ЛВПГ (фем версия)

Но, затормозив у знакомой вывески — затёртой, покосившейся, на которой с трудом можно было различить буквы, — Юля увидела то, чего больше всего опасалась. От железной ограды, которая раньше тянулась по всему периметру, остались лишь металлические столбы — не сохранилось ни прутьев, ни сеток. Красивые, почти что величественные красно-жёлтые ворота оказались сломаны: одна створка кое-как держалась на ржавых полувыбитых петлях, а вторая лежала рядом, явно не первый год зарастая травой. Сторожевая будка, когда-то разрисованная сине-зелёными ромбами, теперь почернела — краска давно облупилась, деревянные стены домика сгнили под дождями, крыша обвалилась. Юля тяжело вздохнула — значит, и сюда добралась разруха. Где-то в подсознании таилось подозрение, она ведь в Германии не в железной коробке жила и знала, что творилось в Украине после развала СССР, знала, как закрывались заводы. А этот лагерь был прикреплён именно к одному из них. Но Юле совсем не хотелось думать, что та же судьба постигнет «Ласточку». Ведь это было самое яркое место ее детства, солнечное пятно в памяти. Ведь именно здесь двадцать лет назад она оставила больше половины себя… И сейчас Юля чувствовала, как выцветает эта память, будто та краска на сторожевой будке, опадая сырыми хлопьями в высокую траву. Воодушевление, с которым она ехала, сошло на нет. Стало тоскливо и грустно — настроение соответствовало пасмурной погоде, мелкой мороси, накрапывающей с неба. Вернувшись к машине, Юля переобуласт в сапоги, достала из багажника лопату и закинула её на плечо. Переступив через ржавые листы того, что когда-то было створкой ворот, пошла вглубь пионерского лагеря «Ласточка» имени пионера-героя Зины Портновой. *** Шаг вперёд становился шагом назад — обратно по временной шкале, в полузабытое прошлое, в счастливое время, когда она была влюблена. Под ногами темнели покрытые трещинами плиты, вокруг шумел встревоженный дождём лес, а в памяти вспыхивали солнечные зайчики и бежали по старой лагерной аллее всё быстрее и быстрее, в последнее лето детства. Она остановилась неподалёку от перекрёстка. Налево уходила дорожка в столовую, направо — тропинка в недостроенный корпус, а прямо в центр лагеря вела некогда широкая аллея пионеров-героев. Вокруг грудились сломанные плиты, но возле клумбы, в самом центре перекрестка, уцелел крохотный пятачок. «Ведь это же было здесь! Да, точно, на этом самом месте!» — улыбнулась Юля, вспомнив, как поздней ночью, пока весь лагерь спал, чертила белым мелом самую красивую на свете букву — «В». Тогда, следующим утром, идущие на завтрак ребята гадали, что это за контур вокруг буквы? Рылькин из второго отряда смекнул: — Это ж яблоко, ребят! — Что за сорт яблок такой на «В»? Вадимовка, может? — предположил Вася Петлицын. — Сам ты Вадимовка! Васюган это! — оспорил Рылькин и, глядя на Петлицына, захохотал: — Васюган! — А Васька вдруг раскраснелся. Никому и в голову не пришло, что вместо контура яблока здесь должно было быть сердце. Это Юлька, узнав среди ночных шорохов звук любимых шагов, так застеснялась, что рука ее дрогнула, и получилось то, что получилось: яблоко. Поддев носком сапога обломок плитки, Юля огляделась вокруг. Время не пощадило ни аллею, ни клумбу. Везде валялись ржавые перекрученные балки — остатки каркаса ворот, гнилые доски и щепки, куски кирпича… Куски кирпича! Она схватила тот, что поострее, и присела на корточки. Уверенным движением начертила огромную, красивую, с завитушками «В» и заключила её в сердце. Снова в кривое и кособокое, но ее, Юлькино, сердце. Циничная взрослая Юля уняла скепсис и мысленно кивнула себе юной — пусть то, что должно здесь остаться, останется. Воспоминания влекли ее дальше по аллее пионеров-героев. Вдалеке виднелась широкая лестница в три ступеньки, ведущая к главной площади лагеря. Запустение, царившее на аллее, напомнило Юле кладбище. Она будто бродила по нему, старому и заброшенному — то тут, то там, точно надгробия, торчали из зарослей замшелые памятники и постаменты. Когда-то грозно смотрящих на запад статуй было семь, когда-то Юля, как тысячи других пионеров, не только знала имена и подвиги этих детей, но и всеми силами стремилась быть похожей на них и брала пример. Но спустя два с лишним десятка лет забыла даже лица, с трудом узнав одного только Ладу Голикову. Юля шла дальше по разрушенной аллее. Определить, что когда-то здесь стелился ровный светло-серый асфальт, можно было только по его крошеву, валяющемуся в густой траве и жухлой листве. Юля всё брела и брела мимо разрушенных постаментов и с жалостью смотрела на гипсовые руки, ноги и головы, торчащие из зарослей. Ее встречали безжизненные потемневшие туловища с вывернутыми наружу арматуринами и потёртые таблички с именами. Табличек сохранилось всего три: Марат Казей, Валя Котик, Толя Шумов. А вот в конце аллеи, рядом с лестницей, уцелела доска почёта. Когда-то она была застеклена, сейчас разбитое стекло торчало острыми осколками по углам. Зато благодаря небольшому козырьку над доской некоторые надписи оставались видны относительно хорошо и даже сохранились три чёрно-белые фотографии. «Смена № 3, август 1992 года. Заслуги и достижения», — прочитала Юля в самом верху доски. Значит, вот когда была последняя смена. Неужели лагерь проработал всего шесть лет с тех пор, как она приезжала сюда в последний раз? Поднимаясь по лестнице, ведущей к площади, Юля чувствовала, как ее сердце замирает от нахлынувшей тоски. Не страшно, когда старое заменено новым, страшно, когда старое просто забыто и брошено. Но ещё хуже от того, что она сама всё забыла и бросила, а ведь когда-то искренне клялась помнить и детей-героев, и пионерию, и особенно «В». Ну почему же она нашла эту проклятую Горетовку только сейчас? Почему только сейчас вернулась? Чёрт с ними, с заветами Ленина, красными знамёнами, клятвами, которые ее заставляли давать! Как же она допустила, что не сдержала слова, данного единственному другу? Юля споткнулась об обрывок выцветшего щита с надписью «Наше будущее светло и прекра…». — Да не очень-то оно светло и совсем не прекрасно, — буркнула, переступая последнюю ступеньку. Самое главное место лагеря, как и всё остальное, выглядело плачевно. Площадь была завалена мусором и опавшими листьями, сквозь дыры в асфальте к бледному солнцу пробивались пучки бурьяна. В самом центре, среди каменного крошева, валялся обезглавленный памятник Зине Портновой, пионера-героя, чьим именем назывался лагерь. Юля узнала её и выругалась сквозь зубы — девочку, пусть и гипсовую, было очень жаль. Она ведь совершила настоящий подвиг, за что с ней так обошлись? Она хотела бы поставить её на ноги, но сделать этого не могла — из отбитых голеней торчали ржавые железные крепежи. Юля прислонила торс к постаменту, пестрящему граффити, поставил рядом голову и обернулась посмотреть на единственное, что уцелело на площади — голый флагшток, который так же, как двадцать лет назад, гордо устремлялся в небо. Впервые Юля приехала в «Ласточку» в одиннадцать, и этот лагерь привёл ее в такой восторг, что родители стали брать путевки ежегодно. Юлька обожала это место в детстве, но с каждой сменой возвращение приносило меньше и меньше радости. Здесь ничего не менялось: год от года те же пройдённые вдоль и поперёк места, те же вожатые с теми же поручениями, те же пионеры, живущие по всё тому же распорядку. Всё как обычно. Кружки: авиамодельный, кройки и шитья, художественный, физкультурный и кибернетический. Речка — температура воды не ниже двадцати двух градусов. Гречневый суп — на пятничный обед от поварихи Светланы Викторовны. Даже шлягеры на дискотеке из года в год повторялись. Вот и последняя смена началась как обычно — с линейки. *** Отряды подтягивались на площадь и занимали свои места. В солнечных лучах кружили пылинки, в воздухе ощущалось одухотворение. Пионеры стояли счастливые от новых встреч со старыми друзьями. Вожатые командовали подопечными, окидывали площадку строгими взглядами, в которых нет-нет, да и проблёскивала радость. Директор хорохорился — за весну удалось отремонтировать аж четыре корпуса и даже почти закончить строительство нового. И только Юлька была снова не такой, как все, одной ей за пять лет осточертел этот лагерь, одной ей веселиться не хотелось. Даже как-то обидно стало, и отвлечься не на что.