Мятежные ученики/The rebel disciples

Пять секунд он в уме ругал небеса за то, что не дали никакого предупреждения, потом опустил выпрямленные руки, встал прямо и с привычным спокойным и собранным выражением посмотрел на Бай Кэ сверху вниз. Взял древнюю книгу, которую Бай Кэ держал с презрением, и сказал: «Пойдём. Я буду учить тебя слово за словом». Затем он совершенно естественно обнял Бай Кэ за плечи и широким шагом вошёл в дом. Снаружи Линь Цзе, присевший перед бамбуковым столом с другой древней книгой в руках, повернулся с выражением «WTF(Что за фигня)» и крикнул в спину удаляющегося Цзюньсяо: «Учитель! Я тоже не знаю! Возьмите и меня на дополнительные занятия! В единстве сила! Вместе учиться — сплошная радость!» В ответ раздался звук захлопнувшейся двери с громким «бам——». Линь Цзе: «...» Учитель очень решительно заставляет эту деревянную дверь хлопать так резко… Затем через узорчатое окно донёсся холодный, но строгий голос Цзюньсяо: «Ты все десять лет книг читал и всё ушло в живот Арахиса? Если до заката не закончишь — завтра дополнительное наказание, без обсуждений». Арахис, дремавший днём под облачным бамбуком, молча поднял свою величественную голову, прищурился на закрытую дверь, фыркнул носом и с презрением, потом с грохотом опустил большую голову обратно на скрещенные передние лапы и снова уснул. Линь Цзе: «...Твой хозяин знает, что ты такой пристрастный? Это не бессердечно?» Цзюньсяо: «Знает». Линь Цзе: «...Твой хозяин знает, что ты такой жестокий?» Цзюньсяо: «Он был ко мне ещё жестче, чем я к тебе». Линь Цзе: «...» Внутри дома Бай Кэ снова выглядел слегка озадаченным: «...» Юй Сянь, вернувшийся из какого-то уголка тайного царства с кувшином вина, со звоном поставил его на стол Линь Цзе, потом уселся, скрестив ноги и засунув руки в рукава, сказал: «Чего ты пялишься на этот маленький обшарпанный домишко? О? На двери цветы? Лениться—это самое худшее, что можно сделать. Давай, я буду смотреть, как ты учишься! Если не закончишь эту книгу до заката, отдам Арахису тебя на закуску, веришь или нет?» Линь Цзе: «...» Жестокость действительно передаётся из поколения в поколение! Похоже, любовь к подобным вещам только в книгах встречается! Внутри дома Цзюньсяо взмахнул рукавом — первоначальные каменный стол и скамьи исчезли, вместо них перед цветастым окном появились письменный стол и два стула. Когда Бай Кэ подошёл к столу, он оглянулся на закрытую дверь и сказал: «Оставлять Линь Цзе снаружи вот так... не слишком ли это...» Цзюньсяо, не меняя выражения лица и не оборачиваясь, легкомысленно сказал: «Это слишком тревожно; с глаз долой из сердца вон». В глубине души подумал: Чтение — такое утончённое занятие, лучше всего подходит именно нам двоим. Очевидно, в какой-то степени он тоже унаследовал от учителя истинное наследие «не важничать». Он положил древнюю книгу на стол, отодвинул стул, чтобы Бай Кэ сел, а сам сел рядом. Поза напоминала родителя, контролирующего учёбу ребёнка. Бай Кэ неловко поёрзал. В его возрасте никто никогда не учил его так близко. Даже когда тётя Фетти давала ему индивидуальные уроки, они всегда сидели через стол, лицом к лицу. Стол перед ним, возможно, был для Цзюньсяо немного низковат, но для Бай Кэ — в самый раз. Неизвестно, из какого дерева он был сделан, но тёмно-коричневая поверхность была древней и тяжёлой, с лёгким успокаивающим ароматом, умиротворяющим разум. За окном с узором из журавлей и бамбуковых листьев колыхались листья облачного бамбука. Дальше — высокое крепкое цветущее дерево. Бай Кэ не знал, какого вида цветы, но гроздья белых цветков частично скрывались среди ветвей. Когда лёгкий ветер тайного царства дул, отдельные лепестки опадали и падали на подоконник, добавляя нотку изящества. Такая картина даже для Бай Кэ была спокойной и умиротворяющей. Даже Бай Кэ, который едва умел читать, обнаружил, что в такой атмосфере древняя книга на столе казалась уже не такой пугающей. Странные иероглифы теперь выглядели гораздо красивее. Хуо Цзюньсяо, проживший более пяти тысяч лет, вероятно, никогда ещё не учил кого-либо читать с таким терпением, но ему совсем не было скучно. Наоборот, он испытывал небывалое чувство удовлетворения. Он смотрел на тонкий профиль Бай Кэ, склонившегося над столом, слушал слабые птичьи трели из леса снаружи и чувствовал в сердце мягкое спокойствие. Воспоминания тысячелетней давности нахлынули потоком. В то время, до вступления в секту Юйшэн, он ещё жил в своём родовом доме. Отец, генерал Хуо, лично выбрал для двух братьев учёного, но не педантичного учителя. Тот преподавал и литературу, и военную стратегию. Хуо Линъюнь, младше на пять лет, учил с тем же учителем другие вещи, и подход учителя к каждому был разным. Хуо Линъюнь всегда был послушным, собранным, с детства имел манеры, напоминающие отца, особенно интересовался военными книгами. Учителю было легко и просто его обучать. Цзюньсяо же с детства был проказником. В отличие от мягкой и добродетельной матери или прямолинейного отца, он был озорным: дёргал за хвосты, дразнил животных, устраивал хаос. Учитель гонялся за ним, волоча своё хилое тело с бамбуковой палкой. К счастью, уроки учителя не были скучными, иначе Цзюньсяо стал бы ещё неуправляемее. Очевидно, терпение — это то, чем он никогда не обладал от рождения. Позже, когда его похитил торговец Юй Сянь и привёл в секту Юйшэн, он всё ещё не мог усидеть на месте. Всё изменилось только после того, как он дерзко спровоцировал главу секты Бай Линчэня. Если бы Бай Линчэнь был учителем, ученики наверняка бы взбунтовались. Оглядываясь назад, Цзюньсяо считал, что Бай Линчэнь был намного хуже учителя из генеральского дома. Единственный известный ему метод — переписывание книг. Сначала, когда Цзюньсяо бросили в библиотеку со всеми этими книгами, он чувствовал, что едва дышит. Даже сидеть и переписывать книги было как пытка, он постоянно ёрзал, словно самая непоседливая обезьяна на задней горе. Напишет несколько строк — теребит волосы; ещё несколько — зевает; закончит страницу — дважды в раздражении грызёт книжную полку. По мере роста наказаний он становился к ним всё равнодушнее. Дисциплина постепенно улучшалась, как и когда-то корявый почерк. Но эта самодисциплина, вероятно, ограничивалась вынужденным переписыванием книг в сжатые сроки. Позже, когда он стал учеником главы секты Бай Линчэня, постепенно открыл истинную натуру своего отстранённого мастера. Метод преподавания Бай Линчэня был возмутительно безответственным. Он всегда приводил Цзюньсяо и младших учеников в зал, вручал каждому свиток, а потом, небрежно листая свою книгу, холодным отстранённым голосом комментировал пару строк. Через несколько страниц — снова комментарий, и за время заваривания чайника с чаем заканчивал обсуждение свитка, бросал короткое «разбирайтесь сами» и исчезал на весь день. Бедный младший брат Унань, который весь день прилипал к книге, иссох, пытаясь понять слова «разбирайтесь сами», и через три дня стал бессловесным комком. Младшая сестра Шэнь Хань была ещё несчастнее — рыдала над каждой непонятной страницей, размазывая по книге слёзы и сопли. Цзюньсяо было немного легче — опыт переписывания книг облегчал чтение текстов. А загадочные слова «разбирайтесь сами» он никогда всерьёз не воспринимал. Тогда он ещё был довольно безрассудным и равнодушным, без настоящей страсти, с неким беспечным отношением. Когда он начал практиковать фехтование, безответственность Бай Линчэня стала ещё очевиднее. Хотя в обучении по книгам он был несколько небрежным, но хотя бы были книги, на которые можно было положиться. Белые страницы с чёрными иероглифами были ясны, пропустил — можно перечитать. Не понял — обдумать, и даже если книга истрепалась — всегда были копии. Это был лишь вопрос времени. Но практика фехтования — другое дело. Бай Линчэнь даже не дал им руководство по мечу. Вместо этого приводил их на вершину горы Юньфу, откуда-то доставал длинный меч, раз в месяц показывал одно движение меча, потом вручал каждому ученику по деревянной палке. Быстро продемонстрировав — снова исчезал, оставляя их практиковаться с палками. Каждый день на рассвете он забрасывал их на гору практиковаться с деревянными палками на фоне бесконечных облаков, а на закате забирал, волоча запутавшихся в кучу учеников. Как идёт практика его ни капельки не волновало. Только Юй Сянь, когда после долгого отсутствия возвращался во дворец Юньфу, иногда показывал им пару приёмов, помогая отточить навыки. Однако Унань, предпочитавший покой движению, нашёл тренировки Юй Сяня менее интересными, поэтому наставления в основном касались талисманов. Шэнь Хань, у которой врождённые способности были плохие, с трудом давались и талисманы, и фехтование, но она одержимо любила алхимию. Поэтому Юй Сянь гораздо больше времени тратил на её наставление по редким травам. Цзюньсяо же с малых лет был активным и не мог усидеть на месте. Он с энтузиазмом наслаждался тренировками Юй Сяня. Его стиль и мастерство сильно улучшились, и он часто использовал возможности тренировок для небольших ставок, поднимая в секте Юйшэн настоящий переполох, и переворачивая мир с ног на голову. Однако и Юй Сяню досталось. Однажды, после ночи сильного пьянства, Юй Сянь был застигнут врасплох тремя учениками, давно строившими план мести. Используя верёвку небесного связывания, найденную в комнате Бай Линчэня, Цзюньсяо, благодаря своей ловкости, крепко связал ошалевшего Юй Сяня. Шэнь Хань, три дня и три ночи охранявшая маленькую алхимическую печь, засунула пилюлю в рот Юй Сяню. Унань, подняв обе руки, девятью талисманами установил вокруг Юй Сяня строгий барьер. В тот вечер, когда Бай Линчэнь вернулся во дворец Юньфу, он обнаружил своего обычно беспечного мастера окружённым золотым светом, и запертым в барьере, связанным как кокон. Юй Сянь, с видом, будто съел что-то невкусное, сумел свободным пальцем изобразить форму цветка и, надув губы, сказал: «Не развяжешь меня?» Бай Линчэнь: «...» Только тогда Бай Линчэнь, запоздало осознав, обнаружил, что его трое учеников превратились в проказников и, судя по ситуации, вряд ли когда-либо вернутся к нормальности. Когда Цзюньсяо вспоминал выражения лиц Бай Линчэня и Юй Сяня в тот момент, он не мог удержаться от улыбки. Это был самый беззаботный период его жизни, но за последние тысячу лет он никогда не осмеливался его вспоминать. Но теперь он наконец мог вспоминать легко и с улыбкой. Потому что часть той беззаботной жизни спустя тысячу лет снова нашлась и вернулась к нему.