Нулевая эмпатия (Чишия х ОЖП | Алиса в пограничье)

Я зарываюсь ногтями в его плечи, как будто это дает мне право. Как будто это восстанавливает контроль, которого у меня не осталось с того самого момента, как его губы коснулись моих. Я слышу, как он дышит, как молчит. Черт возьми, он понимает. Конечно, понимает.  Я резко отрываюсь от его губ, смотрю прямо, как сквозь него. Мне нужно разрядиться. Выбить из себя все – гнев, жар, эту дрожь в пальцах. Мне нужен кто-то, кто выдержит. Кто не упадет под весом моих эмоций. Кто не сломается.  Чишия.  Идеальный кандидат. Он топливо. Он пульс. Он выход. Он адреналин. Он единственный, кто не убегает.  Я толкаю его к кровати – резко, но не грубо. Он отступает почти без сопротивления, и эта ленивость в нем – как вызов. Думаешь, я не дойду до конца? Думаешь, это просто вспышка? Ты ошибаешься, Чишия. Я знаю, что делаю. Я контролирую каждый свой нерв, каждую искру.  Заставляю его лечь, сама устраиваюсь сверху. Не для красоты. Для власти. Для равновесия. Дышу тяжело, но уже ровнее – потому что, когда я прижимаюсь к нему, чувствую, как снова собираюсь в себя. Чишия тянется к моей шее, целует медленно, точно, будто знает – это сведет меня с ума.  Он всегда знает. И это меня бесит. И заводит.  Я ухмыляюсь – и потому что приятно, и потому что побеждаю. Ощущаю, как его пальцы крепче сжимают мою талию, и на секунду в этом прикосновении появляется что-то другое – не мягкость, не уступчивость, а напряжение, будто он что-то решает. Чишия отрывается от моей шеи, дышит тяжело, взгляд – потемневший, сосредоточенный.  Я уже собираюсь сказать что-то язвительное, острое, чтобы сохранить иллюзию контроля, но он вдруг меняет вектор. В следующее мгновение – резкий, точный рывок. Я оказываюсь под ним, спиной к матрасу, дыхание ни на секунду не затихает, а сердце падает вниз, как камень в воду. Не больно, не грубо, просто внезапно. И бесконечно правильно.  Чишия нависает надо мной, упирается рукой рядом с моей головой, а другой медленно проводит по бедру – будто помечает траекторию. Его глаза не отводят взгляд – он следит за моей реакцией, он знает, что делает, он знает, что я это хотела, даже если не сказала.  Я только прикусываю губу и позволяю себе выдох – долгий, дрожащий – когда он оказывается внутри. Мой контроль ушел – и я не в ярости. Я горю. Чишия прижимает меня к кровати с силой, от которой захватывает дыхание. Грудь тяжело поднимается, я не могу сосредоточиться ни на одной мысли, кроме того, как он смотрит – будто видит меня насквозь.  – Спишь с ним… – хрипло говорит он, его голос сухой, хлесткий, – Но приходишь ко мне, когда действительно хочешь почувствовать.  – Если бы вместо тебя здесь был он… – вырывается из горла, слишком честно, – Я бы давно вышла из комнаты.  Чишия молчит всего секунду, а потом резко перехватывает мое запястье и толкает руки вверх – прижимает к подушке. Жестче. Смелее. Глубже. Я не сопротивляюсь, не моргаю, только внутри все взрывается – от желания, блаженства, которое горчит. И мне это нравится. Неправильно. Необъяснимо. До боли – по-настоящему.  – Он думает, что ты его. – шепчет мне в ухо, – А ты даже себе не принадлежишь. Вот почему ты здесь.  Я не знаю, где заканчивается злость и начинается желание. Все смешалось. Пульс бьется в висках, дыхание сорвано, будто я бегу, падаю, лечу – и при этом не двигаюсь вовсе.  – Если бы ты ударил… – шепчу я, едва слышно, – Я бы перестала.  Чишия замирает, смотрит в упор, дышит тяжело. Я вижу, как он борется с собой. Но проигрывает – и я чувствую это телом. Потому что он продолжает двигаться.  – Но ты не ударил.  Я выгибаюсь под ним, проверяя, насколько далеко он зайдет, если позволю. И не отступаю ни на сантиметр, а он только заходит глубже.  – Потому что знаешь… – продолжаю, голос дерзкий, надтреснутый, – Что нужен мне. Что ты и есть топливо. Даже когда я с ним.  Чишия сдавленно выдыхает, его пальцы крепче сжимаются на моих запястьях, и я знаю – он сейчас на грани. И мне это чертовски нравится.  – Замолчи. – говорит он, неотрывно глядя в мои глаза, – Или я заставлю тебя.  – Попробуй. – шепчу я, и в этот момент мы оба теряем остатки контроля.  Мир рушится. Все, что я знаю – это его вес, его руки, его дыхание на моей шее, обжигающее и яростное. Это не просто близость. Это разрушение. Мы ломаем друг друга – и нам это нравится. Слишком.  Я не помню, как перестала дышать. Просто вдруг понимаю, что он уже несколько минут существует внутри меня – в моем взгляде, в дыхании, в ярости, в желании. Он затопил меня. Оставил без опоры. Я – вся в нем. И это страшно. Но страшно вкусно.  Чишия склоняется ближе, губы почти касаются моих. Я чувствую его колебание – как будто он сам не знает, поцеловать или укусить.  – Я открыл в тебе очень… – выдыхает он, – Интересную сторону. Я хочу сказать, что это неправда. Что он к этому не причастен. Что ничего такого нет. Но язык прилипает к небу, горло сжато. А, может, я просто осознаю, что он абсолютно прав. Потому что сейчас – я чувствую себя живой.  – Починил. – шепчу я, не узнавая свой голос, – Я была сломанная.  Чишия отпускает мои руки, и я впервые за всю ночь чувствую, как сильно они дрожат. Он впивается пальцами в мои бедра, прижимая вплотную к себе. Моя спина непроизвольно выгибается, и из горла вылетает тихий стон.  – Ты не была сломанная, Рин. – его ладонь ложится на мою шею, будто показывая, кто здесь ведет, – Просто ты принадлежишь мне.  И в этот момент я перестаю бороться. Все, что было между нами – гнев, ненависть, издевки – тает, как лед под кожей. Осталась только одна правда.  Я хочу быть ничьей. Но я не могу не быть его.  Он целует меня. Без предупреждения. Без пощады. Словно забирает все, что у меня есть – и я позволяю. А затем он припадает дыханием к моей щеке.  – Ты можешь быть намного сильнее, чем тебе кажется. – шепчет у моего уха, – И только я могу в тебе это раскрыть.  Его дыхание – обжигающее, слишком близко. Слова впиваются в кожу сильнее, чем руки. Я ощущаю их каждой клеткой – не ушами, не умом. Слишком глубоко. Он не просто говорит – он вшивает это в меня. «Ты можешь быть сильнее. Только я могу в тебе это раскрыть».  Я чувствую, как мышцы подрагивают от его движений – от перегруженности, от того, что мое тело, раньше всегда ведомое головой, вдруг слушается только его. Его движения. Его дыхание. Его приказы, даже если они не высказаны.  Чишия толкает бедрами чуть сильнее – и я дергаюсь, как будто привязана к нему. Как будто он – якорь в шторме. Как будто он – сам шторм. И я не знаю, чего боюсь больше.  – Я не принадлежу тебе. – вырывается с хрипом, но это больше похоже на просьбу, чем на протест.  – Конечно, нет. – ухмыляется он, – Ты всего лишь не можешь от меня уйти. Даже если очень захочешь. Мы же связаны.  Я хочу его ударить. Хочу укусить. Хочу, чтобы он задохнулся от того, насколько он прав; от того, насколько он знает больше, чем я. Потому что да, это правда – я не могу уйти. Мое тело давно предало меня, отдав ему каждую дрожь, каждый изгиб, каждый стон. Я не подчиняюсь – я отдаюсь. И в этом нет ни гордости, ни позора. Есть только то, что я чувствую.  А раньше – я ничего не чувствовала. Ни с кем.  Мои пальцы цепляются за его спину, ногти впиваются в кожу. Не для нежности. Для равновесия. Чишия словно медленно вытаскивает из меня все, что я так прятала: злость, голод, отчаяние. И превращает это в нечто другое. В нужду. В зависимость.  – Ты был врагом. – шепчу я, вжимаясь в него, как будто если стану ближе, он перестанет видеть, насколько я слаба, – Ты был тем, кого я ненавидела.  Чишия смотрит в глаза, долго молчит. А потом с таким же спокойствием, с каким когда-то разрушал чужие жизни, отвечает:  – Вот поэтому ты и не можешь дышать без меня.  Мир кружится. Все границы – стерты. Я не знаю, кем я была до этого момента. В этой комнате нет Рин, которая умела контролировать. Осталась только та, кто трясется от каждого движения Чишии. Кто выгибается под ним – не потому, что хочет доказать, а потому что не может иначе.  Я не знаю, когда именно это происходит. Может, в тот миг, когда он прижимается ко мне так глубоко, что кажется – мы делим дыхание. Или когда его рука скользит по моей коже с такой хищной страстью, что дрожь становится неконтролируемой. Или, может, когда он смотрит на меня не как на стратегию, а как на человека.  Я просто вдруг понимаю: я больше не держусь. Я отпускаю все. Обида. Гнев. Ненависть. Гордость, выточенная годами. Я ломаюсь. Но не слабо, не жалко. Я ломаюсь так, как рушатся стены, чтобы впустить свет. Я ломаюсь так, как сердце выстреливает в грудной клетке, когда ты, наконец, дышишь полной грудью.  Чишия чувствует это. Замирает. Чуть ослабляет хватку, будто проверяя, не разобрал ли меня окончательно. Я поднимаю руки и, впервые не дрожа, обвиваю его шею. Прижимаю ближе. Говорю тише ветра: – Делай со мной то, что считаешь нужным.  И в этот момент я не принадлежу себе – но в этом, внезапно, такая сила. Я больше не воюю. Ни с ним. Ни с собой. Я просто есть. Голая, настоящая, живая. Чишия целует меня снова – не яростно, не жадно, а почти бережно. Как будто обещает, что раскроет меня до конца. Правильно. Так, как нужно. И как будто понял, что я больше не хочу с ним враждовать. Потому что я просто перестала быть чьей-то. И это – моя победа.  Каждое движение – как удар тока. Моя кожа будто заново учится чувствовать то, что вечно было заглушено шумом, раздражением, гневом. Теперь – обостряется до предела. Тепло, тяжесть, касания, дыхание. Все происходит не во мне, а я – это все.  Чишия доводит меня до грани не спешно, а словно выжидая, читая меня. И я знаю, он чувствует, как это нарастает. Как я горю. Как все внутри сводится в одну-единственную точку – белую, холодную, чистую, как лед. И именно в эту точку я падаю.  Срываюсь. Тело выгибается, как дуга. Ноги обхватывают его спину. Из груди вырывается сдавленный вдох, или стон. Он не говорит ни слова. Только смотрит на меня – открыто, без бегства. А я смотрю на него, и не хочу прятаться. Пусть видит. Пусть видит все.  Он касается моих волос. Гладит по голове, как будто я – тишина, которую он так долго искал. А я закрываю глаза. И не слышу никакого голоса. Только себя.  Чишия аккуратно выходит из меня – ни толчка, ни дерганья. Будто хирург, закончивший операцию. Не спешит, просто скользит прочь, и холод сразу начинает вползать под кожу, словно я потеряла какой-то орган, пусть временно.  Он ложится рядом, подкладывает руку под голову, как будто здесь никто не испускал стоны и не разрывался на грани. Как будто он просто наблюдатель, чистенький, спокойный, вечный.  – Ты выдохлась. – произносит он без лишнего акцента.  И касается моей щеки – с такой точностью, словно фиксирует температуру. Как термометр с пальцами. Я обмякаю на подушки, чувствую, как простыня подо мной влажная, как волосы липнут к вискам, как пульс еще не сошел на нет. Мокро, жарко, неприятно откровенно – но мне плевать.  – Не льсти себе. – хриплю, даже не пытаясь придать голосу прежнюю остроту, – Я просто давно не бегала марафон.  Он усмехается. Тихо, чуть заметно. Как будто доволен. Конечно, доволен. Знает же, что это ядовитое дыхание – просто камуфляж.  – Оставайся. – коротко говорит.  Я тут же поворачиваю голову, смотрю в упор, упираю взгляд, как оружие. Интересный он.  – А если я начну думать, что ты мне нравишься? – произношу с ядом, выгибая бровь.  – Ты и так об этом думаешь. – он даже не моргает.  Я фыркаю – коротко, больше в подушку. Прикрываю веки, откидываюсь назад, чувствуя, как тело плавно уходит вглубь кровати. Укрываюсь одеялом – машинально, словно защищаюсь. – Не лезь в мою голову. – шепчу.  – Я всегда там.  И вот тогда, впервые за долго время, я не слышу ничего лишнего. Ни шороха внутреннего голоса, ни привычной злости. Только пустота. Чистая. Правильная. И, пока она не заполнилась снова, я засыпаю.  Просыпаюсь от яркого солнечного света, который без зазрения совести бьет в окно, словно его наняли специально, чтобы испортить мне утро. Глаза открываются медленно, с тем привычным раздражением, как будто весь мир снова требует от меня участия.  Тело гудит. Не сильно – скорее приятно, но с легкой подкладкой дискомфорта, как после затянувшейся тренировки, к которой ты не была готова. Дышать глубже – все еще странно. Все еще слишком живо.  Первым делом замечаю простыню. Смята до безобразия. Беспорядок в комнате Чишии – это уже почти оксюморон. Он же тот, кто никогда не позволяет даже книге лежать несимметрично. А теперь – хаос. Мой отпечаток. Забавно.  На полу – мой купальник. Черный, как память. И рядом – кофта Чишии. Та самая, которую я зачем-то вернула ему вчера вечером. Смешно. С меня хватило бы еще одной ночи, чтобы оставить на ней запах. Наверное, в этом и был план.  А потом вижу его. Чишия сидит в кресле у окна, нога на ногу, спина почти идеально прямая – как всегда. Он лениво перелистывает страницу, будто абсолютно не при делах. Как будто не было ни ночи, ни стона, ни момента, где я чуть не развалилась на молекулы под его руками.  Он поднимает взгляд. Прямо на меня. Без улыбки, без удивления. Просто смотрит. Контроль возвращается ко мне, словно на поводке. Медленно, с ленцой, как после долгой прогулки по чужому сознанию. Я снова ощущаю собственную кожу, свое «я» – все еще немного потрепанное, но уже собирается выпрямиться.  Я медленно сажусь, подтягиваю одеяло к груди. Формальность, конечно. Чего он там не видел – особенно ночью, когда я буквально выгибалась от него, как струна. Но дело не в этом. А в том, что я снова хочу выглядеть так, будто ничто не выбивает меня из равновесия.  – Мы не будем это обсуждать. – ровно говорю.  – Как скажешь. – кивает он.  Голос такой же бесстрастный, как и взгляд. Он не пытается спорить. Ему и не нужно. Он все уже понял. Я встаю. Медленно натягиваю купальник, чувствуя, как он липнет к коже, как взгляд Чишии ложится на спину – не навязчиво, а точно. Как лезвие скальпеля. Надеваю кофту – ту самую, его. И да, она все еще пахнет им. Это раздражает. Но я, пожалуй, ее заберу. Поворачиваюсь, смотрю прямо – холодно, уверенно.  – Это не будет повторяться. – ровно произношу.  Чишия молчит, просто ждет. Спокойно, как будто знает, что пауза не просто так. Что я продолжу. И, черт возьми, я действительно продолжаю:  – Если только я не захочу.  Бровь у него едва заметно поднимается, уголок губ – тоже. Он не двигается, не подает ни единого сигнала, кроме этой усмешки, в которой слишком много знания.  – Без чувств, значит? – бросает почти лениво.  Я подхожу к двери, кладу руку на ручку, не нажимаю. Внутри что-то щелкает. Не знаю что. Может быть, остаток слабости. Или остаток честности. Оборачиваюсь.  – У меня их все равно нет.  – Врушка. – он улыбается шире.  И все. Этого достаточно, чтобы я развернулась и вышла. Дверь за мной закрывается, а я выдыхаю. Не потому, что устала. А потому, что снова собрала себя по кускам. До следующего раза.  Я захожу в комнату, захлопываю дверь и просто стою, прислонившись к ней спиной. Холод дерева приятно жжет в затылок. Глаза сами закрываются. Не потому что сон клонит – нет. Просто так легче.  Прошлая ночь проходит перед глазами, как в дешевом монтаже: чужие руки, сломанная я, это идиотское ощущение тишины внутри, от которого – черт возьми, так хорошо. Я пытаюсь себе объяснить, почему тогда сорвалась. Почему не послала его к черту, не вывернулась, не сделала больно, как делаю обычно.  Может, магнитные бури. Или космическая ртуть. Или просто сломалось что-то важное. Смешно. Бред какой-то. Все еще ищу причины, будто это что-то изменит. А факт один: мне это понравилось. Не просто механика, а именно то, что я позволила. Я сама. Не приказали. Не вынудили. И в этом – самая опасная угроза.  Я отлипаю от двери, дохожу до окна и смотрю в неестественно ясное небо. Слишком голубое для Пограничья. Небо как издевка. Мысль сама накатывает: а если это все – тоже часть игры? Та фраза про эксперимент вчера была слишком… странной.  Взгляд падает ниже – на внутренний изгиб локтя. Я задираю рукава кофты. Маленькая точка от укола, аккуратная, как будто специально оставленная на память. Я подношу руку к лицу, щурюсь.  Тримазолин. Это он мне вколол. Мышечный релаксант. Только вот – такие вещи меня не берут. Он же знал об этом. Тогда зачем ввел мне его? Что-то не сходится. Что-то не так. И в этот момент – как по заказу – за дверью раздается спокойный стук. Кто-то из охраны. Без эмоций:  – Собрание у Шляпника.  Я закатываю глаза, даже не пытаясь скрыть раздражения. Конечно. Потому что ад должен повторяться ежедневно. Иначе он теряет форму. Выдыхаю, проверяя выражение лица в зеркале. Все на месте: холод, безразличие, легкое презрение. Отлично. Значит, можно идти.  Выхожу из комнаты, заворачиваю за угол, иду по коридору. Внутри уже нет дрожи. Снова все сложено, упаковано, отшлифовано. Кабинет Шляпника, как всегда, пропитан сигаретным дымом, духами Миры и чем-то еще – липким, вроде надвигающейся паранойи.  Все уже на месте: Шляпник в своем кресле, вытянул ноги, как будто заседает в суде, а не в разваливающемся отеле; Агуни стоит сзади, глухой, как тень; Мира – с неизменной улыбкой, от которой хочется выцарапать ей глаза; Чишия, конечно, тоже уже здесь – стоит чуть поодаль, словно времени вагон и ему плевать; Анн и Кудзурю – как контрольные точки здравого смысла; Последний Босс отстраненно смотрит в одну точку, будто общается с духами, а не с нами.  И двое – новенькие, сидят на простых стульях, руки в веревках. Девушка и парень. Она – жилистая, с острыми скулами и опасным взглядом. Он – выглядит слабее, волосы взъерошены, в глазах немного паники, но вроде не суетливый. Это уже говорит о многом.  Я делаю шаг внутрь, встаю у стены – инстинктивно ближе к коридору, но все равно рядом с Нираги. Он оборачивается, смотрит на меня, как собака, которую не покормили вовремя.  – Ты в его кофте. – голос сухой, как спичка, как констатация приговора. Я ничего не говорю, сжимаю зубы, чувствуя, как во мне закипает старое, знакомое раздражение – то, что раньше помогало выжить. Сейчас – мешает сохранять лицо. Поэтому я просто делаю вид, что не слышала. Смотрю вперед, словно я здесь не из плоти, а из мрамора.  Шляпник произносит речь, как актер в театре с дешевой акустикой: про правила Пляжа, про систему карт, про «жизнь в раю», про игры, где не выигрывают – выживают. Пока он показывает список уже собранных карт, в голосе – фальшь на уровне генетики.  – Арису и Усаги. – говорит Мира с ласковым интересом, будто представляет новых зверей в цирке.  Я смотрю на Арису. Он явно потерян, да, но глаза у него бегают быстро. Умный. Это видно. Таких не бывает много – и таких надо использовать, либо устранить. И в этот момент – хищное движение сбоку. Рука Нираги ложится на мою талию, слишком плотно. Пальцы впиваются, словно предупреждают: «Я здесь. Я все вижу». Он сжимает сильнее, почти до боли. Наказывает. За кофту. За ночь, хоть и не знает. За то, что я дышала без его разрешения. Как мило. Я не морщусь, только поворачиваю голову и кидаю короткий, ледяной взгляд в сторону Чишии. Он стоит все так же спокойно, подбородок чуть наклонен, но в его глазах – скальпель. Замечает. Он видит, как Нираги сжимает мою талию. Видит, как я стискиваю пальцы в кулак. И ничего не делает. Потому что пока рано.  Я чуть смещаюсь в сторону – не резко, почти плавно, как будто просто устала стоять. Но на самом деле – выскальзываю из хватки Нираги, как из капкана. Мне нужен контроль. Важно не взорваться. А чужие прикосновения раздражают.  Шляпник говорит с той самой гладкой, маниакальной теплотой, которую обычно используют пасторы перед коллективным самоубийством. Рассказывает новеньким про «новый дом», «безопасность». Подчеркивает, что все собранные карты передаются ему, и только ему.  Нираги делает шаг ближе. Настолько малый, что никто не замечает. Кроме меня. Он склоняется, дышит в шею, как будто мы не посреди собрания, а в какой-то дешевой сцене, где он решил играть альфа-самца.  – Не хочешь, чтобы я трогал тебя при нем? – почти шепчет.  Я выдыхаю. Глубоко, медленно. Чтобы не сорваться. Чтобы не врезать ему локтем под дых. Злюсь. Конечно. Но упрямо продолжаю молчать. До одержимости. Потому что если заговорю – вылетит что-то скверное.  Шляпник щелкает пальцами – Последний Босс, как тень, развязывает Арису и Усаги. Новенькие трут запястья, переминаются с ноги на ногу. Не понимают, куда попали. Пока что.  Собрание заканчивается. Все начинают расходится, я – тоже. Выхожу из кабинета, иду к своей комнате, потому что мне срочно нужно одиночество и еще три слоя цинизма. Но он, конечно, не дает уйти. Нираги резко хватает за руку – крепко, вонзаясь пальцами в запястье.  Ведет за угол, словно владелец, тянущий свою игрушку на поводке. Не сопротивляюсь. Пока нет смысла. Заводит за стену, тут же грубо прижимает. Спина ударяется о бетон, скребется болью, но я не стону – усмехаюсь. Потому что если ему кажется, что он может меня запугать, значит, он по-прежнему идиот.  – Встречаешься со мной, а думаешь о нем? – шипит у уха, голос дрожит от злости.  Не потому, что боится, а потому что понимает - он проигрывает. Я поворачиваю лицо к нему ровно настолько, чтобы мои слова впились прямо под кожу.  – Я думаю только о том, как не повредить твой мизерный мозг.  Нираги морщится, хмурится. Он не понимает, конечно. Его пальцы сжимаются, он давит сильнее, вжимает меня в стену с такой силой, будто хочет сломать, а не удержать.  – Думаешь, я не замечаю, как вы смотрите друг на друга?  Я медленно выгибаю бровь, смотрю на него, как на глупого щенка, который нашел ботинок и считает это победой. Ни капли страха. Только раздражение. И скука. Нираги злится сильнее, резко скидывает автомат с плеча. И в следующую секунду дуло уже упирается мне в грудь. Холодное. Жесткое. Прямо в сердце. Он вглядывается в меня так, словно ищет, дрогну ли я. Ошибается.  Убить его? Он даже не успеет понять.  Он дышит тяжело, срываясь, как пес после долгого бега, у которого отняли добычу прямо из пасти. Глаза горят – слишком ярко, быстро, без тормозов. Искры, вспышки, и я почти вижу, как внутри него щелкает предохранитель. Палец ложится на курок. Он действительно об этом думает. Забавно. Я просто наблюдаю – холодно, медленно, как будто смотрю на больного, которому осталось недолго.  Тебе жаль его? Ты меня разочаровываешь.  Я усмехаюсь уголком губ. Вот он, голос – мой персональный паразит. Но нет. Я не дам ему этого. У меня все под контролем. Он не сможет меня подчинить. Не в этот раз.  – Не советую этого делать. – спокойно говорю, – Убери автомат.  Нираги резко отшатывается, как от удара, но не уходит. Наоборот – делает шаг вперед. Еще ближе. Снова поднимает дуло и вжимает теперь мне в лоб. Забавно. – Ты больная! – кричит он.  Как будто если крикнуть сильнее, то правда изменится. Нет, не изменится. Я криво усмехаюсь, словно это комплимент. Потому что, может, так и есть.  – Могу заразить. – говорю тихо, сухо, как яд в вену.  Он выдыхает с рывком, будто воздух горит внутри. Глаза бегают по моему лицу – судорожно, неестественно, как у человека, который уже не знает, во что верить. Смотрит на меня так, словно взвешивает: дернуть или отпустить. Убить – или просто сломать. Я вижу это, читаю его, как книгу. Как список симптомов. И улыбаюсь – шире, холоднее, увереннее. Потому что я знаю, что именно этот взгляд – его поражение.  – Ну, давай. – тяну, почти ласково, – Раз так хочешь.  – У тебя с Чишией что-то есть? – вырывается у него, голос острый, хриплый.  Я прищуриваюсь, и на долю секунды действительно задумываюсь. Что есть между мной и Чишией? Что-то? Ничего? Но я знаю: если скажу «да» – от головы останется только воспоминание. Он загнал в угол. Примитивно, тупо, но метко. И где-то внутри снова звучит голос – выверенный, спокойный:  Расправься с ним. Он бесполезный.  – Отвечай! – кричит, – Ты спишь с ним?!  Убей его. Убей.  – Ну, Нацумэ, говори! – шипит, словно мое молчание ломает ему ребра.  Убей-убей-убей.  Я прикрываю глаза. Голоса сливаются в один. Нираги, внутренний голос – не различить, кто из них настоящий. Шум нарастает. Он давит, вибрирует. Грудная клетка сжимается от ярости и усталости. Избавься от него.  Я резко распахиваю глаза. Достали. Хочется просто тишины. Хоть на секунду.  – Заткнись. – четко бросаю.  Нираги отшатывается. Не сразу, не в ужасе – в непонимании. Брови дергаются вверх.  – Значит, спишь? – в голосе злость, но в глазах уже неуверенность.  Я не двигаюсь, не моргаю. Просто смотрю – прямо, твердо, как прицельно нацеленный выстрел. Внутри все звенит от перенапряжения, но снаружи – только лед.  – Его кофта - знак того, что я уже с ним? – произношу, выгибая бровь, – Ты слишком примитивно мыслишь.  Нираги дергается, как будто хотел что-то сказать, уже раскрыл рот – но замер. Плечи напряженные, дыхание сбито. Он убирает автомат – неохотно, почти с ненавистью, но все-таки. Я вижу, как он сжимает челюсть, как взгляд бегает по моему лицу – ищет трещины. Не найдет.  И в этот момент из-за угла появляется Анн. Резкая, как выстрел, но тихая. Замирает на секунду, быстро оценивая сцену. Ее взгляд скользит от меня к Нираги, задерживается на его лице.  – Оставь ее в покое. – голос ровный, но с тем тоном, который не требует обсуждений, – Запугаешь все руководство.  Я легко, даже с удовольствием, отлипаю от стены. Взгляд у Анн – прямой, без вопросов. Она знает, что было. Все, что нужно знать. И этого достаточно.  – Я заберу ее. – добавляет она, кивая мне.  Я только хмыкаю в ответ. Никаких взглядов назад. Никаких объяснений. Не его дело. Не его уровень. Иду за Анн вниз, с каждым шагом чувствуя, как раздражение уходит, как воздух снова становится ровным и холодным. Как должно быть. Пускай злится. Пускай гниет в своих мыслях. Мне не жалко.  Анн ведет меня по коридорам Пляжа, и я не спрашиваю, куда. У нее нет лишних движений – и в этом мы немного похожи. Все по делу. Без шума. Без фальши. Когда она открывает дверь лаборатории, в лицо сразу ударяет тот самый запах – стерильный, холодный, пропитанный металлом и напоминаниями.  Я замираю на секунду. В голове, как вспышки – ремни на запястьях, скальпель, что медленно прорезает висок, и желание разорвать чью-то глотку, прежде чем все утонет в черном. Непроизвольно морщусь, почти незаметно, но тут же возвращаю лицо. Ровное. Каменное. Пусть стены помнят боль, но я – нет. Анн останавливается, поворачивается ко мне.  – Нираги пытается запугать. – говорит спокойно, – Но я вижу, что ты не из пугливых.  Складываю руки на груди, опираясь бедром о край стола. Жест закрытый, намеренно отстраненный.  – Допустим. – отзываюсь без улыбки.  – Это двое новеньких кажутся мне хорошими. – говорит она, обводя взглядом что-то в голове, будто просматривает досье, – Проследи за ними, ладно? Будет хорошо, если ты пойдешь с ними на следующую игру.  Я прищуриваюсь. Подозрительно. Арису и Усаги… что ж, они не выглядят глупо. Особенно Арису. В нем есть что-то цепкое. И в то же время – уязвимое. Но прежде чем ответить, скользящий зуд на внутреннем сгибе локтя напоминает о себе. Я опускаю взгляд на кожу – тонкий след все еще там, как точка вопроса. И вот он, повод.  – Можешь взять у меня анализ крови? – спрашиваю буднично, будто речь идет о чашке чая, а не доказательстве лжи.  – Зачем? – едва заметно хмурится Анн.  Я пожимаю плечами. Не люблю громких слов, но, кажется, сейчас – исключение. Ничего страшного, если она узнает.  – Мне вчера вкололи Тримазолин, но я не уверена в этом. Просто хочу убедиться.  Она пару секунд молчит, а потом коротко кивает и разворачивается к столику. Работает, как всегда, быстро: новый шприц, спиртовая салфетка, обнаженная кожа на сгибе локтя – правая рука, не та, где след. Я не возражаю. Так даже легче.  Холод стали входит в вену легко. Без боли. Я не морщусь, смотрю в потолок. Проходит несколько минут. Анн за микроскопом щелкает стеклышками, прибор пищит, а она хмурится все сильнее. В ее лице всегда что-то точное, хирургическое. Сейчас – особенно. Наконец, она поворачивается ко мне.  – Что-то слабое… остаточный след. – говорит медленно, словно сама не верит словам, – Не похоже на транквилизатор.  – А на что? – прищуриваюсь, наклоняясь немного вперед.  – Я не уверена. Никогда такого не видела. Это похоже на что-то, что могло приглушить нервные импульсы. Я замираю. Один вдох – глубже обычного. Глаза несколько раз моргают, будто сознание пытается зацепиться за новую мысль. Это не паника. Это хуже – осознание.  – Слишком мало в крови. – добавляет Анн, с каким-то вежливым отчуждением, – Это может быть ложноположительный результат.  – Не наркотик? – уточняю, между делом.  – Нет. Но и не сосудосуживающее. Это не Тримазолин.  Прекрасно. Еще один узел. Слишком тугой, чтобы распутать. Я отворачиваю голову. Взгляд скользит к мутному окну, за которым – солнце, как через фильтр. Блеклое. Как все здесь.  Чишия. Он солгал. Спокойно, уверенно, без запинки. Значит, был готов ко лжи. Но ради чего? Чтобы скрыть что? И почему, черт возьми, я чувствую не злость, а интерес?  – Значит, игра меня обманула. – произношу ровно, даже с легкой, почти извиняющейся улыбкой, – Ничего страшного. Спасибо.  Вежливо. Спокойно. Чтобы не дать Анн ни малейшего повода копнуть глубже. Иначе получится, как в тот раз.  – Не за что. Игры здесь жестокие. – отвечает она сухо, с тем типом сочувствия, которое больше похоже на констатацию.  Я коротко киваю и без лишних слов выхожу из лаборатории, плотно закрывая за собой дверь. Холодный коридор, тусклый свет. Шаги в пустоте глухие, как мысли. Поднимаюсь наверх, стараясь не разгоняться – не хватало еще показаться взвинченной.  На лестнице – удар. Резкий, плечо в плечо, как ударом под дых. Мужчина. Лет тридцати. Не случайный. Я это сразу чувствую – слишком выверено. Но он тут же останавливается, будто удивлен.  – Простите. – говорит, голос мягкий, но глаза щурятся слишком внимательно.  Он смотрит на меня пару лишних секунд. Слишком долгих. Я не отвечаю, только смотрю в ответ, прямо и холодно. Мужчина отводит взгляд и уходит, а у меня остается странное ощущение, словно кто-то сейчас проверил пульс. Черт с ним, сейчас не до него.  Я уверенно поднимаюсь выше. Злюсь тише, чем могла бы – но плотнее. Подхожу к двери Чишии, стучу. Один раз, второй. Тишина. Отлично. Он еще и не здесь. Выдыхаю сквозь зубы, почти беззвучно. Челюсть сжимается. В голове зудит вопрос – и ни одного, ни малейшего ответа.  Спускаюсь вниз, в главный зал. Здесь неожиданно тихо. Несколько человек у стены – кто-то шутит, кто-то обсуждает последние игры, кто-то курит, будто жизнь на краю. Я подхожу к группе ребят. Те сразу расправляют плечи – узнают. Конечно, узнают. Руководство все-таки. И это раздражает больше, чем помогает.  – Чишию видели? – голос ровный, но взгляд, как нож на заточке.  – Он с Куиной. – один из них кивает в сторону, чуть сдавленно, – Они пошли в прачечную для персонала. За кухней, знаешь?  Еще бы я не знала. Конечно. Прачечная. Уютное местечко для приватных разговоров, скрытых планов и чертовых отговорок. Я выгибаю бровь – благодарности во мне ни капли – и молча разворачиваюсь. Направляюсь к прачечной, никуда не торопясь, но шаги уверенные, прямые, как нож по стеклу. За кухней пахнет стираным хлопком и чем-то железным. Поворачиваю за угол. Дверь без опознавательных знаков. Толкаю ее – бесшумно.  Внутри – вполне ожидаемая сцена: Чишия склонился над листком бумаги, чертит что-то длинным штрихом, бормочет себе под нос. Напротив – Куина. Та самая, в синем купальнике, вечно с видом человека, который знает чуть больше остальных. Она слушает внимательно, кивает. И тут я вхожу. Обоим хватает ровно доли секунды – они оборачиваются почти одновременно. Я встречаюсь с Куиной взглядом.  Выйди.  Она замирает, взгляд становится стеклянными. И через мгновение выходит. Послушно. Даже не хлопает дверью. Умничка. А Чишия наблюдается за этим с приподнятой бровью, как за неуместным фокусом.  – Ты могла просто попросить. – тянет он, даже не пытаясь скрыть иронии.  Я приближаюсь к нему, шаг за шагом, пока не остается никакой дистанции.  – Не тебе мне морали читать. – говорю, выставляя руку и поворачивая локоть так, чтобы он видел, – Это не Тримазолин. Не объяснишь, зачем соврал?  Он хмурится. Не от растерянности – от раздражения. Его рука взлетает быстро, но не грубо – он хватает меня за запястье. Не больно, но крепко. Так, чтобы я почувствовала: он устал от вопросов, от давления и от моих попыток снимать кожу с его секретов.  – Не лезь в это. – выдыхает он, не поднимая голоса.  Я вскидываю брови, вырываю руку – легко, без усилия – и не отступаю. Не дождется. Наоборот. Вскидываю подбородок, смотрю прямо в глаза.  – Ого, ты умеешь злиться. – усмехаюсь, – Значит, я на правильном пути?  Чишия смотрит в ответ. Его взгляд – как рентген, как клинок. Тонкий, проникающий. Он изучает, взвешивает, что-то считает про себя. И все равно не уходит в молчание.  – Ты ищешь ответы там, где они тебе не помогут. – говорит он ровно, без эмоций.  Но в голосе что-то хрустит. Усталость? Страх? Нет. Предупреждение. Я усмехаюсь шире, острыми краями.  – А где помогут? В твоих намеках?  Чишия смотрит на меня еще пару секунд, потом чуть склоняет голову, как будто признает – да, ты упрямая. И все равно говорит медленно, словно каждое слово проходит через фильтр.  – Ты не готова к этим ответам. – произносит тихо, но твердо, – И если будешь копать - пострадаешь не только ты.  – Ах, как красноречиво. – скрещиваю руки на груди, – Дело в том, что мне плевать, кто там пострадает. Я имею право знать, что за препараты вводят в мой организм.  – Ты думаешь, это игра в улики и разгадки. – раздраженно выдыхает, – Но ты не детектив. Если продолжишь, мне придется тебе помешать.  – Звучит как угроза. – склоняю голову набок, разглядывая его под другим углом, – Ты, случайно, не режиссер этой милой мясорубки?  Он не отвечает. Просто смотрит. Выдержанно. Слишком выдержанно. Я делаю шаг ближе, почти вплотную.  – Тебя раздражает не то, что я ищу. Тебя раздражает, что я очень близко. – произношу спокойно, почти ласково, – И как ты собираешься мне помешать?  Чишия сжимает губы в тонкую линию, а я только смотрю в его глаза, хищно улыбаясь. Как же мне нравится его раздражать. Это приносит какое-то особое удовольствие. Прекрасно.  – У меня есть сила. – продолжаю, – На меня не действуют транквилизаторы. Я почти что неуязвима. А у тебя что? – улыбаюсь шире, – Умение читать мысли? И чего же ты этим добьешься? В подвал меня снова посадишь? Я подаюсь ближе. Не для игры, а чтобы он почувствовал, что я не отступлю. Близко настолько, что наши губы буквально в нескольких сантиметрах друг от друга. – Или выстрелишь мне в висок? – произношу тихо, почти шепотом. – Я не стреляю по тем, кто важен системе. – он не отступает, только голос становится чуть ниже, – Но ты близка к тому, чтобы перейти черту.  – Опасная игра. – усмехаюсь, кивая, – Только знаешь… что-то мне подсказывает, что это вне твоих полномочий.  Чишия отпускает мою руку – я даже не заметила, когда он снова ее перехватил – и отступает на шаг. Но взгляд все такой же острый.  – Я лгу, потому что ты пока не в том месте, чтобы узнать правду. – ровно произносит.  – А кто решает, где это место? – выгибаю бровь, – Ты?  – Пока - да.  – Тогда у меня остался один вопрос. – делаю паузу, – Ты солгал мне потому, что я не должна знать правду? Или потому, что эта правда сломает, если я ее узнаю?  Он молчит. Долго. Слишком. Смотрит так, будто в его голове сейчас не только я – а что-то большее, что-то, чего я еще не коснулась. А потом говорит:  – Когда узнаешь - скажешь мне, сломало ли это тебя.  На секунду я не двигаюсь. Слова не звучат как угроза. Но от этого – еще хуже. Они как ловушка: теплая, мягкая, почти заботливая. Я ненавижу это. Чишия выходит первым. Спокойно, как будто между нами ничего не произошло. Как будто он не признался в полуправде и не оставил меня стоять среди стерильной тишины с ощущением, словно только что в меня вживили что-то невидимое.  Я не двигаюсь. Несколько секунд – просто стою. А потом подхожу к зеркалу на стене, мутному, покрытому почти незаметной пылью. Смотрю. Вглядываюсь. Вот она я. Рин. Или то, что от нее осталось.  Холодные глаза. Резкий изгиб скулы. Во взгляде что-то сломанное, словно в какой-то момент я сгорела дотла, но тело продолжило двигаться на автомате. Голос в голове шепчет тихо, как дыхание на затылке.  Ты же хочешь, чтобы тебя это сломало, так ведь? Тогда все наконец встанет на место. Хочешь испытать боль? Хочешь? Ее же было недостаточно, когда… – Замолчи. – выдыхаю сквозь зубы, резко зажмуриваясь.  Ты знаешь, что я не исчезну. Я появилась тогда, когда ты поняла, что тебе нужны эмоции. Я тебе не враг. Я – ты, когда ты не врешь.  Я открываю глаза. Отражение смотрит в ответ – чуть перекошенное, будто само зеркало лжет. Белки глаз налиты красным. Не от слез. Я не плачу. Просто напряжение. Сосуды лопаются от усталости держать все внутри. Я смотрю себе в глаза. До самого конца.  – Если ты - я, – шепчу, – Значит, ты тоже хочешь, чтобы я сломалась.  Голос больше не отвечает. Тихо. Пусто. Лишь слабое эхо внутри груди. Я выпрямляюсь, отвожу взгляд от зеркала и направляюсь к выходу. Движения резкие, точные. Мышцы слушаются, хотя в голове все еще хрустит от невысказанных догадок. Пусть. Пусть позже.  Коридор пуст. В отеле всегда есть ощущение, будто за тобой кто-то смотрит, но сейчас – особенно. Я поднимаюсь наверх, иду к себе, вперед, не оглядываясь. Словно боюсь, что если повернусь – увижу что-то, чего пока не готова знать. Внутри – все еще нет боли. Только ее предвкушение. «Когда узнаешь – скажешь мне, сломало ли это тебя».  Черт бы тебя побрал, Чишия. Я и так сломана. Я поднимаюсь на этаж, не сбавляя шага. Дверь в свою комнату вижу сразу – и тут же замираю. У порога стоит Арису. В руках – скомканный листок бумаги. Он выглядит уверенно, но явно не понимает, зачем пришел. Я иду в его сторону, чуть наискосок, будто обхожу цель сбоку.  – Ты комнаты перепутал? – произношу, отбрасывая изголоски злости в сторону.  Он резко оборачивается, потирает затылок, словно извиняется за нарушение покоя. А затем произносит: – Извини, можно? Мне сказали, ты та, с кем мне нужно поговорить. Я пока сам не понимаю, почему.  И протягивает мне листок. Я не сразу беру его, сначала смотрю на Арису, потом на бумагу. Изнутри скребет что-то не хорошее – не страх, а привычка ожидать самое плохое. Я беру листок двумя пальцами, разворачиваю. Один взгляд. Один короткий выдох. Черные чернильные буквы на белом фоне: «Он важен».  Я прищуриваюсь. Кто написал? Почерк незнаком. Не Чишия – он бы не стал так. Не Нираги – он бы просто устроил цирк. Не Шляпник. Слишком… тихо. Почему он? Почему Арису?  – Заходи. – коротко киваю.  Он проходит внутрь, аккуратно, как будто старается не задеть воздух. Я захлопываю дверь и поворачиваюсь к нему.  – Кто направил тебя ко мне?  Арису пожимает плечами, растерянно, не по-детски. Скорее, осторожно.  – Не знаю. – тихо отвечает, – Я не помню. Просто знаю, что мне нужно было отдать это тебе.  Я молчу, внимательно его осматриваю, с головы до ног. Он выглядит обычным. Обычнее некуда. Разве что умный. Именно это раздражает – слишком ровная картина. Ни страха. Ни желания. Ни агрессии. Подхожу ближе, становлюсь напротив, вглядываясь в глаза. Он не отводит взгляда. Молодец.  Рассказывай. Правду.  Обычно этого достаточно. Пауза – и человек начинает лепетать, взгляд становится пустым, и передо мной готовая марионетка. Но Арису только нахмуривается, словно в глаз попала соринка.  – Ты что-то сделала? – спокойно спрашивает он, но взгляд изучающий.  Я отступаю на шаг – небольшой, резкий, выдающий. Надо было держать лицо, но внутренний холод чуть сдвинул равновесие. Почему не сработало? Мало эмоций? Усталость? Или… не поддается? Я сжимаю челюсть, пробую снова. Внутри – волна, не грубая, но направленная, словно команда.  Отвечай. На. Вопросы.  Он приподнимает брови, хмурится еще больше, а затем медленно кивает, будто сам себе.  – Такое ощущение… будто в голове гул. – говорит он, – Негромкий.  – Что ты чувствуешь? – холодно спрашиваю, но интерес уже ползет под кожу.  – Как будто ты что-то шепчешь. Не вслух и не словами. Звук… без языка. Я не понимаю, но слышу. Ты что-то делаешь, да? Я выпрямляюсь. Внутри – напряженная, тонкая линия. Я балансирую на ней, как по лезвию. Он слышит. Не понимает, но слышит. Это уже не ноль. Это уже сигнал. Ладно. Видимо, кто-то хочет, чтобы у меня появился союзник.  – Это было внушение. – спокойно говорю, – Ты должен был послушаться. Но не сделал. Почему?  Он даже не вздрагивает. Молодец. Только смотрит теперь более заинтересованно и внимательно.  – Я чувствую, как будто отражаю это. Может, поэтому я не поддаюсь? – говорит он, – Оно не ощущается как приказ. Больше как звук, без смысла. Как будто кто-то говорит на языке, который я забыл. Но я хочу понять. Это странно? – Гул в голове, значит. – проговариваю, голос все такой же ровный, – Скажи, где он начинается?  – Ну, когда ты молчишь, но смотришь, – отвечает, – Он будто нарастает.  Интересно. Мой взгляд как катализатор? Или концентрация? Я делаю шаг ближе, потом еще один. Становлюсь в метре, чуть меньше. И, не отрывая взгляда, внутри собираю импульс. Не команду, не внушение – просто образ. Своеобразную форму. Пульсирующую мысль.  Замри.  Он вздрагивает. Веки дергаются. Зрачки расширяются, и он выдыхает – не как испуганный, а как человек, который что-то понял.  – Это не слова. – говорит медленно, осторожно, – Это как волна. И не одна, а много. Они наслаиваются и давят разной силой, под разными углами.  – Что ты слышал? – прищуриваюсь.  – Не слышал. – качает головой, касаясь ладонью виска, – Скорее… чувствовал темп. Словно мозг на секунду подстроился под твой ритм.  Вот оно. Интересно. – Значит, ты не воспринимаешь команды, но чувствуешь структуру. – произношу и делаю шаг ближе, в упор, – Ты можешь это расшифровать?  Арису долго смотрит на меня, и я чувствую, как в нем крутится мысль – не просто о внушении. О системе. О том, как все устроено.  – Возможно. Если ты будешь повторять это в одном темпе. – он делает паузу, – У тебя внутри несколько слоев. Как будто ты не одна, когда говоришь.  Я замираю, ощущая, как по позвоночнику проходит холодок и мурашки. Так, значит, все дело во внутреннем голосе? Он и есть моя сила? Или мы объединяемся во время внушения? Когда голос ушел – внушение тоже перестало работать.  – Не одна? – уточняю, не потому что не понимаю, а потому что хочу услышать, как он это формулирует.  – Один слой давит, а второй будто шепчет и дышит. Фоново. Как сон, в который проваливаешься. Это пугает. Но… если разобраться, это можно сложить в схему.  Я смотрю на него. Долго. Молча. Арису говорит не ерунду. Ни единого слова. Он считывает меня – не эмоциями, не страхом. Он будто разлагает внушение по вектору: частота, тембр, воздействие, глубина. Разворачиваюсь, иду к столу, достаю лист бумаги и маркер. Сажусь, не оборачиваясь.  – Нарисуй, как ты это видишь. – говорю я, – Волну. Слои. Все.  Арису подходит, берет маркер, и я чувствую настоящий интерес. Он отражает, значит – усилитель. Чистый. Беспристрастный. Но с мозгом, который впитывает, как губка. Если я научусь говорю сквозь усиление никто меня не остановит.  Он рисует сухие, точные линии. Без лишнего. Только волны и пульсации, словно сердце внушения можно вытащить на бумагу и разложить по частям, как сломанную игрушку. Я молча смотрю, как рука Арису движется по листу. Ни одно лишнего движения. Чистый фокус. Феноменальный контроль. Даже Чишия бы оценил.  – Ты сказал, что чувствуешь, как отражаешь это. – бросаю я, облокотившись о край стола, – Как это работает?  – Когда ты внушаешь… – он не поднимает глаз, – Часть давления, будто проходит сквозь меня, но не пропадает. Оно отскакивает, расширяется, охватывает больше. Я словно… проводник. Или зеркало, только усиливающее.  Проводник. Интересно. – Пошли. – встаю из-за стола, выпрямляюсь.  – Куда? – отрывается от листа.  – Смотреть, как это работает на людях.  Мы выходим, двигаемся по коридору, ни слова. Он рядом, на шаг позади, но я чувствую, как в нем уже вибрирует напряжение. Не тревога, скорее – предвкушение. Арису не боится. И это делает его полезным.  Выходим на технический балкон, тот, что выходит прямо на главный зал. Под нами – мягкий гул голосов, несколько групп у стены, кто-то у бара, кто-то играет в карты. Человек восемнадцать. В обычном состоянии я смогла бы заморозить около троих. И это при раздражении. Восьмерых – максимум, и то с накатом ярости. Конечно, если внушение сорвется с цепей, то охвачу больше, но сейчас все под контролем.  Я встаю у перил. Арису рядом. Близко, не касаясь, но почти. И внутри что-то начинает подниматься – не эмоция, не злость, а странный резонанс. Словно мое собственное тело начинает подстраиваться под его ритм. Словно внутри нас совпадают настройки. Я сосредотачиваюсь.  Замрите. Все.  Отправляю ее, как дыхание. Спокойно, холодно, будто ничего особенного. Это не должно сработать на восемнадцать человек. Но в ту же секунду – тишина. Резкий стоп. Люди внизу обрываются на полуслове. Один замирает с картой в руке, второй – с приподнятым стаканом. Кто-то застыл на ходу.  Все. До последнего.  Я медленно поворачиваюсь к Арису. Он смотрит вниз широко раскрытыми глазами, а потом – на меня.  – Это… – сглатывает, – Это невозможно. Я чувствовал, как будто волна развернулась в разные стороны одновременно. Ударная и фоновая. Как будто ты прошла через меня, и я стал точкой распространения.  – Ты не просто проводник. – говорю, тихо выдыхая, – Ты усилитель. Катализатор.  Арису молчит. Ни слов, ни вопросов. Только дышит чуть быстрее. Он понял. Он это чувствует. Я не спешу давать второй импульс. Просто стою, наслаждаясь масштабом. Я в центре. Усилитель под рукой. Внизу – парализованный зал.  – Об этом никто не должен узнать. – четко проговариваю, – Ты никому не скажешь.  – Я понял. – кивает, – Никто не узнает.  И вдруг сзади раздаются шаги – тихие, выверенные, узнаваемые до отвращения. Я разворачиваюсь. Чишия. Все такой же собранный и выстроенный, как всегда. Ни одной лишней детали: ни в осанке, ни во взгляде, ни в паузе.  Он останавливается у самого края балкона, скользит глазами по мне, по Арису, затем вниз – на людей, все еще застывших, будто замороженных в янтаре. Его бровь чуть поднимается. Одно едва заметное движение – но я знаю его достаточно, чтобы понять: он недоволен.  – Мне нужно поговорить с Нацумэ наедине. – говорит он спокойно, но взгляд все еще на Арису.  Тот молча кивает и делает шаг, чтобы уйти, но я перехватываю его запястье. Без него этих людей не разбужу.  Очнитесь. Забудьте.  Внизу, как по команде, сразу приходит движение. Люди моргают, тянут фразы с того же слова, продолжают путь, не зная, что их мозг только что был выключен. Арису дергает запястьем, медленно высвобождается, все еще не до конца веря, как я это делаю. Он смотрит на меня, как на оружие. Или на чудо. А потом, по-прежнему молча, уходит.  Я остаюсь с Чишией. И с его тенью за спиной. Он делает пару шагов ближе, не торопясь, как будто обдумывает, с какой стороны будет резать.  – Ты не предупреждала, что посвятишь кого-то. – говорит негромко, словно укор, или упрек.  Я поворачиваю к нему голову, встречаю взгляд, прищуриваясь.  – Я должна была предупредить тебя? – холодно бросаю, в голосе проскакивает насмешка.  – По-хорошему, да. – отвечает так же спокойно, но голос чуть суше.  – Арису катализатор моей силы. – усмехаюсь, выгибая бровь, слова звучат сладко, как обещание конца, – С ним я смогу отомстить всем.  Но Чишия не улыбается. Ни намека. Только неподвижный взгляд – слишком серьезный для него.  – Решила найти новых союзников? – спрашивает он, – Или изменить тактику?  – Я не меняю тактику. – холодно отзываюсь, – Она сама изменилась.  Он кивает, резковато, словно зацепился за мысль, которую еще обдумывает.  – Быстро. – бросает, – Кто-то умело тебя завлек.  – Или ты просто не первый и не последний. – спокойно говорю.  В его глазах вспыхивает короткий огонь, который тут же гаснет. Слишком быстро – но я успела его поймать. Чишия любит держать все под контролем. А тут планы поменялись. Ему не нравится.  – И что он может? – ровно спрашивает он.  – Он расшифровывает мое внушение, как язык программирования. – произношу спокойно, будто это звучит не глупо, а предельно точно, – Изучает частотный паттерн. Это полезно. С его помощью я смогу формулировать более четкие команды. Смогу убить одним словом.  На губах Чишии появляется едва уловимая ухмылка, словно его что-то позабавило. Он склоняет голову набок, и в этом жесте считывается интерес и вызов.  – У меня на него свои планы. – бросает.  У меня почти незаметно напрягаются мышцы на шее. Он сказал это слишком буднично. Слишком просто. Но я знаю, что за этим стоит. Что бы там у него ни было на уме – оно не заканчивается ничем хорошим. Я хмурюсь.  – Его нельзя трогать. – говорю медленно и отчетливо, – У него была записка.  Он замирает на долю секунды. Едва заметное залипание взгляда, словно в его голове что-то щелкнуло. Все. Зацепила.  – Какая записка? – голос все тот же, почти ленивый, но глаза уже заинтересованные.  – Там было написано, что он важен. – отвечаю, – Так что не трогай его, ясно?  Чишия опускает взгляд. Не потому что покоряется – скорее, чтобы сосредоточиться. Что-то взвешивает, считает, калибрует. Поджимает губы. Мне знакома эта пауза: когда он решает, стоит ли играть в открытую или продолжить раз за разом переставлять фигуры, пока не останется вариантов. А потом поднимает глаза на меня.  – Тогда мне нужна ты. И эта фраза – тише, чем все до этого. От нее по позвоночнику проходит холод. Потому что, возможно, это не угроза. Это хуже. Это факт. И он собирается меня во что-то втянуть.