Нулевая эмпатия (Чишия х ОЖП | Алиса в пограничье)

Я медленно открываю глаза. Свет режет веки, будто кто-то включил прожектор мне в лицо. Все тело – мокрое, липкое, словно меня вытащили из воды. Или огня. Спала я, судя по всему, крепко. Слишком крепко, как после бессознательного погружения в самую глубину.  Ребра ноют, будто меня били – изнутри. Вдох, резкий, обожженный, но все равно делаю его, потому что без воздуха становится страшнее. Внутри – пустота. Ни тени той силы, что вчера вырвалась наружу, ни гнева, ни жара. Как будто выжгло все до дна. Стерло подчистую. Даже злость.  Я моргаю, осматриваюсь. Своя комната. Значит, он притащил меня сюда. Светло – утро. Отлично, теперь я еще и пережила эту ночь. Поднимаюсь медленно, по частям. Сначала локти, потом плечи, потом спина. Голову держу осторожно – она тяжелая, словно внутри осталась ртуть. И только потом замечаю его.  Чишия сидит в кресле у окна. Конечно. Кто бы сомневался. Раскинулся, как в иллюстрации к «Книге мертвых», только вместо свитка – чашка кофе, вместо песков – мои мокрые простыни.  Я выгибаю бровь. Раздражение поднимается на автомате, как ответ на раздражитель, но тут же гаснет. Не сегодня. Он спокойно смотрит на меня, скользит взглядом по лицу, по плечам, по состоянию в целом. Как врач. Как наблюдатель. Как тот, кто и сам давно все понял.  – Что это было вчера? – спрашиваю сухо, голос сиплый, но уверенный, – Я им ничего не внушала. Ты же наверняка знаешь больше меня. Всезнайка.  – В тебе было слишком много силы, – говорит ровно, спокойно, без драматизации, – А ты пыталась удержать ее в себе. Вот и получила результат.  Я прищуриваюсь. Шикарно. Классическое «сама виновата» под соусом псевдо-мудрости. Но Чишия не издевается, не укоряет, просто констатирует. Как диагноз. Как факт, от которого никуда не деться.  – Вот именно, – отзываюсь с нажимом, чуть поднимая подбородок, – Во мне было слишком много силы. Все замерли. Абсолютно все. А ты даже на секунду не вздрогнул. Почему на тебя не подействовало? Выпил таблетку от внушения?  Усмехаюсь криво, без настоящей радости, просто по инерции. Он не смеется в ответ, просто переводит взгляд в окно, будто там есть что-то интереснее моих вопросов. И только спустя пару секунд лениво отвечает:  – Наверное, ты просто решила, что тебя должен кто-то спасти. Вот и пощадила меня.  Усмехается. Не зубасто, а чуть-чуть заметно – уголком рта, словно даже ему самому не нравится то, что он сказал. А может, наоборот, слишком нравится. Думаю, он врет. Что-то точно не договаривает. Вот только, к чему прицепиться – не знаю.  – Не льсти себе. – фыркаю, не отводя глаз, – Это не так работает. И тебя я бы не пощадила.  Чишия снова смотрит на меня. Уже внимательнее, почти оценивающе. Я чувствую, как в его взгляда проскальзывает то самое – интерес. Не насмешка, не пренебрежение. Интерес.  – Вчера, – говорю тише, – Когда я внушила тебе. Ты сказал «это работает». – делаю паузу, он молчит, ждет, – Если бы это сработало, ты бы замер со стеклянными глазами, как все. А ты просто помотал головой. Не объяснишь?  – Я же сказал, ты была слишком слаба. – ровно отвечает, – Я почувствовал импульс, но слабый.  Так спокойно, что даже не за что зацепиться. Либо Чишия слишком хорошо умеет подчищать следы, либо все-таки не врет. Сложно, когда у него больше информации, чем у меня. Он как зеркало: покажет то, что ты сама в него вложила.  – Шляпник приказал мне следить за тобой. – говорю, не отводя взгляда, – Думает, ты украл тело боевика.  Чишия хмыкает – коротко, без настоящего интереса. Будто я озвучила не обвинение, а скучную догадку, которую он слышал уже сотни раз.  – Я знаю. – лениво отвечает, но все же смотрит на меня, – Если бы я хотел избавиться от тебя… думаешь, ты бы сейчас сидела здесь, а не в подвале?  Именно в подвале.  Я резко опускаю взгляд. Вспоминаю. Эту чертову трубу, из которой сочился пар, лицо боевика. Чишию, сидящего на бетонном выступе, который просил: «ударь ее», «сильнее», «прострели ей колено». Как боевик бил – в живот, печень, ребра, ноги. Как он уже целился автоматом. Я вздрагиваю – машинально, словно пытаюсь стряхнуть с себя ощущения. А умник, конечно же, замечает.  – Что, флэшбеки неприятные? – вдруг спрашивает он, таким тоном, будто знает, каково это.  Я выдыхаю. Медленно откидываюсь на подушки. Глаза в потолок, молчу. Пусть подумает, что отступила. Пусть на секунду расслабиться. Но я думаю, считаю, сравниваю, перематываю назад. Слова. Паузы. Реакции.  Ты слишком слаба. Ты решила меня пощадить. Я знаю. Если бы хотел избавиться от тебя… Ты же хочешь отомстить всем, я не прав? Вот оно. Нашла. Я медленно выпрямляюсь, опираюсь на ладони, сажусь ровнее. Смотрю на него, прищуриваясь – осторожно, почти лениво.  – Откуда ты знаешь, что я хочу всем отомстить?  Чишия не сразу отвечает. И вот это – самое интересное. Он не играет на опережение, не делает вид, что вопрос глупый, не смеется. Он мешкает. Чуть поворачивает голову, взгляд уходит вбок.  Что, умник, ляпнул, не подумав?  Чишия выгибает бровь, хмыкает и возвращается взглядом ко мне – чуть насмешливым, будто его что-то позабавило. Интересно.  – Просто предположил. – бросает он, слишком буднично, словно отговорку.  – Не выкрутишься. – тут же отзываюсь, не повышая голос, – Отвечай.  Он смотрит на меня еще секунду, не моргает, не раздражается. Просто спокойно встает и подходит ближе, глядя сверху вниз, как будто я – головоломка, у которой внезапно выпал кусок.  – Сейчас важно лишь то, что я был прав. – говорит ровно, без нажима, – И если ты действительно собираешься мстить, то пора начать тренироваться.  Я закатываю глаза, выдыхаю – резко, словно воздух с привкусом стали. Конечно, удобно. Промолчал – и сразу сменил тему. Тонкий трюк, но не слишком изящный. Я бы поставила троечку. Но он прав. Черт бы его побрал.  – Ладно. – говорю, поправляя подушки и садясь ровнее, – Начнем.  – Какой у тебя план? – спрашивает, усаживаясь на край моей кровати так, будто ему тут место.  Будто он – мой старый друг, приятель, а не тот, кто однажды смотрел, как меня бьют. Спокойный, как всегда. Слишком спокойный. Я внимательно смотрю на него, слежу, как аккуратно он ставит локоть на колено, как чуть наклоняет голову, не сводя с меня взгляда. И меня снова царапает чувство: слишком близко, слишком удобно, слишком часто помогает.  Я прикусываю внутреннюю сторону щеки, чтобы не сказать что-то резкое. Потому что да, я снова цепляюсь взглядом. Снова ловлю себя на том, что разглядываю – глаза, губы, ту самую полупрозрачную маску равнодушия. Что он делает? Чего ждет? Чишия по-прежнему сидит, ожидая ответа, спокойно, терпеливо. Словно знает: я скажу.  – У меня нет плана. – резко говорю, – Пока что.  – И как ты собираешься мстить без плана? – хмыкает он.  – Можно просто устроить хаос и резню. – тяну лениво, почти кокетливо, – Разве не восхитительно?  Чишия качает головой, как врач, услышавший бред пациента. Самый умный здесь нашелся, видите-ли.  – Тебе нужно слишком много энергии, чтобы повлиять на всех сразу. – спокойно говорит он, – Вчера ты заставила замереть сорок восемь человек. Сама знаешь, чем закончилось.  Мне даже не хочется спрашивать, откуда он знает точное количество. Чертов умник. Попахивает больной манией контроля.  – Ну и что ты предлагаешь делать? – спрашиваю, хмурясь, уже раздраженно.  Потому что он снова прав. Снова этот тон – не обвиняющий, не упрекающий, просто точный. Хуже не придумаешь. Чишия молчит с полсекунды – будто выбирает, как объяснить так, чтобы дошло даже до той, которая строит из себя язвительную героиню.  – Тебе нужно найти внутреннюю точку. Что-то постоянное. Источник. То, откуда ты будешь черпать энергию для внушения. Якорь.  Сколько синонимов он еще вытащит, прежде чем перейти к слову «чакры»?  Я закатываю глаза. Возможно, если бы он продолжил, то добрался бы до «внутреннего дракона» или «сияющей спирали духа». Но вместо этого Чишия просто смотрит на меня – слишком серьезно, слишком близко к чему-то личному, и мне это не нравится.  – Хочешь, чтобы я вечно жила в ярости? – насмешливо спрашиваю, – У меня и так не очень-то большой спектр эмоций, если ты не заметил.  Чишия хмыкает. Даже не спорит. Не спорит, потому что знает – и это бесит сильнее, чем если бы начал отнекиваться. Он встает, не резко, но с какой-то своей внутренней точностью, и бросает через плечо:  – Встань.  Я хмурюсь. Подозреваю все и сразу. Но почему-то поднимаюсь с кровати, не отводя взгляда. Потому что интересно – до чего он еще додумается. Светловолосый подходит ближе, почти вплотную.  – Представь внутри себя шар. – ровно говорит. – Хочешь в боулинг поиграть? – криво усмехаюсь.  Но он не улыбается, даже глазом не моргает. Все такой же серьезный, сосредоточенный, почти отрешенный. И вдруг делает шаг еще ближе. Меньше полуметра между нами. Я замираю, стараясь не выдать ничего на лице. Он медленно поднимает руку – проводит по моему боку, сдвигая ткань повязки. Кончики пальцев касаются кожи под ребрами. Неожиданно горячие. Слишком горячие.  Я не дергаюсь. Не позволяю. Но внутри все скручивается в спираль – раздражение, уязвимость, еще что-то, о чем я не собираюсь даже думать. Ну и что он делает? Правильно, издевается.  – Вот здесь. – говорит он тихо, почти шепотом, – Представь шар.  Это. Самый тупой способ сосредоточиться, который я когда-либо слышала. Просто невыносимо. Но я глубоко вдыхаю, выключаю поток мыслей, как могу. Закрываю глаза. Настраиваюсь. Внутри – боль, холод, обрывки злости, сгустки страха, память, которая дергает за шиворот. Из всего этого леплю. Комкаю. Сжимаю. Прямо кружок «Умелые ручки». При чем, что у меня, что у него. Представляю что-то плотное, пульсирующее, как ядро.  – Допустим. – выдыхаю.  Чишия надавливает чуть сильнее. Точка под ребрами отзывается тонкой болью, но я не шевелюсь. Не даю себе. Глаза держу закрытыми намертво – ну уж нет, в этот цирк с визуальным контактом я не полезу. Пусть думает, что я в потоке и прочей эзотерике.  – Удерживай этот шар внутри. Запомни его. – шепчет он, почти в самое ухо.  Голос ровный, тихий, будто мы на каком-то чертовом сеансе медитации, а не в моей комнате, где я чуть не сдохла от перенапряжения пару часов назад. «Запомни его» – ну теперь уже точно не забуду. Я киваю. Спокойно. Словно это все по плану. Как будто меня не смущает его рука, не смущает его голос, и не смущает то, что я вообще поддаюсь.  – Ты можешь управлять им? – звучит очередной вопрос.  Я хмурюсь. Конечно. Все мои эмоции – под контролем. Особенно с тех пор, как я родилась травмированной и эмоционально однобокой.  – Например? – сухо спрашиваю, даже не стараясь казаться заинтересованной.  Он ведет рукой чуть ниже. По животу. Медленно, уверенно, словно это нормально. Как будто он не врач, а дирижер, и его задача – настроить мой внутренний оркестр.  – Направь его сюда. – говорит спокойно, почти без интонации.  Я раздраженно выдыхаю. И все равно подчиняюсь. Окей. Пусть будет по-твоему, манипулятор ты беловолосый. Сфокусироваться удается через силу, будто я насильно тяну шар сквозь сопротивление тела. Пульсация становится острее, словно горячее ядро давит на мышечную память. И в какой-то момент я ловлю себя на том, что не понимаю, кто сейчас контролирует процесс. Я? Или он?  – Теперь сюда.  Его рука скользит вбок, к ребрам. Почти к ссадинам, почти к месту, где все еще ноет после обморока. Хватит. Я распахиваю глаза.  – Для чего это? – спрашиваю, выгибая бровь.  Чишия смотрит на меня сосредоточенно, тихо. Лицо – ни капли иронии. Как будто вымеряет по миллиметрам, где кончается моя сила и начинается что-то другое. Чужое. Опасное. Его рука все еще на месте. Тепло кожи слишком реальное. Я не сдвигаюсь, не дергаюсь, только наблюдаю. Как в шахматной партии.  – Для тебя. – отвечает он так просто, как будто это что-то очевидное.  Я моргаю, один раз, второй. Мозг, как плохо обученный пес, судорожно начинает приносить варианты: подвох, манипуляция, флирт, насмешка – но ни один не встает на место. Не срабатывает. И я делаю то, что у меня получается лучше всего: отталкиваю. Прячу. Запираю за очередной железной дверью внутри себя. Но… чувствую. Чувствую, как этот странный внутренний шар, вылепленный из боли, страха, злости и отвращения к самой себе – дополняется чем-то другим. Неожиданно мягким. Теплым. Почти живым.  – Я собрала эмоции в шар. – говорю, тон ледяной, – Что дальше?  Чишия молча убирает руку. Кожа на боку теперь кажется не просто обнаженной, а оставленной. Как будто вместо тепла туда вшили холод. От этого легко и быстро возвращается раздражение. Почти с радостью.  – Черпай оттуда силу. – произносит он, отступая на шаг, – И внушай. Попробуй.  Ах, вот и настал момент истины. Вдох. Я чувствую, как шар внутри начинает пульсировать – как будто жаждет, словно ждет команды. И я уже знаю, кому она будет адресована. Но прошу я то, что первым приходит на ум. Прикоснись ко мне еще раз.  Чишия замирает. Глаза едва заметно прищурены – как будто прислушивается к чему-то. Потом молча тянет руку и вновь касается моего живота. Не резко. Не напористо. С той же размеренной точностью, с которой он, видимо, делает все. Я даже не вздрагиваю – просто позволяю. Сначала я усмехаюсь про себя от того, как легко им управлять. Но потом мгновенно появляется желание разбиться о стену. Ну и для чего я это сделала? Что я пытаюсь себе доказать? Что мне все равно? Жалость.  Нет. Убери руку. Немедленно.  Он убирает – быстро, без слова, без тени реакции. Вот только взгляд какой-то не такой – будто не пустой, а чуть смеющийся внутри. Ну-ну. Неужели его это правда развлекает? Я ощущаю, как в горле появляется раздражение, как пепел. Что со мной? Почему шар внутри пульсирует не злобой, не яростью, а чем-то странным? Чем-то вроде жара, которого быть не должно. Я должна его ненавидеть. Я ненавижу его. Чишия стоит спокойно, руки опущены, не двигается, ждет. Мою команду. Хорошо. Пора бы покончить с этим. Обзови. Меня.  Он смотрит в глаза – ни капли эмоций, ни тени улыбки, только пустота. Как всегда, когда я применяю внушение. И просто, спокойно говорит:  – Дура.  Я почти глотаю злость. Это звучит нелепо, глупо, безобидно. Как детская обзывалка в песочнице. Слово, а не пуля. А я жду пули, жду боли. Хотя бы чуть-чуть. Чтобы не чувствовать то, что странно.  Хуже.  – Сучка. – мертво произносит он, голос ровный, взгляд стеклянный.  Меня это раздражает еще больше. Это не удар, это – фарс. Ничего не помогает. Ни одно слово не выстреливает. Ни одно не попадает. Он говорит то, что я приказываю, а внутри – только гул. Ничего не успокаивается. Значит, придется добить до конца.  Скажи, что ты меня ненавидишь.  – Я тебя ненавижу. – отвечает сразу, как машина.  Вот только звучит это, как фальшивая нота в идеальном ритме. Пластиково. Неестественно. Как будто я дала команду кукле, и она отыграла по сценарию. Так и есть. Ничего. Никакого облегчения. Внутри – только хуже.  Чишия слегка стряхивает головой, будто избавляясь от чужого веса, от липкой тени. Поднимает взгляд на меня. И, наконец, впервые за всю эту игру выгибает бровь, насмешливо, почти с жалостью.  – Ты сама-то в это веришь? – тянет он.  Я сжимаю челюсть так, что скулы болят. Нет, молчи. Молчи, не смей говорить дальше. Но он, конечно же, не замолкает.  – Я не испытываю ненависти к тебе. Даже если ты этого очень хочешь.  Все внутри ломается. Не так. Он должен быть врагом. Он не должен говорить это. А Чишия просто стоит, смотрит. А потом его губы расплываются в плавной, почти хищной усмешке, словно он сейчас скажет что-то очень гадкое.  Пожалуйста, замолчи…  – Ты можешь заставить меня делать, что угодно, Рин. – все равно говорит он, – Но ты не можешь заставить себя не хотеть этого.  Я замираю. Что-то внутри меня трещит. Шар, который я слепила из боли, ярости, страха – пульсирует, как бешеное сердце, и с каждой секундой кажется, что он сейчас лопнет. Я пытаюсь сдержаться, вцепиться в контроль, но изнутри все просто орет.  Мне хочется исчезнуть. Или разрушить все, что рядом. Неважно, что из двух. Люстра над нами начинает дрожать, звенит мелкой дробью стекла, тумбочка возле стены подрагивает, будто тоже чувствует, как я больше не могу. Шторы трясутся от воздуха, который внезапно стал слишком плотным. Пол под ногами гудит. Вибрация уходит в стены. В потолок. В меня.  Весь гребанный Пляж содрогается вместе со мной. И Чишия все еще смотрит. Я вижу, как он открывает рот. Снова что-то скажет. Скажет – и я сломаюсь. Нет. Нет. Я мысленно врываюсь в его сознание, как лезвием по коже. Направляю туда всю силу, что сидит во мне, что рвется наружу. Уверена, сейчас я могла бы заставить замереть хоть сто человек, но все это устремляется прямиком в него одного. Уйди. Не прикасайся ко мне больше никогда. Ты испытываешь ко мне ненависть. Живи с этим.  Он вздрагивает, затем замирает. На секунду – пугающе безжизненен. Глаза – еще пустее, чем были. Черные без дна. Ни мысли, ни боли. Только покорность. Механическая, отвратительно спокойная. Чишия поворачивается и просто уходит. Шаг, второй. Дверь тихо закрывается за ним. Щелчок.  И я остаюсь в комнате одна. В грохоте собственных эмоций. В дрожащем воздухе. В себе – и с собой. Медленно, по частям, возвращаюсь в тело. Пальцы все еще дрожат, будто по ним только что прошелся электрический ток. Я дышу, тяжело, с надрывом, словно только что вытолкнула из себя не слова – осколки. Не могу понять, жарко мне или холодно. В груди все стянуто, как будто кто-то изнутри вцепился и не отпускает.  Зачем я это сделала?  Молчу. Отвечать на этот вопрос бесполезно. Никакая версия не звучит правдоподобно. Хочется спрятаться. Не от него, а от себя. Я заставляю себя выровнять дыхание. Раз, два. Переключиться. Все вокруг замирает. Лампа останавливается, шторы больше не колышутся. Воздух снова становится тихим, ровным, как мертвая вода.  Вот так. Контроль возвращается. Но не там, где нужно. Я вспоминаю, что именно вложила ему в голову. Не просто приказ. Не просто внушение. Это было глубже, темнее. Я залезла под кожу и написала на его нейронах команду жирным шрифтом. Не убрать. Не стереть. Не отменить.  Он теперь, по сути, прописан этим. Чужим, мною. Мой голос, живущий в его сознании, навсегда. Раньше я тренировала на нем легкие внушения, временные. А это – шторм. Программный сбой. Наверное, теперь его мозг такой же черный, как его душа. Если она у него вообще была. Хоть когда-нибудь.  Я хмыкаю – зло, криво. Все, что могу сейчас. Сарказм – моя последняя защита от паники. От чувства, что я переступила. Где-то там, внутри, что-то хрустит. Очень тонкое. Очень живое.  Проходит несколько дней. Все постепенно возвращается на круги своя – как будто ничего и не было. Как будто я не вскрыла чью-то психику, не затащила туда себя с ног до головы, не вписала туда свой голос, как проклятую формулу. Времени хватает – на передышку, на то, чтобы снова посмотреть на людей так, словно я над ними. Потому что так и есть.  Чишия исчезает. Нет, не буквально. Пока что его мозг еще способен что-то генерировать. Он все еще где-то рядом – мелькает в коридорах, обходит меня стороной, не смотрит в глаза. Не здоровается. Не дышит в мою сторону. Проходит мимо, как мимо пыльной стены. Как будто внушение испарило даже мысль о моем существовании. Почти не пересекаемся – и от этого я, черт возьми, чувствую облегчение. По-настоящему. Никаких надломленных взглядов. Никаких слов, от которых у меня начинает дрожать грудная клетка. Все. Свобода.  И в этой тишине – появляется Нираги. Он словно почувствовал вакуум и решил занять пустоту собой. Еды принесет – с ехидной улыбкой, но без подколов. Заглянет, расскажет последние сплетни с Пляжа, сядет рядом, как будто всегда так делал. Ведет себя почти мило. Абсурдно, конечно. Это же Нираги. Но я не чувствую рядом с ним ненависти или отчаяния. Это почти ненормально. Он не лезет ко мне в голову, не разбирает по кускам, не видит во мне оружие. Нираги просто полезный.  И да, с ним проще пробовать внушение. Ненавязчиво. Плавно. Словно проверяю, работает ли еще мой голос. Все работает. Просто теперь подопытный кролик немного другой. Но Нираги ничего не замечает.  А с Чишией я больше не говорю, не думаю, не касаюсь даже темой. Шляпнику я продолжаю отчитываться, как и обещала. Только теперь – не факты, а красивые, выдуманные сказки: «Чишия провел ночь спокойно», «На завтрак ел рис и омлет», «Вел себя тихо». Идеальный пациент. Образцовый пример. Мои выдумки звучат убедительно, потому что я знаю его слишком хорошо. Или, может, вообще не знаю – но умею притворяться. Не хуже, чем он.  Мы с Нираги выходим из очередного собрания. Болтовня была, как всегда, ни о чем – час перетирали воду в ступе, делили власть, которой у них все равно нет, смотрели друг на друга с выражением важности, граничащей с идиотизмом. Я уже обдумываю, как быстро доберусь до комнаты, закроюсь изнутри, выключу свет и, наконец, провалюсь в тишину. Моя личная роскошь – отсутствие людей.  Но нет. Нираги останавливается и хватает меня за руку. Легко, вроде бы не в приказном тоне, но с каким-то притворным интересом в глазах. Он все еще играет роль «милого». Даже отталкивающе милого.  – Нацумэ, – произносит, словно говорит что-то важное, – Начнем встречаться? Ну, чтобы всем было понятно, кто с кем.  Я вскидываю бровь, чуть не фыркаю. Какая прелесть. Официальность из уст убийцы-боевика. На кончике языка уже вертится: «Ты издеваешься?», я почти уже готова выдать, с сарказмом, как плевок. Но вдруг движение – незаметное, но выверенное.  Из-за спины Нираги, из распахнутой двери кабинета Шляпника, выходит Чишия. Плавно. Беззвучно. И что самое удивительное, что-то в нем меняется – не во внешности, а в действии: впервые за эти дни он смотрит на меня. Прямо. Молча. Ровно на миг – как вскрытая рана, о которой ты думал, что уже затянулась. Нет. Не затянулась. Совсем. И именно в этот момент я улыбаюсь. Не Нираги. Себе.  – Да, ты прав. – говорю мягко, будто это действительно обдуманное решение, – Давай начнем встречаться.  Нираги моргает, будто не верит своим ушах, и усмехается. Конечно, довольный. Не долго он будет радоваться.  – Не ожидал, что ты так быстро согласишься.  А я просто смотрю, как Чишия проходит мимо. Не оборачивается, не замедляет шаг, не кидает ни тени эмоций, словно диалога не было. Словно я – еще одна стена. А я провожаю его взглядом с той самой, отравленной улыбкой, что режет даже мои губы изнутри. Вот и все. Шаг вперед – и Чишия вне игры. Хотя бы в моей голове. Я больше не стану про него думать. Наверное.  Внутри меня все снова по-прежнему. То есть – никак. Ни злости. Ни отчаяния. Ни чего-то вообще. Просто пустота, натянутая, как полиэтиленовая пленка на труп. Без запаха. Без цвета. Только легкое раздражение от лишнего шума, от голосов, от смеха, которого мне не понять.  Когда захожу в душ – наконец-то тишина. Глухая, вязкая. Кабинки без дверей, пар скользит по кафелю, вода течет по плечам, и мне кажется, что с меня стекает все живое. Если оно еще было. Я стою под струей – с закрытыми глазами. Хочу просто не быть.  Но, конечно, нельзя просто стоять и не быть. Особенно, если я его девушка. Теперь. Щелчок подошвы, движение в воздухе. Даже не открывая глаз, я знаю – это Нираги. Он входит уверенно, как в собственную ванную, к своему трофею. Ни стука, ни слов. Только ухмылка – как порез на коже. Глаза у него блестят, он меня не смотрит – он меня ест. Скользит взглядом по телу, и мне хочется повернуться спиной. Или вывернуться на изнанку. На этот раз.  Нираги подходит ближе – медленно, с каким-то дурацким, театральным наслаждением. Мое тело обнажено – бинт я сняла сегодня утром. Живот чистый, только шрамы в память. Он смотрит на него особенно долго, а потом тянется рукой.  Убери. Руку.  Но ничего не происходит. Нираги даже не моргает. Пальцы все равно касаются кожи, легко, словно ему все позволено. Он даже не смотрит мне в глаза – будто я не человек, а манекен. Удобный, послушный, красивый.  Я отступаю на шаг. Холодная вода течет по спине, по затылку. Внутри – ничего. Ни взрыва, ни паники, ни тревоги. Просто факт: внушение не сработало. И я знаю почему. Потому что у меня нет топлива. Нет огня. Нет ненависти. Нет Чишии.  Мне не хочется, чтобы Нираги меня трогал. Это все, что осталось от желаний. Даже не отвращение – это было бы хотя бы живым чувством. А сейчас только одно: не прикасайся.  Но он уже прикасается. И мне остается только стоять. Смотреть, как чужие пальцы двигаются по моей коже, и думать: наверное так выглядит жизнь после конца света.  – Хочешь? – спрашивает он, и голос у него удивительно мягкий, почти заботливый.  Но я уже научилась не верить этим интонациями. Они липнут, как патока, и потом долго не отмываются. Я просто качаю головой – медленно, по инерции. Это единственное, что мне осталось – отказать вручную, по-человечески, не полагаясь на внушение. Смешно, правда? Когда-то я могла одним взглядом остановить дыхание, а сейчас – только жест. Только немое «нет».  Нираги отводит руку. Просто так. Без комментариев. Без попытки дожать. Даже коротко кивает – по-своему вежливо.  – Ничего, – говорит он, – Я подожду, когда ты будешь готова.  Ему стоит рассмотреть вариант «никогда».  Я просто опускаю взгляд – в пол, в воду, в саму себя. Туда, где раньше хоть что-то двигалось. Хоть этот дурацкий шар эмоций. Сейчас – тишина.  Нираги разворачивается и уходит, спокойно, без драмы. Уходит, потому что больше тут делать нечего. А я остаюсь одна. Опускаюсь на кафель – не из слабости, а потому что больше не вижу смысла стоять. Вода льется сверху, обдает плечи, колени, руки. Я сажусь, обнимаю себя за ноги, как это делают дети, которым страшно. Только мне не страшно. Мне ничего.  Смотрю в стену, как в пустой экран, и ловлю себя на мысли, что стало хуже. Хуже, чем в начале. Хуже, чем когда я проснулась и поняла, что внутри только тьма. Тогда у меня хотя бы была ярость. Была причина. Цель. А сейчас – будто кто-то вытер меня изнутри. Даже не больно. Просто пусто. И внушение – оно больше не идет. Как будто я сломалась совсем. Выгорела. Или как будто все это – глюк. Ошибка в системе.  Я вцепляюсь пальцами в ноги и прижимаю подбородок к коленям. Вода льется, бьет по спине, по голове, но я не двигаюсь, просто сижу и думаю. Это моя сила. Моя. Я не отдам ее просто так. Я не позволю. Никому.  Я пытаюсь. Сжимаю кулаки под водой, стиснув зубы так, что челюсть ноет. Пытаюсь выдавить хоть что-то – злость, ненависть, ярость, отчаяние. Любую искру, любую грязную эмоцию, любую щербатую тень, которая сможет меня снова включить.  – Верни. – шепчу в пустоту.  Давай, ты же хотела жестокости. Верни мне тьму. Верни хоть что-то.  Но тишина – как бетонная стена. Ни звука, ни шороха. Внутренний голос молчит. Тот самый, что шептал мне приказы, мысли, решения. Тот, кто говорил: сломай их, уничтожь. Он исчез. Исчез так, как будто его никогда не было. И впервые эта тишина не дает мне покоя. Она не защитная, она – гробовая. Мертвая.  Я выхожу из душа, даже не вытираясь. Просто надеваю что-то сухое – уже неважно что – и иду искать себе повод. Нираги. Он первым приходит в голову, как старая ошибка. Я сажусь рядом с ним, начинаю говорить, смеяться, бросаю фразу с двойным смыслом. Потом еще одну. Затем – внушение, мысленное, резкое, отточенное, как скальпель.  Скажи, что любишь меня.  Он вздрагивает, щурится, потом просто ухмыляется и отмахивается, будто комара согнал. Не работает. Плохо.  – Забавная ты, Нацумэ. – говорит.  И продолжает рассказывать какую-то мерзкую историю про босса охраны. Плохо. Очень плохо. Я пробую еще. Сильнее. Но Нираги только чешет затылок, встает, говорит, что у него появились дела, и уходит. Я пустая. Или, может, Нираги просто привык к моему внушению, и оно на него уже не действует? Возможно.  Спускаюсь вниз – туда, где ходят бесполезные. Раненые, новенькие, сгоревшие. Ненужные. Идеальные мишени. На пересечении коридора замечаю одного – мальчишка лет двадцати, невыразительное лицо, пластмассовый взгляд. Он меня не боится, и это хорошо.  – Подойди. – прошу я.  Парень подходит. Конечно. Все еще подходит. Не знает, кто я. Или знает только то, что я в руководстве. Я мысленно врезаюсь в его сознание, резко, без прелюдий.  Ударь. Себя.  Он медленно поднимает руку, и я даже успеваю усмехнуться. Хоть немного. Но рука замирает. Парень моргает и опускает ее обратно. Мою усмешку сдувает, как пепел со щеки. Я вкладываю больше силы, пытаюсь, по крайней мере.  Ударь. Себя. Ударь себя.  Не выходит. Совсем. Не получается усилить внушение. Он делает шаг назад, щурится, будто яркий свет бьет в глаза. Потом еще шаг, парень просто пятится назад и вертит головой. Он понял. Нельзя.  – Нет. – говорю вслух, шагнув за ним.  Но он уже срывается с места и бежит вверх по лестнице – быстро, громко, словно я пожар какой-то. Этого только не хватало. Нельзя его отпускать.  Стоять.  Но парень не останавливается, даже не замедляется. Он убегает, а я стою. Не бегу за ним, не кричу, не шепчу что-то в спину. Толку в этом ноль. Только смотрю, как его фигура исчезает за поворотом, и чувствую, как внутри начинает нарастать понимание. Все. Конец.  Парень сейчас поднимется наверх, подлетит к Шляпнику, захлебываясь от страха и запинаясь на словах. Расскажет все – про мои глаза, про то, как вдруг захотел ударить сам себя, про то, как будто я что-то влепила ему в голову. А Шляпник – он не тупой. Он давно уже подозревает всех и каждого, когда узнал про мозг боевика. И вот – два плюс два: я и есть то «существо». Прекрасно.  Я просто поворачиваюсь и иду в свою комнату. Сажусь на кровать, руки складываю в замок, как будто молюсь – только это не молитва, а ожидание. Пока они не придут. Они всегда приходят. Вопрос лишь когда. Не поможет ни защита, ни логика, ни симпатия, если Шляпник решил, что я опасна.  А я – больше, чем опасна. Я – сбой, чужой код, внедренный в живую систему. Я – то, что никогда не подчинялось. И теперь это будет стоить мне всего. Бросаю взгляд по комнате, пытаясь найти хоть что-то. План? Ха. Планы – для тех, у кого еще остались ресурсы.  У меня под подушкой – Двойка червей. Карта. Маленький пластиковый бред, который мне сейчас никак не поможет. И ради чего я ее храню? Вот и все, что у меня есть. Смешно. Даже не оружие. Просто чертова карта, подобранная на дороге. Случайно. Принадлежит ли она вообще мне? Может, я забрала чужое. Может, смысла в ней никакого нет.  Я слышу шаги, сначала один, потом второй, потом множество. Они идут не тихо, им не нужно красться – конечно, у них куча автоматов, которые готовы выстрелить за любое движение.  Встаю, смотрю на дверь, подхожу. Когда ее распахивают, я уже стою напротив. Пятеро. Пять здоровенных, вооруженных боевиков, будто я – местный Босс Финального Уровня, и у меня в подвале лаборатория с химоружием. Стоит позаимствовать прозвище у Последнего Босса. Пять. Даже не двое. Забавно, честно.  Замрите. Все.  Конечно, ноль. Не стоило даже пытаться. Один бросает на меня короткий взгляд, второй уже поднимает оружие. И все, что я успеваю – подумать, как нелепо все это заканчивается. И тогда – удар. Сбоку, тяжелый, как бетонная плита. Я даже не вскрикиваю – просто проваливаюсь. Падаю в темноту, как в давно забытый сон. Без пафоса. Без последнего слова. Без спасения.  Как и положено тем, кто проиграл. 

***

Открываю глаза. Все плывет. Белый свет лампы бьет прямо в лицо, словно я только что родилась – или вот-вот умру. Разницы, честно говоря, уже никакой. Пахнет стерильностью, спиртом и еще чем-то металлическим – возможно, это просто вкус крови у меня во рту.  Хмурюсь. Медленно перевожу взгляд в стороны – головой пошевелить нельзя, тело не двигается вовсе. Ноги, руки – зафиксированы. Ни дернуться, ни вдохнуть нормально. Челюсть сжата, губы пересохли. Меня привязали, как животное. Или как образец, экспонат, биологическую угрозу. Я лежу на операционном столе. Надо мной стоит Анн – лицо напряженное, губы сжаты в линию, не смотрит в глаза. Ни секунды.  – Черт, – произносит она и отходит на шаг, – Анестезия не действует. Ни кетамин, ни мидазолам. Она пришла в сознание.  Голос ровный, но я слышу: в нем скользит раздражение. Или тревога, как будто я – ошибка, сбой в системе, которую она не может починить. У стены, полубоком, стоит Нираги. Опирается локтем о металлическую столешницу, голова чуть склонена, словно он не до конца верит в то, что видит.  – Что она за существо такое? – голос у него шипучий, выдохнутый.  Я почти смеюсь. Почти. Только уголок рта дергается. Он чертов романтик, который говорил мне «подожду, когда будешь готова», теперь просто наблюдает, как меня режут. Даже не пытается понять. Даже не спрашивает, хочу ли я умереть на столе.  Анн подходит ближе, склоняется надо мной. Пахнет ею – как обычно: чисто, аптека, лосьон, холод. Она смотрит прямо в лицо, и в этот момент я понимаю: она все же верит, что делает правильно.  – Прости, – говорит негромко, – Мы должны выяснить, кто ты такая… или что ты такое. Придется так.  Анн даже не моргает, даже не вздрагивает. И тут я замечаю ее. Миру. Стоит в полутени, руки сложены за спиной, улыбка расплывается на губах так, словно она на балу или в театре. Как всегда, в этом безупречном образе зловещего кукловода. Она не говорит ни слова, но я читаю этот взгляд, как открытую книгу. «Я же предупреждала тебя быть осторожной. Ты сама виновата».  Да. Конечно. Все именно так. Я сглатываю. Хочется воды, и чтобы все это закончилось. Паники нет, страха тоже. Просто пусто. Как будто мозг выключился, а тело осталось, как ненужный кусок мебели.  – Как ты выяснишь? – спрашивает Нираги, голос чуть громче, резче, в нем что-то ломается.  – Нужно проверить ее мозг. – спокойно отвечает Анн, будто речь идет о вскрытии трупа.  – Но это убьет ее! – восклицает он.  Наконец. Начал понимать, что я, оказывается, человек. Или была. Анн только пожимает плечами.  – Шляпник сказал устранить угрозу. Мы должны это сделать.  Устранить угрозу. Ну вот, конечно, кто бы сомневался. Так всегда и заканчивается. Когда ты не укладываешься в формат. Когда ты выбиваешься из общего строя. Когда ты не поддаешься кетамину.  – Я не буду в этом участвовать. – вдруг говорит Нираги, голос ровный, но слышно, как он сдерживается.  Он отталкивается от столешницы, резко разворачивается, словно хватило пары слов, чтобы наконец вырваться, и уходит. Дверь закрывается с грохотом. Нираги не оборачивается. Правильно. Потому что смотреть на это – значит признать, что ты участвуешь.  Мира, не шелохнувшись, провожает его взглядом и делает пару шагов в сторону. Все так же спокойная, аккуратная, как фарворовая фигурка в коллекционной витрине. Наблюдает, будто на экскурсии. Потом поворачивается к Анн и говорит ровно, почти ласково:  – Стоит оставить Нацумэ живой. Ее сила может нам пригодиться.  Я бы усмехнулась, если бы могла. Какая же она все-таки странная. Мира смотрит на меня, как на диковинного зверя: редкий вид, жаль выбрасывать. Не человек – возможность.  – Думаешь, она будет тебя слушать? – спрашивает Анн у Миры, – Может, ты знаешь оружие против нее? Такие, как Нацумэ, неподвластны никому. Ее нельзя оставлять.  – Убивать ее тоже нельзя. – глубоко вздыхает Мира.  – Выйди из лаборатории, пожалуйста. – устало говорит Анн, – Ты мне мешаешь. Иначе позову боевиков.  Мира бросает на меня последний взгляд – тягучий, многозначительный, как будто говорит «прощай» или «еще увидимся». Не знаю, что хуже. Потом поворачивается, идет к выходу и мягко закрывает за собой дверь.  В помещении остается только Анн. Я не двигаюсь. Не могу. Ремни на запястьях впиваются в кожу, натягиваются до предела, на груди тяжесть, дыхание сбито. Голова словно прибита к холодному металлу. Я – кусок, материал. Пальцы затекают, ноги онемели. Анн отворачивается к столику, берет скальпель.  Выкинь. Скальпель.  Тишина. Она поворачивается обратно, подходит. Лезвие блестит в свете лампы, отражается в ее зрачках. Почти красиво.  Отойди.  Ноль. Пустота. Анн смотрит прямо в глаза и тихо говорит:  – Это очень интересно работает. Я бы понаблюдала за тобой, но увы… Выбора мне не оставили.  Конечно. Как удобно – когда выбор уже сделали за тебя. Я закрываю глаза на пару секунд. Только чтобы отключиться, перестать видеть потолок, скальпель, ее лицо. Ухожу вглубь себя, как в старый дом, где когда-то жила.  Вернись. Помоги. Я уберу сострадание, как ты просишь. Я стану такой, как хочешь ты. Ну, давай. Где тьма? Чего ты ждешь? Но внутри слишком тихо. Словно меня больше не существует. Я открываю глаза и сразу встречаю взгляд Анн. Тот самый – отрешенный, врачебно-необходимый, без тени личного. Ни жалости, ни злобы. Только задача. Анн медлит, всего на долю секунды, будто взвешивает, как много на самом деле стоит одна человеческая голова.  – Прости. – тихо говорит, – Это необходимо.  Скальпель медленно приближается к виску, уверенно, точно, словно я не человек, а мышь под стеклом. Неважно, что думаю. Неважно, что чувствую. Неважно, что это мой череп.  Ну и идиотский финал.  Самый глупый конец из всех возможных. Без героизма, без сопротивления, даже без крика. Так заканчиваются не трагедии – так списывают протоколы. Я вгрызаюсь ногтями в воздух, хоть бы чувствовать хоть что-то, хоть бы страх. Ничего. Я проклинаю внутренний голос, что все это время сидел внутри и жег меня, а теперь молчит, как предатель. Я проклинаю себя – слабую, потерявшую все. Даже не могу умереть ярко.  Анн касается кожи. Металл холодный. Резкий укол – неглубокий надрез, просто чтобы наметить, где начнется настоящее. Я слышу, как она дышит – чуть напряженно. Слышу, как капает что-то – может, физраствор, может я.  Анн берет скальпель крепче, готовится идти глубже. Я затаиваю дыхание, сжимаю зубы. Ничего не сделать. Вообще. Ни-че-го. Скальпель входит глубже – медленно, но решительно, и я чувствую, как лезвие раздвигает ткани. Не по касательной. Уже по-настоящему. Горячая кровь стекает по виску, щекочет его, стекает куда-то на стол. Больно. Острая, жгучая боль – такая простая, такая живая, что я почти благодарна ей. Хоть что-то настоящее. Хоть какой-то отклик.  Но тут – резкий звук, дверь распахивается. Анн тут же замирает, вытаскивает из меня скальпель – бережно, как будто я все еще объект исследования. И я чувствую уже не металл. Кто-то касается меня руками. Осторожно, быстро, почти бережно. Я поворачиваю голову – медленно, с гримасой, потому что боль будто вгрызлась мне в череп – и вижу то, чего увидеть вообще не ожидала. Нет. Не может быть.  Чишия. Не спокойный. Не в своей обычной ледяной маске. Взгляд раздраженный, губы плотно сжаты, пальцы напряжены. Я моргаю, пытаясь понять. Он не должен. Я же внушила. Я же приказала. Настолько сильно, что это не могло просто развеяться. Что с ним, черт возьми, не так? Он не должен даже смотреть в мою сторону. А он касается. Как? Как он это делает?  – Что ты делаешь? – холодно спрашивает Анн, и в голосе появляется что-то беспокойное.  Чишия не отвечает ей, смотрит только на меня. И вдруг… это ощущение. Во мне что-то шевелится. Не благодарность. Нет. Не спасение. Гнев. Резкий, живой, пульсирующий. От одного только его внимания. От одного взгляда. От одного касания.  Вот именно. Что ты делаешь, Чишия?  – Спасаю тебя. – тихо отвечает он.  Я замираю. Челюсть сжата до боли, до хруста. Внутри поднимается нечто – плотное, горячее, тяжелое. Как пузырь лавы, что скапливался из злости, страха, отчаяния. Я сама его слепила. Тот самый шар. Маленький столик рядом с операционным столом – с иглами, ножницами, бинтами, лезвиями – начинает подрагивать. Сначала чуть-чуть, почти незаметно, как от сквозняка. Но через секунду – дрожь усиливается. Металл звенит, стекается в унисон с моим бешеным сердцем.  – Что это с ней? – спрашивает Анн, чуть тише, и в голосе уже настоящая тревога.  Как будто только сейчас дошло, кого она попыталась вскрыть. Я сжимаю кулаки до боли в костяшках. Даже не пытаюсь себя остановить. Зачем? Пусть. Пусть все выйдет. Пусть сгорит к чертям эта лаборатория, все скальпели, все ремни, все, кто считает, что может определить, что я такое.  Я усмехаюсь. Злобно. Хитро. Сломано. Но с удовольствием. Потому что это мое. Это сила. Это я. Чишия снова касается меня – ладонью к щеке, легким движением по ключице. Он знает, что это только усилит результат. Усилит разрушение. Он заставляет меня это чувствовать. И мое сердце начинает колотиться еще сильнее, так, что я думаю – оно сейчас выпрыгнет из грудной клетки и разобьет лампу.  – Нужно ее остановить. – делает шаг ближе Анн, – Пока не поздно. Я продолжу.  Ее голос ровный, но я слышу, как он ломается на слове «остановить». Я сверкаю глазами. Как мило. Она еще думает, что может это сделать. Поздно. Меня уже заправили топливом, как следует.  Брось. Скальпель.  И Анн замирает. Скальпель выпадает из ее пальцев, со звоном ударяется об пол. Как будто нож признал, кому он принадлежит. Я чувствую, как ремни рвутся сами по себе. С треском, с натяжением, с пружинящей злостью – словно ткань больше не может меня держать.  Я хочу подняться, но меня опережают. Чишия усмехается, как будто все прошло ровно по его плану, ровно до той точки, где мне нужно остановиться. Но я не хочу останавливаться. Я ее еще не убила. Он подсовывает руку под мою спину, вторую – под колени. Нет уж, так не пойдет.  Отпусти. Меня.  Но Чишия, конечно же, не отпускает. Просто берет и уносит. Словно я не апокалипсис, а просто девчонка, которую он отказался оставить на растерзание. Чишия несет меня легко, будто я – не огонь, не буря, не стихийные бедствие, а пустая оболочка. Воздушная. Невесомая. Просто тело. Просто мелкая девчонка. Я сжимаю зубы.  – Как ты это сделал? – выдыхаю сквозь боль и злость, – Ты должен ненавидеть меня.  Я же сама вложила это в него. Слово за словом. Команду за командой. Его мозг наверняка должен быть черным. Он вообще от такой силы мог и умереть. Все максимально странно. Но Чишия улыбается – спокойно, почти снисходительно.  – Я же сказал: этого не будет, даже если ты очень хочешь.  И все. Как будто объяснил все сразу. Как будто он выше этого. Выше внушения. Выше меня. Я раздраженно дергаюсь у него на руках.  – Отпусти. Я сама могу дойти.  – Нет. – качает головой, – Иначе ты все снесешь.  Голос ленивый, спокойный, словно мы обсуждаем плохую погоду, а не то, что я чуть не разнесла лабораторию. Чуть не убила. Почти убила. Хотела.  Мы поднимаемся по лестнице, медленно, но целенаправленно, и я уже чувствую, как адреналин отступает, а тело тяжелеет – слишком резко, слишком быстро. Но не успеваю сказать ни слова, как сзади раздается резкий грохот. Слишком много шагов, голоса, крики.  Прежде чем я понимаю, что происходит – нас хватают. Четверо. Может, пятеро. Боевики. Грубо, резко, быстро. Один – за горло, второй – вжимает тряпку в рот, затыкает так, что я давлюсь воздухом. Чишию от меня отрывают. Чувствую запах – что-то кислое, приторное, смесь медицинского спирта и хлороформа. Ничего нового. У Шляпника одни и те же методы. Я дергаюсь, но поздно – вдох уже сделан, все плывет. Черт. Даже не успеваю сформулировать внушение, а тело уже обесточено. 

***

Когда открываю глаза, свет бьет не в лицо, а в бок. Кабинет. Узнаю его сразу. Обшарпанная лепнина, дорогие кресла, стол, за которым Шляпник обычно рисует свою «великую стратегию». Только теперь я не за ним, а в стороне.  Руки, как всегда, связаны – плотно, профессионально. Голова откинута назад, рот заткнут тряпкой. Супер. Просто великолепно. Я уже даже не удивляюсь тому, сколько раз меня здесь пытали. Да вы издеваетесь.  Поворачиваю голову – насколько позволяет ограничение. Слева от меня – Чишия. Тоже связан, тоже с тряпкой во рту. Но, конечно, глаза у него улыбаются. Мерзавец. Он наслаждается этой чертовой драмой. Как будто все это постановка и он знает сценарий. Естественно, знает. Я поднимаю взгляд. Все руководство тут. Шляпник в очках – стоит, сцепив руки на груди, лицо непроницаемо; рядом Мира – та самая, улыбающаяся, словно это спектакль; Анн – напряженная, стоит с руками за спиной; Агуни – молчит, как скала; Нираги – уткнулся в меня, будто надеется, что это иллюзия; Кудзурю – как всегда отрешенный; и Последний Босс – рядом, молча и странно спокойно.  Они все смотрят, как на нечто, как на проблему, которую нужно решить. А могли бы просто пустить мне пулю в висок, и все бы закончилось. Они сами добиваются своей смерти. Один за другим играет с огнем. Глупые. Наивные. Стоят полукругом, словно у постели умирающей. Или как на выставке. Анн говорит с той самой хладнокровной отстраненностью, будто делает доклад на конференции:  – Она отключилась от хлороформа, но анестезия ее не взяла. Это нейропсихическая аномалия, ее мозг устроен иначе. Усыпить ее можно только как дикое животное. Все остальное - она игнорирует. Будто выбирает, что воспринимать, а что нет.  Ах, спасибо, доктор. Это многое объясняет. Например, почему я до сих пор здесь, вместо того, чтобы быть растекшейся на полу лаборатории.  – Классическая анестезия не «перекрывает» активные участки ее сознания. – подхватывает Кудзурю, – То есть она для нее как вода. А вот ингаляционные газы с резко угнетающим действием на дыхание и ЦНС - берут ее на физиологическом уровне.  Шляпник кивает, подходит ближе – уверенно, словно его здесь все еще что-то спасает – и, глядя мне в лицо, спокойно выдает:  – Думаю, ты отклонение в Пограничье. Либо тебя здесь быть не должно, либо ты напрямую связана с его появлением.  Шляпник просит Последнего Босса снять повязку с моего рта, и когда она спадает – я усмехаюсь – криво, безрадостно. Он, конечно, думает, что попал в самую суть. А на деле – просто давит на нерв, о существование которого сам не понимает.  – Если я создатель, – холодно говорю я, – То почему сама не знаю об этом?  На это уже встревает Мира. Она делает шаг вперед, говорит с мягкостью, за которой – хищное послевкусие:  – Она не создатель. Она что-то другое. Ее дар свидетельствует о том, что Нацумэ не просто игрок.  Ну разумеется. Я – не просто. Я – трофей, удобный инструмент, интересная аномалия. Идеально. Кудзурю кашляет и, как обычно, вбрасывает рациональность туда, где она давно неуместна:  – В любом случае, Нацумэ не пыталась нам навредить. Стоит быть с ней снисходительными.  «Не пыталась навредить» – ага, это они просто не знают про мои планы. Я чуть не смеюсь. Прямо сейчас они обсуждают, как правильно меня разделать, но при этом предлагают сделать это вежливо. Какой абсурд.  Я поворачиваю голову – не сразу, потому что шея все еще нудно болит – и бросаю взгляд на светловолосого. Он смотрит, не отводя глаз – в них не испуг, не тревога. Он словно выжидает. Не их слов. Моих. Моих действий, моего взрыва.  Шляпник делает еще шаг вперед. Улыбка – вежливая, стерильная, как у хирурга перед вскрытием. Голос – спокойный, лишенный колебаний. Он говорит, будто уже все решил:  – Ты, как я понимаю, существуешь между мирами. Это делает тебя идеальной машиной. – он делает паузу, – Но машина не должна думать. Только исполнять.  Я не двигаюсь, молчу, смотрю на него в упор, словно считываю геометрию его лица, чтобы точнее рассчитать угол удара.  – Мы будем держать тебя в покое, – продолжает он, – В бессилии. На грани. Ты будешь делать то, что нужно нам.  Шляпник говорит об этом так буднично, будто речь идет о дрессировке собаки. Или прошивке нового устройства. Но я слушаю. Внимательно. Потому что он идет дальше.  – Называй это снотворным. Или… поводком. Ты слишком сильная, чтобы быть свободной.  Маленькая тварь по имени «ярость» уже царапает изнутри. Она не бьет – пока. Просто медленно царапает. Вырезает имя каждого здесь на внутренней стороне моего черепа. Последний Босс, стоящий чуть сбоку, лениво кидает, с ухмылкой на губах:  – Если держать ее в состоянии полусмерти, она не опасна. На ней можно тренировать новичков.  На этой фразе что-то во мне переламывается. Резко, как кость. Все вокруг замирает, потом начинает дрожать. Папки на столе. Бумаги. Ножницы. Скрепки. Металлические вещи. Они поднимаются в воздух – медленно, без рывков. А затем – прилипают к потолку. Щелчки, скрежет, стук.  Кто-то ахает, кто-то делает шаг назад, все поворачиваются, смотрят на потолок, потом на меня. Но уже не с тем интересом, а с той самой тревогой, которая запаздывает, но всегда приходит, когда ты понимаешь, что сказал лишнее. – Тряпка! – бросает через плечо Шляпник, – Где тряпка?! Срочно приложите к ее носу! Я улыбаюсь. Губы сухие, кровоточащие. Улыбка – не человеческая, скорее, звериная, слишком удовлетворенная. Они пытаются что-то сделать. Они мельтешат. Почти разбегаются, как маленькие тараканы под ногами. Под моими ногами.  Всем. Назад.  И они отходят. Все. Один за другим, синхронно. Словно кто-то дернул за нити марионеток. Словно не я, а Пограничье приказывает. Я чувствую, как на запястьях натягиваются веревки – и рвутся. С треском, с отголоском. Так же, как и на нем.  Я краем глаза вижу: с Чишии тоже срываются путы. Он опускает руки, встряхивает запястья. Спокойно наблюдая, и не делает ни одного шага назад. Просто остается сидеть, откинувшись на спинку стула. Его это, как всегда, не задевает. Кто бы сомневался, что он особенный.  Я поднимаюсь с места, уверенно встаю по центру комнаты. Все вокруг переламывается на глазах – цвет, воздух, ощущение времени. Все становится красным. Не просто небо – воздух, пространство. Словно кто-то залил сцену кровью, и теперь мир – аквариум, наполненный яростью. Моей.  Первым оживает Агуни. Он поворачивается, оглядывается, как будто пытается осознать, что именно пошло не так, и зачем он вообще еще дышит.  – Прекрати это. – бросает он, хрипло, с нажимом, почти по-командирски.  А я только смеюсь – громко, истерично, безумно. Так насмехаются те, кому уже все равно. Нираги морщится, словно от боли в висках, и делает полшага вперед.  – Нацумэ. Остановись. – он глотает ком в горле, – Это не ты.  Не я? Правда? А кто же?  Я перевожу взгляд на него, потом на остальных. Они скукоживаются. Даже Шляпник теряет свою выверенную ровность в лице, чуть отступает, на мгновение теряет контроль.  Чишия – нет. Он просто наблюдает, слегка наклонив голову набок, словно разглядывает редкий феномен в музее. И в его глазах удовлетворение. Настоящее. Будто это было нужно. Будто все шло к этому.  Боль.  И они слушаются, как один. Все, кроме него, начинают корчиться. Сгибаются, хватаются за животы, за грудь, за виски. Кто-то хрипит, кто-то роняет оружие, кто-то стонет. Громко. Беспомощно.  – Остановись… – выдыхает Шляпник, с побелевшими губами, – Прошу… Просит он меня. Ну, проси, проси. Давай, проси пощады, Шляпник. Они начинают метаться, пытаться что-то сделать, прервать, схватить, внушить, заорать – неважно. Все бесполезно. Потому что боль разрастается так, как голодная тень. А я просто стою, смотрю на них, на него.  Потом – движение. С потолка начинают падать предметы: металл, бумаги, ножницы, инструменты. Резко. Без предупреждения. Все падает. С грохотом. С хрустом. С мясом.  Порезы. Кровь. Удары. Кто-то кричит, кто-то падает, кто-то пытается спрятаться – глупо, поздно, как всегда. И среди всего этого безумства – Чишия. Спокойный, неподвижный, все еще сидящий на стуле. Ему не больно. Ни капли. Потому что его это все не задевает.  Окна с грохотом распахиваются, как будто сам воздух решил принять мою сторону. Хлесткий порыв ветра врывается в комнату, раздувает волосы, обдувает кожу, но я не шевелюсь. Стою. Прямая, неподвижная, улыбающаяся. Словно это не хаос, а праздник. Словно я его хозяйка. А они – гости, забывшие, что тут нельзя приходить без приглашения.  И вдруг – из коридора доносятся шаги. Дверь распахивается, заходят двое боевиков, поднимая свое оружие, вскидывают стволы на меня. Думают, что еще могут что-то изменить, что пули – аргумент.  Стреляйте друг в друга.  Они слушаются без паузы, без слов. Один выстрел, второй, третий, и все. Кровь брызгает на стены, на пол, на меня. Горячая, липкая, свежая. Что-то шлепается мне на щеку, разлетается по шее. Но я не моргаю, только продолжаю улыбаться.  И вот тогда Шляпник округляет глаза. Наконец-то. Не маска, не уверенность. Страх. Чистый, настоящий страх. Он пятится, неловко, почти спотыкаясь. Как будто надеется, что я все еще сомневаюсь, что я не решусь. А я решаю. И бросаю взгляд на автоматы у двери. Я могу взять их. Могу всадить по обойме в каждого. Могу закончить это одним движением.  Убить их всех? Пощадить?  И тут – голос. Мой, но не мой. Тот, что молчал, когда было хуже всего. Теперь он шепчет, насмехается, издевается.  Убить? Пощадить? Если бы у тебя не осталось сострадания, ты бы даже не задумывалась над этим.  И я замираю – на полсекунды, на вдох – смотрю на них, на руководство: лица искажены, кто-то бьется в конвульсиях, кто-то пытается молиться, кто-то просто ползет прочь, оставляя за собой алую дорожку. А ветер все сильнее. Окна хлопают, как в истерике. Кабинет вибрирует, будто сейчас развалится. Все вокруг живое – и оно подчиняется только мне.  Сострадание? А что это вообще? И почему, черт возьми, оно еще во мне шевелится?  Потому что ты слабая. Убей их, и тогда поговорим.  Я шагаю к автомату – уверенно, без сомнений. Каждый шаг звучит, как приговор, как финальная точка в их жалкой игре. Но не успеваю дотянуться – рука. Чишия встает. И мягко, почти нежно, но с удивительным напором перехватывает меня за запястье. Тепло. Тихо. Но ощущение – будто меня снова прижали к стене, только на этот раз не с силой, а с пониманием.  – Не слушай ее. – склоняется чуть ближе, шепчет, чуть касаясь дыханием.  Я резко хмурюсь. Не мог же он слышать мой внутренний голос. Бред какой-то. Чишия – как сообщение, которое читаешь сонными глазами, только пробудившись, и пытаешь понять, что там вообще написано. Ничего не понятно, но очень интересно.  Оставь. Меня.  Это должно сработать. Оно сильное. Работает на всех. Всегда. Но он чуть качает головой – спокойно, почти с улыбкой, как будто говорит: «не сейчас».  – Слишком рано убивать их. – произносит, – Просто внуши им забыть. Этого достаточно. Пока что.  Я выдергиваю руку, резким, колючим движением. Он меня уже достал. Строит из себя человека, который знает все и всех. Я думала мое внушение влияет на каждого, но, похоже, ошиблась. Либо он вдруг научился ему сопротивляться, либо он вообще никогда не подчинялся. Просто играл. А это может означать только то, что он тоже не такой, как остальные.  – Кто ты такой? – почти шиплю, раздраженная, злая, сжимающая кулак.  Я не люблю, когда меня останавливают. Особенно – когда я уже решила. Чишия только усмехается, не теряя самообладания. Конечно, умник уверенный в своих силах. И в моих, по-моему, тоже.  – Просто слушайся меня. – тихо говорит, – Я знаю, что делать. И когда.  Вот только это звучит так уверенно, что даже мое раздражение замолкает на секунду. Я оборачиваюсь, смотрю на них – изломанных, сломленных, растекшихся по полу. Печальная экспозиция их же собственной глупости. Ветер успокаивается, все вокруг перестает дрожать. И я выдыхаю, ровно, глубоко.  Забудьте. Про существо. Про мозг боевика тоже забудьте. Вы не видели ничего, что здесь произошло. Уберите тут. Потом очнитесь.  Мгновение – и глаза у них мутнеют. Послушные, размытые. Они начинают мельтешить, убирать предметы с пола. Марионетки с обрезанными нитями. Молодцы.  Я поворачиваюсь обратно к нему. Чишия уже протягивает свою кофту, накидывая мне на плечи – как будто никто не стрелял, не было боли и крови. Сам остается в черной футболке – упрямый, вечно спокойный. И говорит тихо, почти ласково, словно это все не про разрушение и хаос:  – Вот так. Умница.