня  и вновь угодил во вторую иллюзию. Под влиянием двух иллюзий даже самый стойкий и невозмутимый человек неизбежно терял внутреннее равновесие. Его начинали мучить страхи, о которых он прежде не думал, например, за Бай Цзысюя, который, казалось, в безопасности в Тайном Царстве. А всё, что он видел теперь, происходило оттого, что его подсознание вновь и вновь копалось в глубинах памяти, срывая верхний, окаменевший слой. Спрятанные в самом низу тайники древних воспоминаний теперь хлынули бурным потоком, наводнив разум, будто бы его заставили одномоментно принять чужую тысячелетнюю память. Всё было в беспорядке, без логики, и переварить это было невозможно. Он схватился лишь за самые острые, самые яркие образы, перемешав их с теми обрывками фраз, что слышал от Цзюньсяо и Юй Сяня, и из этого создал новую иллюзию. Единственное отличие от предыдущих в том, что происходящее здесь  не вымысел. Это правда. Жертвой был он сам. Владыкой иллюзии  тоже он сам. Как только в его голове возникала мысль о чём-то, связанные с ней фрагменты сами вырывались из памяти и, пока он сам того не осознавал, становились иллюзией перед его глазами. Поэтому, когда зрение вновь прояснилось, он увидел одну из самых мучительных сцен, ту, что он меньше всего хотел лицезреть. Он вновь оказался у того самого каменного помоста с вырезанным массивом. Но на этот раз на нём лежал не Бай Линчэнь, а У Нань. Рядом с ним, на коленях, сидела Шэнь Хань в простой белой одежде. Её лицо, обычно прекрасное, как цветущая слива, было искажено глубокой болью. Глаза, опухшие, как грецкие орехи, говорили о том, что она плакала долго и горько. Она сжала губы, сдерживая рыдания, и хриплым голосом спросила: — Старший брат, ты точно решился? У Нань слегка разгладил брови, поднял руку и кончиком указательного пальца нежно провёл по её глазу: — Последний рецепт тоже не сработал. Учитель-предок у алхимического котла словно сошёл с ума. Он рискует, уходя в закрытую медитацию: шансов мало, опасность велика. Старший брат Цзюньсяо почти высох, как мумия, сам на грани жизни и смерти, но даже отнять руки не смеет, упрямо держит массив. Состояние Учителя таково, что он не переживёт даже мгновения, пока мы будем его сменять. Нас туда не пустят. С детства у меня не было родных. Я несколько лет жил с нищими детьми, вырывая еду у кошек и собак. Если бы Учитель не взял меня тогда, возможно, я и прожил бы ещё десяток лет где-нибудь в переулках, но судьба моя давно бы завершилась. Вся моя жизнь, У Наня, принадлежит Учителю. Если потребуется отдать за него свою жизнь  я не откажусь. Да и этот массив ведь не лишает жизни. — Ты говоришь легко! Если он не лишает жизни, почему ты не разрешаешь мне запустить массив?! У Нань слегка усмехнулся: — Твой дар  в алхимии. Запустив массив, даже если не погибнешь, всё равно получишь урон. Как ты тогда поможешь Учителю-предку, когда он выйдет из закрытой медитации после полуночи? Шэнь Хань долго молчала, не находя возражений, и лишь крепко сжала его руку, не желая отпускать. — Хватит плакать, — сказал У Нань. — Отпусти, сестра. Времени мало. Он закрыл глаза, выдернул руку и резким взмахом рукава, будто отсекая связь, оттолкнул Шэнь Хань за пределы кругового массива на камне. Бай Кэ увидел его жест  и сердце у него сжалось. Он хотел броситься вперёд, но тут же раздался глухой гул: — Вжжж—! Внезапно вихри гигантских ветряных клинков («фэн жэнь» 风刃) начали вращаться вокруг помоста, создавая мощную защитную преграду вокруг лежащего У Наня, не допуская никого внутрь. Бай Кэ, упираясь в ветер, пристально следил за действиями У Наня. Тот, зажмурившись, вдруг напрягся. Его руки, лежавшие по бокам, резко сжались в кулаки, и на запястьях вздулись жилы. Над ним в пустоте внезапно возникли пять длинных, чёрных, как нефрит, гвоздей. Из неизвестного материала, они выглядели древними и тяжеловесными. На них были вырезаны талисманы («фу вэнь» 符文), источающие золотой свет, которые, вращаясь, полностью окутали каждый гвоздь. По телу У Наня потекли золотые символы талисманов, окутывая его. И когда он тихо выдохнул, пять чёрных гвоздей стремительно упали с небес! Один — в левое запястье.  Один — в правое.  Один — в левую лодыжку.  Один — в правую.  …И последний — прямо в сердце. Пять гвоздей, окружённые золотым сиянием, пронзили кожу, плоть и кости У Наня, пригвоздив его к каменному помосту в этих пяти точках. В миг, когда гвозди вошли в плоть, Бай Кэ уловил в периферии зрения, как Шэнь Хань резко содрогнулась, прикрыв рот ладонью, будто проглотила крик. Но он не обратил внимания на её реакцию. Его собственные конечности и сердце вдруг пронзила мучительная боль, будто гвозди вонзались в его собственное тело… Он пожелал бы, чтобы так и было, лишь бы не в тело У Наня. Как только гвозди коснулись земли, весь помост задрожал, словно сработал какой-то механизм. Лицо У Наня побледнело, но он не издал ни звука. На миг он стиснул зубы так сильно, что у него под кожей щёк дернулась скуловая кость. Но он не остановился. Губы его слегка шевельнулись  и из пяти ран, пронзённых гвоздями, хлынула ярко-алая кровь. Она растекалась вокруг его конечностей, образуя резкий, почти ослепительный контраст с его исключительно белой кожей. У Нань прикрыл глаза и тихо позвал: — Сестра. Шэнь Хань за пределами помоста резко вздрогнула, словно очнулась от сна. Глубоко вдохнув, она мгновенно вошла в позу медитации, паря над землёй. Сквозь вихри ветряных клинков она направила мощный поток ци и духовной энергии из своих ладоней, затем слегка согнула указательный палец и, используя воздух как бумагу, начертала в вихре сложнейшие талисманы  с идеальным сочетанием силы и мягкости. Когда последний штрих был нанесён, она тихо вскрикнула. Тут же кровь, скопившаяся вокруг конечностей У Наня, словно ожила. Она начала извиваться по помосту, вырисовывая извилистые узоры. Алая кровь, подобно живым змеям, потянулась в четырёх направлениях, изгибаясь в разном ритме. Вскоре… бесчисленные кровавые нити собрались над головой У Наня, сливаясь в единый поток. С позиции Бай Кэ было видно, как по помосту разлилась огромная кровавая схема талисмана, полностью окружая У Наня. Но это ещё не было концом. Кровь У Наня продолжала течь. В самом центре массива внезапно возникло зеркало, похожее на водную гладь. Но в отражении была совсем иная сцена: Каменная комната. В центре  ледяное ложе, истончающее холод. На нём лежал Бай Линчэнь, бледный, как мел, без малейших признаков жизни. Рядом, сидя в позе медитации, с поднятыми ладонями, находился Цзюньсяо. Но он был так измождён, что Бай Кэ едва его узнал. Его губы потрескались, щёки впали, лицо выражало несокрушимую усталость. Он истощил всё своё сознание и духовную энергию и был на грани обморока. Но даже в таком состоянии он по-прежнему держал руки, и тонкие золотистые потоки ци непрерывно изливались из его ладоней в массив под ложем Бай Линчэня. Шэнь Хань, охраняя массив, не удержалась и открыла глаза, чтобы взглянуть в зеркало. Её глаза снова наполнились слезами. Поток ци в её руках дрогнул от эмоций, но она тут же подавила боль и вновь закрыла глаза, восстановив контроль. Кровь на помосте не переставала течь, собирая колоссальную, мощную духовную энергию, которая хлынула из сердца У Наня прямо в зеркальный массив. Сидевший у ледяного ложа Цзюньсяо будто почувствовал это. Его глаза резко распахнулись, брови нахмурились. Но У Нань и Шэнь Хань уже не могли думать ни о чём другом. Как только массив был запущен, он начал вращаться с бешеной скоростью. Кровь не просто не останавливалась, она текла всё быстрее и быстрее. Духовная энергия и ци, изливавшиеся из сердца У Наня, становились всё мощнее, пока, наконец, не превратились в неукротимый потоп. Запретное искусство называется так неспроста. Это понимал У Нань. Это знала и Шэнь Хань. У Нань говорил, что при нормальном использовании массив не отнимает жизнь. Но если бы он работал «нормально»  разве стал бы он запретным? Он давно принял решение: если что-то пойдёт не так, он готов отдать свою жизнь, лишь бы Учитель прошёл этот путь. Но он этого не говорил вслух. Шэнь Хань тоже давно решила: если что-то пойдёт не так, она готова отдать свою жизнь, чтобы спасти старшего брата и Учителя. Но и она молчала. Вероятно, это и есть другая форма безмолвного взаимопонимания. Крови становилось всё меньше, и У Нань начал терять сознание. Бай Кэ видел, как дрожала его рука, пригвождённая к помосту, видел, как губы У Наня шевелились, пытаясь что-то сказать, но не издавали звука. Но даже в таком состоянии он продолжал держать массив. Он ещё не завершился. Даже когда кровь почти иссякла, требовался последний шаг  и только тогда массив можно было считать завершённым. Но У Нань почти потерял сознание, и пальцы его долго не могли подняться даже на йоту. Шэнь Хань открыла глаза и увидела умирающего У Наня. На миг она замерла, затем сжала губы и подняла ладони, чтобы вновь начертать в воздухе талисманы, используя палец как клинок. Хотя из троих учеников самым искусным в массивах был У Нань, а Шэнь Хань  менее всего, в этот миг она будто держала всё под контролем. Словно этот талисман она готовила много лет, ожидая момента, когда сможет помочь им. Едва последний штрих был нанесён, тело У Наня, почти потерявшее сознание, резко дёрнулось. Он удивлённо открыл глаза и увидел, как мощная духовная энергия и ци вырвались из тела Шэнь Хань и хлынули прямиком в его меридианы.