ЛВПГ (фем версия)

— Ольга Леонидовна, пожалуйста, простите на первый раз! — снова вмешалась Ира. — Юля— хорошая девочка, она повзрослела, исправилась с того года, правда,Юль? Она ни при чем, это лестница шаткая, ее бы в медпункт… — Ирина, это уже чересчур! Как тебе не стыдно, мне, коммунистке с тридцатилетним стажем, врать прямо в глаза?! — Нет, я не… — Я без твоих подсказок видела, что Конева с лестницы на ветку полезла. Выговор тебе, Ирина, строгий! Будешь знать, как покрывать диверсантов! — Да что же вы, Ольга Леонидовна, какая диверсия! — Одного выговора мало, ещё добавить? — Нет. Конечно нет. Просто Юля — она ведь ещё ребёнок, у нее энергии много. Ей бы эту энергию направить в правильное русло… — Хорош ребёнок — рост метр восемьдесят! С ростом она, конечно, преувеличила. Юлька, дай бог, чтобы Леонидовну перерос, но Бога в СССР не было. «Метр шестидисят пять», — объявили на медкомиссии. Ни сантиметром больше. — Она — девочка творческая, ей бы в кружок поактивнее, — продолжала канючить Ира Петровна. — Вот спортивная секция у нас есть, да, Юль? Или вот… театральный кружок открылся, а у Влады как раз девочек мало. Пожалуйста, дайте ей шанс, Ольга Леонидовна! Под мою ответственность. — Под твою ответственность? — оскалилась старшая воспитательница. Юлька было подумала, что это провал, но вдруг Ольга Леонидовна обернулась, взглянула на Владу и хмыкнула. Влада, которая как раз вытаскивала аппаратуру для дискотеки из кинозала, услышав своё имя, побледнела и нервно моргнула. — Ладно… Под твою персональную ответственность до первого предупреждения. — Она взглянула на Юльку: — Конева, если хоть что-то пойдёт не так, отвечать будете обе. Да-да, ты не ослышалась, за твои промахи будет наказана Ирина, может, хоть это тебя остановит. Влада! — Она крикнула ей, а та отступила на шаг назад, будто со страху. Вдруг ее острый взгляд переметнулся Юльку, и Влада вмиг изменилась — разрумянилась, расправила плечи и смело шагнула к воспитательнице. — Да, Ольга Леонидовна? — Принимай новую актрису. А чтобы не вздумала филонить, если с кружком тебе потребуется помощь, расширим обязанности Коневой. О ее успехах докладывать ежедневно. — Хорошо, Ольга Леонидовна. Конева… Юля, кажется, да? Репетиция начнётся в кинозале сразу после полдника. Пожалуйста, не опаздывай. «Па-а-ажалуйста», — мысленно передразнила Юлька, хотя Владин голос оказался красивым. Чуть ниже стандартного баритона, шелковистый, приятный, но совсем не певчий, не поставленный. И из-за того, что Влада вычурно тянула «а», ее строгий тон показался Юльке смешным и немного раздражающим. Вблизи вожатая перестала казаться испуганной, наоборот, когда она подошла поближе и посмотрела на Юльку, будто переменилась — деловито поправила за дужку очки, вздёрнула подбородок и чуточку свысока взглянула на нее. Юлька, достававшая Владе до носа, качнулась на пятках и сообщила: — Поняла, буду вовремя. Влада кивнула и посмотрела в сторону — на ребят, копошащихся с проводами у динамиков. И, строго прикрикивая на ходу: «Ну что вы делаете! Это провода от цветомузыки!», бросилась к ним. Юлька отвернулась. Танцплощадка гудела, как растревоженный улей. Деловитые пионеры снова принялись заниматься кто чем: что-то вешали, что-то чинили, красили, мыли и подметали, а позади Юльки, на эстраде, натужно скрипели верёвки. Ребята собирались вешать плакат-растяжку, который лежал на сцене. Завхоз Саныч скомандовал громовым голосом: «Тяни!» Верёвки вжикнули, и над самой Юлькиной головой взлетела широкая, ярко-алая тканевая полоса с белоснежной надписью. Юлька хмыкнула, дёрнула порядком ободранный краешек своего пионерского галстука и с презрением проскандировала надпись: «Как повяжешь галстук, береги его! Он ведь с красным знаменем цвета одного!» Глава 2. Натуральный балаган Лёгкий ветерок принёс со стройки удушливый запах жжёной солярки. Он казался настолько чуждым для этого места, что хотелось от него скрыться. К тому же дождь, до сих пор только накрапывавший, усилился. И Юля немедля отправилась в кинозал. Не будь ядовитого ветра и холодного дождя, она всё равно не смогла бы не свернуть туда, ведь это место больше других полнилось воспоминаниями того лета. Кинозал стоял рядом с эстрадой — он был одновременно и театром, и танцполом, где в пасмурные вечера проводились дискотеки. Высокое деревянное здание сохранилось на удивление хорошо, только большие окна зияли чёрными провалами с торчащими осколками в рамах. Ступеньки кинозала скрипели точно так же, как два десятка лет назад, в первый вечер их знакомства. В глубине души Юля даже порадовалась скрипу — так ли часто услышишь ничем не искажённые звуки из детства? Вот бы ещё услышать фортепиано: нежную глубокую «Колыбельную» — лейтмотив того лета. Это здание всегда ассоциировалось у Юли с музыкой: и раньше, когда ноты звучали здесь каждый день, и сейчас, когда в кинозале царила мёртвая тишина. Но почему этот зал даже в безмолвии продолжал напоминать о ней, Юля не понимала. Снаружи дом сохранился неплохо, а внутри — так себе. На окнах колыхались плотные, изъеденные молью шторы. Утеплённую войлоком дверь выбили, из пустого проёма внутрь полутёмного зала падала полоса дневного света. Она расстилалась по спинкам зелёных зрительских кресел, до сих пор стоявших ровными рядами. Она падала на голую стену, оттеняла фактуру облупившейся краски. Освещала бурый, грязный пол. Взгляд следом за лучом упал на выбитые паркетные досочки, и Юля поняла, отчего именно музыка стала для нее такой яркой ассоциацией. Россыпь бурых брусков где-то лежала кучкой, а где-то ровным рядом — точь-в-точь как выбитые фортепианные клавиши. «Колыбельная» — красивая мелодия, вот бы снова сыграть. Сцена. Слева, на месте, где тем памятным вечером сидела Влада, теперь росло деревце — тонкая, совсем молодая берёзка пробилась через фундамент наружу, выломала истлевшие доски и потянулась к свету, к провалу в потолке, через который в тёмный зал попадали косые бледные лучи. Необычайно пушистая крона лишь подчёркивала пустоту справа. Эта пустота резала Юле глаза, она отчётливо помнила, что раньше там стояло пианино. Ступая по досочкам-клавишам, Юля направилась к берёзке. Только коснулась чуть пыльных листочков, как поняла: она ни за что не хочет уходить отсюда. Вот бы остаться здесь дотемна, смотреть на берёзку и ждать, когда откроется тяжёлый занавес и актёры выйдут на сцену. Она прислонила лопату к стене, села в ветхое зрительское кресло, оно заскрипело. Юля улыбнулась, вспомнив, как в вечер первой репетиции пол жалобно выл под ногами, когда Юлька мялась перед обитой войлоком дверью, что валялась сейчас на крыльце. Как же она тогда злилась на Иру Петровну, как злился! *** «Ну Ира, ну Петровна, ну на кой ляд мне сдался этот театр?!» Настроение у Юльки было хуже некуда — ещё бы, при такой толпе народа ее и отругали, и выставили полной дурой. Чёрт бы побрал и эту Ольгу Леонидовну вместе со своими нравоучениями! Юлька весь день гневалась, обижалась и пыталась найти причину, чтобы не идти на репетицию. Но отвертеться не получилось, пришлось унять свои капризы, ведь Юлька понимала, что не пойди она вечером в театр — подведёт Иру Петровну, которая отвечает за нее головой. Но злость-то никуда не делась! Юлька даже намеревалась грохнуть дверью, чтобы всем показать, что думает об этой дурацкой самодеятельности. Но только замахнулась, только тихонько скрипнула ступенькой, как замерла на пороге. Влада была одна. Сидела слева на самом краю сцены, читала что-то в тетрадке и грызла грушу. Рядом стоял радиоприёмник, шипел и скрипел от постоянных радиопомех, пытался играть «Канон» Пахельбеля. Влада, слыша, что помехи опять перебивают звуки фортепиано из динамиков, клала тетрадку на колени и, не глядя, поворачивала антенну. Юлька обомлела — такой эта Влада показалась ей простой и даже трогательной. Без тени бравады, сосредоточенная и ссутуленная, вожатая сидела прямо на полу и болтала ногой. Она хрустнула грушей, задумчиво прожевала, проглотила — чуть не поперхнулась и вдруг тряхнула головой — похоже, в тексте что-то не понравилось. Очки сползли на кончик носа.