Мятежные ученики/The rebel disciples

Бай Кэ впервые почувствовал себя перепелом со втянутыми лапками, просто стоял ошарашенный, слушая, как Юй Сянь и Хуо Цзюньсяо долго разговаривают, а в голове творилась сплошная путаница. Чем больше они говорили, тем больше вопросов возникало в голове Бай Кэ. Например, они небрежно упомянули младшего брата и младшую сестру; они, похоже, ищут какие-то рассеянные души, и помимо этого занимаются какими-то довольно хлопотными делами; и ещё, что именно такое «Ледяная Душа»? Кто был тот человек, выглядевший в точности как Цзюньсяо, и... кто этот «он», о котором они говорили, тот, кто наложил запреты и запер «Ледяную Душу»? Эти два древних существа, прожившие, возможно, тысячи лет, редко общались с кем-либо, кроме знакомых. Из-за высокого уровня культивации они редко утруждали себя интригами или переговорами, делая что им вздумается. То, что они говорят полунамёками — одно, но очевидно, что они что-то скрывают — почти как будто у них на лице написано «я что-то от тебя скрываю, и что ты мне сделаешь?» — заставляло Бай Кэ чувствовать неловкость при расспросах. Более любопытный человек мог бы днями не находить себе места, но у Бай Кэ был довольно равнодушный характер. Он мог проявлять любопытство и задавать несколько вопросов по теме, но редко добивался ответов. Хотят говорить — скажут, не хотят — он не будет давить. Пока он не услышал последнюю фразу Цзюньсяо. «Не ходить в Пруд Саньцин?» — Бай Кэ спросил, подняв голову. Хотя это было сформулировано как вопрос, он понимал логику Цзюньсяо. Учитывая те невыносимые муки, которые он пережил в Пруде Саньцин, даже если бы его пригласили с тремя поклонами и девятью коленопреклонениями (三跪九叩 сань гуй цзю коу — крайне формальный и почтительный жест) на паланкине с восемью носильщиками, он бы не захотел повторить. Но то, что произошло потом, всё изменило. Разум говорил ему, что это место далеко не простое тренировочное поле, как описывал глава секты Хэнтянь. С его способностями, если он хочет остаться в живых, ему не стоит туда больше ступать. Но в нём был намёк на бунтарство, который этому сопротивлялся. «Эта вещь чрезвычайно злая и опасная. В прошлый раз, когда её выпустили, в последовавшем хаосе погибло бесчисленное множество могущественных культиваторов, а тела невинных мирных жителей громоздились горами», — сказал Цзюньсяо, выражение лица не изменилось, хотя брови нахмурились. Бай Кэ почувствовал в его глазах глубокую скорбь, скорбь, длящуюся тысячи лет. — «Чем дальше ты будешь от такой злой вещи, тем лучше». Тела громоздились горами? Бай Кэ невольно вспомнил слои за слоями фигур, которые он видел парящими вокруг «Ледяной Души» прошлой ночью — лица размытые, выражения оцепеневшие, глаза пустые, но с лёгким намёком на безумие... Неужели все они — души культиваторов и мирных жителей, погибших в той катастрофе?! Если они все души, запертые под «Ледяной Душой», тогда та теневая фигура, выглядевшая в точности как Цзюньсяо, могла быть... Абсурдная мысль пришла в голову Бай Кэ, но в этот момент она казалась имеющей все основания. «Ты тоже...» — Бай Кэ наконец не удержался и выпалил, понизив голос и замолчав на полуслове. Цзюньсяо долго и глубоко посмотрел на него, но долгое время ничего не говорил. Бай Кэ не мог расшифровать смысл в его взгляде. Он инстинктивно взглянул в сторону и увидел, что Юй Сянь тоже смотрит вниз, уставившись в каменный стол, погружённый в свои мысли. Он тоже почувствовал, что вопрос был внезапным и безрассудным, возможно, даже оскорбительным. Он почти пожалел, что спросил, как только слова слетели с языка, но сказанного не воротишь. Как раз когда он собирался сменить тему, чтобы разрядить внезапно напряжённую атмосферу в комнате, Цзюньсяо тяжело сказал: «Тогда со мной всё было в порядке». Бай Кэ, думавший о новой теме, внезапно поднял голову, озадаченный: «В порядке? Тогда человек в Ледяной Душе…» «Это действительно был я, но это часть моей души, которая позже оказалась там заперта», — сказал Цзюньсяо, тон был небрежным, будто говорил о ком-то другом. Бай Кэ: «...» Он понял, что ещё долго, вероятно, не сможет осознать, как культиваторы могут говорить о потере части души так же небрежно, как о потере мелочи. Раньше в его понимании душа была целостной сущностью, её нельзя было разорвать, тем более потерять, пока человек продолжает жить сотни или даже тысячи лет. Хотя Цзюньсяо говорил об этом так беззаботно, это всё равно была часть его души. Потеря части души должна была сопровождаться огромным насилием и потрясением. Но Бай Кэ не хотел копать глубже, боясь ещё больше обидеть и спровоцировать ещё большее молчание. Он вспомнил, что Цзюньсяо сказал раньше: «Если бы раньше, возможно, мастер Сянь и я могли бы сломать этот запрет, то теперь...» Разница между «раньше» и «теперь», вероятно, была из-за той отсутствующей части души. Но если ни Цзюньсяо, ни Юй Сянь не могли сломать запрет и войти, тогда эта часть души Цзюньсяо должна была продолжать дрейфовать внутри? Бай Кэ посмотрел на Цзюньсяо, который всегда казался таким равнодушным, когда говорил о своих переживаниях, и потом подумал о фигуре, которую видел в «Ледяной Душе» прошлой ночью. Что-то словно кольнуло в сердце. Прежде чем он успел стряхнуть это неприятное чувство, Цзюньсяо внезапно сказал: «Ты поймал его?» В тоне была нотка удивления. «А?» — Бай Кэ на мгновение растерялся, тупо глядя на Цзюньсяо, когда тот говорил и повернулся. Бай Кэ проследил за его взглядом, и когда они повернулись к дверному проёму, увидели лапу, только что вцепившуюся в косяк. Затем полностью измотанный Линь Цзе просунул голову, тяжело дыша, казалось будто сейчас вот-вот рухнет. Хотя Линь Цзе и испытывал трудности в секте Хэнтянь, он всё-таки тренировался десять лет. Несмотря на недостатки, основы боевых искусств у него были приличные. Чтобы так вымотаться и войти так бесшумно, что Бай Кэ  не заметил, что во дворе кто-то есть, если бы Цзюньсяо не сказал. Похоже, Юй Сянь, как и Бай Кэ, только что заметил приход Линь Цзе. Он поднял голову, засунул руки в рукава, и крикнул: «Ого! Неплохо, парень! Ты так быстро поймал этого Арахиса? Не может быть, как ты мог сделать это за такое короткое время?» Он выглянул в окно на солнце и почесал подбородок, выглядя скептически. Бай Кэ внезапно понял, что его беспокоило, когда он вошёл в комнату ранее — Он видел, как Юй Сянь и Хуо Цзюньсяо сражались раньше, и Юй Сянь вовсе не был в невыгодном положении, даже казался вполне расслабленным. Это не обязательно означало, что его культивация выше, чем у Цзюньсяо, но они, вероятно, были близки. Для мастеров их уровня почувствовать даже малейшее движение или присутствие вокруг не должно было быть удивительным, как раньше, когда Цзюньсяо заметил Линь Цзе ещё до входа в комнату. Однако Бай Кэ заметил, что Юй Сянь, как и он сам, обычный человек, похоже, совсем не отреагировал на приход Линь Цзе. Потом он вспомнил, что до того, как Цзюньсяо и Бай Кэ вошли в комнату, все слова Юй Сяня внутри были адресованы только Цзюньсяо. Или скорее, Юй Сянь мог услышать лишь лёгкий шум, не зная, сколько людей снаружи, и просто подсознательно предположил, что вернулся только Хуо Цзюньсяо. Только когда они вдвоём вошли в маленькую комнату, Юй Сянь увидел Бай Кэ и резко сменил тему. Разве это не казалось немного странным? Пока он был погружён в мысли, услышал, как Линь Цзе, наконец отдышавшись, вошёл в комнату как зомби, руки безвольно висели по бокам. Без колебаний схватился за край каменного стола, плюхнулся на каменный табурет, лицо бледное, и протянул: «Ко-неч-но-я-его-не-пой-мал—» «Я так и знал, что не могло быть так быстро!» — Юй Сянь взглянул на Цзюньсяо, фыркнул и сказал: «Если я правильно помню, когда ты был маленьким, тебе почти полдня понадобилось, чтобы поймать этого Арахиса, верно?» «Тебе полдня?!» — Линь Цзе выглядел полностью побеждённым. Цзюньсяо: «...» Он вовсе не считал это чем-то, чем стоит хвастаться. «Подождите, я неправильно понял. Я должен был сказать: «Подождите, Учитель, вас тоже наказывали ловлей этого Арахиса?!» — Линь Цзе перемотал назад и воспроизвёл свою реакцию. Бай Кэ: «...» Этот парень одержим каким-то змеиным духом? Цзюньсяо скривил губы: «Кто сказал, что меня наказывали?» «Не наказание? Тогда зачем ты его ловил?» «Он выглядел интересно, поэтому я захотел поймать его, чтобы развлечь Учителя», — ответил Цзюньсяо. Погоди, значит, вы это сделали добровольно? Линь Цзе уставился на Цзюньсяо с выражением полного недоверия, будто говоря: «Это не я сумасшедший — это точно вы», и в ужасе спросил: «Второй Учитель, сколько вам было лет, когда вы сделали такую бессмыслицу? И это был толстяк — вы не думали, что его слишком дорого содержать?» Внезапно снаружи раздался оглушительный рёв, от которого Линь Цзе вздрогнул. Арахис, теперь большой, гладкий и блестящий, внезапно появился в дверях, его огромная морда почти выломала косяк. На мгновение показав мордочку, чтобы выразить негодование по поводу прежних слов Линь Цзе, он быстро исчез снова. Линь Цзе: «...» Бай Кэ, скрестив руки, указал наружу: «Не будешь догонять?» Линь Цзе покачал головой, полностью побеждённый: «Дайте мне немного отдохнуть. Даже если сейчас погонюсь, то не поймаю». Юй Сянь, услышав это, дважды цокнул языком и покачал головой: «Похоже, в нашей секте наконец появился кто-то чуть более нормальный». Линь Цзе: «...Вы уверены, что это не был сарказм?» «Не был», — твёрдо ответил Юй Сянь, качая головой. — «Сяо — ладно, буду звать тебя Сяо Линь. Разница в старшинстве слишком велика, а чтобы звать иначе, нужно делать расчёты. Слишком хлопотно!» Линь Цзе не возражал: «Зовите как хотите, Старый Предок». Юй Сянь немного поморщился от титула «Старый Предок», потом указал пальцем на Цзюньсяо и сказал Линь Цзе: «Возьми, к примеру, твоего учителя. Сколько ему было, когда он поймал того Арахиса... хм, думаю, около семи-восьми лет». Линь Цзе: «...» «Да, всего семь-восемь лет! Маленькая кроха, а уже подлизывался к учителю, каждый день цеплялся за ногу и не отпускал!» «Погоди, погоди, погоди —» Линь Цзе выглядел так, будто его ударила молния. Он взглянул на суровое лицо Цзюньсяо, потом на Юй Сяня, глаза широко раскрыты в недоверии: «Старый Предок, вы уверены, что говорите о моём учителе?» Бай Кэ тоже удивился. Он не ожидал, что такой тихий и сдержанный человек в детстве был таким. «Да, именно этот проказник! Не смотри на меня так. Я не схожу с ума, Сяо Линь. Не обманывайся тем, что он сейчас выглядит безжизненным и каменным. Этот парень никогда не сидел на месте! Его учитель — о, это мой молчаливый ученик — был ещё одним чудаком», — сказал Юй Сянь, явно проведя достаточно времени среди смертных, чтобы набраться красочного языка. Говоря это, он даже искоса взглянул на Бай Кэ. Бай Кэ, внезапно вовлечённый в разговор, выглядел невинно: «...» «С виду серьёзный и формальный, но в глубине души — не хороший парень. С малых лет казался послушным и хорошо воспитанным — кроме того, что немного тихий, придраться не к чему. Но на самом деле был скрытым пороховым бочонком. Может казаться, что следует правилам, но когда нарушал — нарушал до небес. Знаешь, как говорят: когда тот, кто обычно следует правилам, наконец нарушает — нарушает с размахом». Юй Сянь говорил о своих учениках с тоном глубокого раздражения, будто не учеников растил, а сборщиков долгов. Когда Юй Сянь упомянул Бай Линчэня, Цзюньсяо, который раньше сидел с выражением оцепенелого смирения, пока Юй Сянь болтал, внезапно начал внимательно слушать. Хотя он всё это слышал раньше, ему не надоедало слушать, как Юй Сянь жалуется ещё несколько раз. «У моего молчаливого ученика было мало хобби. Большую часть времени он выглядел внушительно, полный ауры бессмертного. Можно было вывести его на показ, чтобы обмануть добросердечных людей, и они все тут же преклоняли колени. Но у этого несчастного ребёнка была одна странность — он любил приносить вещи домой, особенно детей. Например —» Юй Сянь подбородком указал на Цзюньсяо: «— кроме этого проказника, которого я привёл, все мои другие внучатые ученики, включая многих детей из секты в те дни, были подобраны моим молчаливым учеником. И именно подобраны — увидит жалкого ребёнка на обочине, соберёт и принесёт домой. Хорошо ещё, что те дети были сиротами или без живых родственников, иначе их семьи штурмовали бы гору ради мести. И не только детей — он тащил всякие странные вещи!» «Странные вещи?» — Линь Цзе моргнул большими глазами, находя Учителя своего Учителя очень интересным. «Да», — рот Юй Сяня дрогнул при воспоминании, выражение лица было полным воспоминаний, которые лучше забыть. — «Когда он был маленьким, однажды принёс детёныша горной обезьяны. Я увидел, что она ранена, когда он принёс её домой, поэтому подумал, что ребёнок будет её выхаживать и отпустит. Но когда я спросил, он указал на обезьяну и сказал мне: «Это ученик, которого я принял для вас». Я чуть не выплюнул кровь на лицо этому неблагодарному сорванцу». Когда Юй Сянь говорил о юности Бай Линчэня, у Цзюньсяо всегда была улыбка на губах, и он становился более разговорчивым: «Я помню, он однажды упомянул мне об этом. Тогда я ещё не был официально принят прямым учеником. Похоже, та маленькая обезьяна так и не полностью трансформировалась, но под его руководством прожила около 400 лет и умерла естественной смертью. Когда вы спросили мастера, почему он внезапно принял троих прямых учеников, я даже пошутил, что это потому, что моя младшая сестра похожа на обезьяну». Линь Цзе: «...» Насколько нужно быть бестактным, чтобы сравнивать девушку с обезьяной? Это просто жестоко! Выражение Бай Кэ оставалось сложным: «...» «Именно так», — продолжил Юй Сянь, растягивая слова, явно раздражённый. — «Бедная девочка рыдала до изнеможения. Как говорится, характер человека виден с детства. Даже ребёнком она была экспертом по плачу. Теперь, когда выросла, плачет меньше, но, когда плачет, кажется будто небо рушится». «Да», — Цзюньсяо кивнул с улыбкой, но потом и он, и Юй Сянь замолчали. Улыбки постепенно исчезли с их лиц, сменившись смесью ностальгии и меланхолии. Бай Кэ, возможно, под влиянием смены их настроения или по какой-то другой причине, начал чувствовать глубокую необъяснимую грусть. Она тяжело легла на сердце, как будто внезапно набежавшие тёмные тучи, подавляющиеся ощущением гнетущей тоски. «Шэнь —» — начал он говорить, имя само слетело с языка, будто он собирался упомянуть кого-то. Но дошёл только до фамилии, поняв, что не знает, о ком говорит. Поиск в памяти — никого близкого с такой фамилией. Юй Сянь и Цзюньсяо были вырваны из мыслей его внезапным выкриком. Они повернулись посмотреть на него, не понимая, что он хотел сказать, поэтому быстро спрятали эмоции и ждали продолжения. «Ничего», — Бай Кэ покачал головой, не зная, как прикрыть оговорку, поэтому повернулся к Линь Цзе и сказал: «Ты ещё не поймал Арахиса, так чего сидишь здесь? Не боишься, что сегодня без еды останешься?» Линь Цзе, чувствовавший себя магнитом для неудач, просто сидел, занимаясь своим делом, и внезапно стал мишенью разговора. «Я... я просто пришёл попить воды», — ответил Линь Цзе, внезапно вспомнив, зачем вернулся. Схватил чайник на столе, одной рукой держа ручку, другой — крышку, и торопливо налил себе четыре чашки чая. Быстро выпил каждую одним глотком. Громко хлопнув и поставив последнюю чашку на стол, он встал с решительным выражением человека, идущего на штурм крепости, и медленно пошёл к двери. На пороге остановился и оглянулся на Цзюньсяо и Юй Сяня, надеясь, что кто-то из них сжалится и скажет что-то вроде: «Поешь перед тем, как продолжить». Но когда он переступил порог, оба всё ещё имели выражение, ясно говорящее: «Торопись». Линь Цзе отступил внутрь, не удержавшись и спросив: «Учитель, Старый Предок, вам нечего мне сказать?» Юй Сянь ответил: «Ты не очень талантлив, поэтому поймать за два дня уже будет достижением». Линь Цзе: «...» Ещё один удар ножом по сердцу. Цзюньсяо добавил: «Твой Солёный Рыбный Предок говорит правду». Линь Цзе: «...» И ещё один. Бай Кэ вставил: «Счастливого пути, провожать не будем». Линь Цзе: «...» ~всхлипы~ С последним фырканьем Линь Цзе сердито выбежал за дверь и исчез, продолжая преследовать Арахиса. «Этот парень ещё не голодал; ему семнадцать-восемнадцать, пока ещё растёт. Не дайте ему умереть с голоду», — сказал Юй Сянь, проявив немного совести. «Верно», — небрежно согласился Бай Кэ, — «Два-три дня без еды для обычного человека тяжело». Цзюньсяо, глядя на старика и молодого человека с пустым выражением, холодно заметил: «Когда вы бросили меня в Зеркало Ясности и оставили голодать полмесяца, я не видел, чтобы вы так беспокоились». Юй Сянь тут же переложил вину, обвиняюще указывая на Бай Кэ: «Именно! Почему мы не беспокоились?» Бай Кэ: «...» Какое это имеет ко мне отношение? С уходом Линь Цзе, комичного облегчения, Бай Кэ начал жалеть. Пока он был рядом, разговор оставался лёгким, но теперь, когда он ушёл догонять Арахиса, атмосфера в комнате снова стала серьёзной. Наконец, Бай Кэ смог поднять вопрос, который заметил раньше: «Старший Шисюань». Юй Сянь поморщился от формального обращения, чувствуя себя немного неуютно: «Угх — что? Не зови меня так; мурашки по коже». «Ваше здоровье —» Бай Кэ проигнорировал ворчание Юй Сяня и посмотрел на него с беспокойством. Раньше он не обращал особого внимания, но теперь Бай Кэ заметил, что хотя Юй Сянь сохранял обычную игривую манеру, когда не говорил, он выглядел более уставшим. Казался более измождённым и постаревшим по сравнению с тем, каким Бай Кэ впервые увидел его вчера. Юй Сянь опешил, удивлённый, что Бай Кэ заметил неладное. Отмахнулся: «Ничего серьёзного, мелочь». Бай Кэ, понимая, что практикующие Дао могут продлевать жизнь или даже достигать бессмертия, предполагал, что они будут в отличном здоровье и не могут страдать от обычных болезней. Интересно, что за «мелочь» имел в виду Юй Сянь. В следующую секунду Юй Сянь не удержался и раскрыл правду: «Просто моя Зарождающаяся душа немного рассеяна». Бай Кэ: «...» «Только наполовину». Бай Кэ: «...» Людей, которые делают такие драматические паузы, нужно вытащить и избить. Найдя реакцию Бай Кэ забавной, Юй Сянь с улыбкой погладил бороду: «Я давным-давно был ранен, и теперь, когда сталкиваюсь с хлопотными ситуациями, это время от времени случается». «Восстановится ли?» «Конечно! Иначе этот старец давно бы отдал концы, и могила уже давно бы заросла травой. Это займёт от трёх до десяти дней, может, чуть дольше».