ЛВПГ (фем версия)

А нет, кажется, нашлось на что. Справа от флагштока в окружении пятого отряда стояла новая вожатая. В синих шортах, белой рубашке, красном галстуке и очках. Студентка, может быть, даже первокурсница, самая молодая из вожатых и самая напряжённая. Душистый ветер приглаживал выбившиеся из-под алой пилотки волосы, на бледных ногах краснели свежерасчесанные комариные укусы, сосредоточенный взгляд гулял по детским макушкам, губы непроизвольно шептали: «Одиннадцать, двенадцать, три… тринадцать». Кажется, ее звали Влада — Юлька слышалв что-то такое возле автобуса. Протрубил горн, взлетели руки в пионерском салюте, на сцену поднялось руководство лагеря. Воздух сотрясли слова приветствия, загремели пафосные речи про пионерию, патриотизм и коммунистические идеалы, тысячу раз повторённые, заученные Юлькой слово в слово, хоть пересказывай. Она старалась не хмуриться, но ничего не получалось. Она не верила ни улыбке старшей воспитательницы, ни её горящим глазам, ни пламенным речам. Ей казалось, что ничего настоящего ни в них, ни даже в самой Ольге Леонидовне не было, иначе зачем повторять одно и то же? У искренности всегда найдутся новые слова. Юльке вообще казалось, что все в ее стране живут по инерции, по старой привычке произносят лозунги, дают клятвы, но в глубине души ничего не чувствуют. Что всё это — напускной пафос. Что одна она, Юлька, настоящая, а другие — особенно эта Влада — роботы. Нет, ну разве такой кадр, как она, могла быть живым человеком? Вся из себя идеальная, умница-комсомолка, ее будто в оранжерее вырастили под колпаком! Ну правда ведь, как с плаката — высокая, опрятная, собранная, ямочки на щеках, кожа сияет на солнце. «Вот только с шевелюрой неувязочка вышла, — злорадно хмыкнула Юлька, — не блондинка». Ну и пусть не блондинка, зато причесалась — волосок к волоску, не чета всклокоченному Юльке. «Робот и есть робот, — оправдывалась она, стыдливо приглаживая вихры, — у нормальных людей волосы на ветру колом стоят, а у этой, ишь ты, только приглаживаются. Пойти, что ли, в кибернетический записаться?» Юлька так крепко задумалась и так засмотрелась на Владу, что едва не пропустила самое главное — подъём флага. Благо соседка стояла рядом, одёрнула. Она и на флаг посмотрела, и «взвейтесь кострами синие ночи, мы — пионеры, дети рабочих» пропела как положено. Только после «всегда будь готов» снова уставилась на Владу и стояла как болванка до тех пор, пока пятый отряд не начал расходиться. Вожатая, поправляя очки, ткнула себя в переносицу и зашептала: «Двенадцать… Ой! Тринадцать… Трина…» — и ушла вслед за детворой. *** Юля угрюмо покачала головой, ещё раз обводя взглядом площадь. Время не щадит ничего и никого — вот и место, такое родное, потому что именно здесь Юля впервые увидела свою «В», зарастало лесом. Пройдёт лет десять, и тут будет совсем уже не пройти сквозь ветви густого ясенелистого клёна, а случайного путника не на шутку испугают выглядывающие из по́росли части гипсовых тел пионеров. Или будет ещё хуже — стройка доберётся досюда, лагерь снесут, а на столь дорогих Юлиному сердцу местах вырастут коттеджи. Юля побрела в западный угол площади к дорожке, по которой вожатые уводили младших пионеров после линейки. Дорога вела ее дальше, к реке, но она стояла на месте и выискивала теряющуюся в траве тропинку. Ориентируясь больше на память, чем на то, что видели глаза, узнала развилку: слева виднелись очертания спортплощадки и корта, а справа, чуть подальше, можно было рассмотреть остатки корпусов малышни. Но Юля повернула обратно, на площадь, и направилась в другую сторону, к эстраде и кинозалу. Она брела, озираясь на высокие деревья, и ей казалось, что всё вокруг — какой-то странный сон. Она вроде узнавалв эти места: вон там, на возвышении, виднелись щитовые, а если пройти дальше, можно оказаться у кладовых. И, воскрешая в памяти картинки, переживала щемящее чувство — тёплое и родное. Но в то же время к ней примешивалась горечь: всё здесь было чужим и незнакомым. Вскоре она оказалась на эстраде — месте, где началась ее история, их история. Недолгая, но такая яркая, что согревала своим светом огромную часть ее жизни. Огороженная низеньким повалившимся забором танцплощадка с ракушкой-сценой когда-то была украшена красными флагами и расписными плакатами «Слава КПСС» и «Мы — юные ленинцы», старыми даже для Юлиного времени. Под ногами валялся рваный, выцветший, грязно-оранжевый плакат-растяжка со стихами. Стоя на рваной тряпке, Юля посмотрела вниз. Прочла, что смогла разглядеть: «Как повяжешь галстук, береги…» — и отвернулась. Справа от сцены традиционно висела одна из копий распорядка дня. Теперь единственная сохранившаяся строчка сообщала, что четыре тридцать — это время для общественно полезных работ. Слева, на самом краю танцплощадки, всё ещё высился Юлин наблюдательный пункт — величественная трехствольная яблоня. Когда-то увешанная тяжёлыми плодами и гирляндами, а теперь высохшая, искорёженная и поломанная. На неё уже не удалось бы взобраться — рухнет. Впрочем, Юлька и раньше падала с неё — двадцать лет назад, когда по поручению вожатой вешала на дерево пёстрые электрические гирлянды. Это-то и было ее первым заданием, которое настигло в самом начале смены. Юлька и опомниться не успела. *** После торжественной линейки она заселилась в корпус, затем телом, но не головой поприсутствовала на собрании отрядной дружины, а после обеда сразу пошла на спортплощадку знакомиться с новыми ребятами и искать товарищей с прошлых смен. По радио приветствовали всех новоприбывших. Передали, что метеорологи сильных осадков в ближайшую неделю не обещают, пожелали активно и полезно отдыхать и наслаждаться солнцем. Юлька моментально узнала зычный низкий голос Марины— она играла на гитаре, хорошо пела и в прошлом году так же вещала из радиорубки. Среди новых лиц мелькнуло несколько знакомых. Возле теннисного корта щебетали Петя, Умар и Костя. Юлька заметила их ещё на линейке — снова они в одном отряде, пятый год подряд. Она помнила их сопливыми десятилетками — между Юлькой и парнями сразу почему-то не заладились отношения. Теперь они выросли, расцвели, стали настоящими мужчинами… Но даже несмотря на это, Юлька не прониклась к ним симпатией, упрямо продолжая недолюбливать этих троих говорливых дружков-сплетников. Варя и Марина — соотрядники, закадычные Юлькины товарищи, синхронно помахали ей. Она кивнула в ответ, но подходить не стала — сейчас засыплют вопросами о том, как у нее год прошёл, а Юльке совсем не хотелось отвечать, что «как всегда не очень», а потом ещё объяснять почему. Этих ребят она тоже знала с детства. Единственные, с кем она более или менее общалась. Варька и Марина были скромными девушками-ботанками, прыщавыми и смешными. С девочками не особенно дружили — не складывалось, зато Юльку уважали. Она подкупала это их уважение сигаретами, которые они иногда вместе раскуривали, сбегая с тихого часа и прячась за оградой лагеря. Миша Сидоров тоже стоял неподалёку, растерянно оглядывалась по сторонам. Юлька была с ним знакома уже четыре года. Он точил зуб на Петю, Умара и Костю, был надменным и на Юльку всегда смотрел свысока. Зато прошлым летом хорошо общался с Антоном. Вот Антон был замечательным, он очень нравился Юльке. Она дружила с ним и даже дважды приглашала танцевать на дискотеке. И он — что главное — ни разу ей не отказал! Юльке нравился его звонкий заливистый смех. А ещё Антон был одним из немногих в прошлом году, кто не отвернулся от нее после того случая… Юлька отогнала от себя эту мысль, не желая даже вспоминать о том, что тогда произошло и как пришлось извиняться позже. Она опять оглядела спортплощадку, надеясь, что Антон где-то здесь, но его нигде не было. И на линейке она ено не видела, и, судя по тому, как растерянно оглядывалась Миша вокруг, ища друга, надежды вовсе не было никакой. Спросив у Миши об Антоне и получив ответ «Похоже, не будет», Юлька сунула руки в карманы, насупилась и пошла по тропинке вверх. Думала об Антоне — почему не приехал? Жаль, что они тогда подружились только к концу смены. Потом разъехались, и всё: Антон остался единственным светлым воспоминанием о «Ласточке» того года. Он рассказывал, что у его отца какие-то проблемы то ли с партией, то ли с работой… Говорил, что очень хочет приехать снова, но не знал, получится ли. И вот — не получилось, видимо.