Минор (Чишия х ОЖП | Алиса в пограничье)

Я не отрываю от него измученного, но все же горящего взгляда, и слова вырываются сами, наверное, потому что я давно ждала этого момента:  – Я выпила на игре, но… соврала, что тебя это не касается.  Чишия чуть кивает, уголки его губ подрагивают в едва заметной усмешке, и он отвечает, будто для него это не стоит никаких усилий:  – Я не выпил, потому что это глупо.  Я чуть хмурюсь, потому что его слова звучат слишком просто для такой сложной ситуации, но все же понимающе киваю, позволяя себе довериться его спокойствию. А затем, собравшись с мыслями, произношу тихо, полушепотом:  – После этого… я пошла к себе, а там был Нираги. Он сказал, что убьет тебя, если еще раз увидит нас вместе.  Чишия поджимает губы, мягко выдыхает, словно заранее знал, что услышит что-то подобное, и отвечает ровно, не повышая голоса и не позволяя эмоциям прорваться наружу:  – Пока что не будем его нервировать. Пусть думает, что ты меня забыла.  Я бегаю глазами по его лицу, пытаясь словить хоть намек на тревогу или злость, но вижу только привычную сдержанность, и из-за этого становится не по себе, поэтому я спрашиваю:  – Но как… Это же рискованно. Вдруг он узнает?  – Он не настолько внимательный. – чуть задумчиво произносит, – Достаточно сказать, что он Бог, и он поверит в это.  Я неуверенно киваю, потому что в его словах есть правда, от которой становится только горьче, затем хмурюсь чуть сильнее и говорю:  – Ты же согласился со мной… сказал, что я права, что нам не стоит общаться. Почему ты зашел ко мне? Чишия опускает взгляд на пол, словно вспоминает ту короткую сцену в коридоре, и тихо отвечает:  – Я шел к себе в комнату после столовой, увидел, как Нираги выходит из твоей. Хотел убедиться, что ты в порядке.  Он замолкает на несколько секунд, и в эту паузу вмещается нервное сердцебиение, и напряжение между нами, но он поднимает глаза, вновь встречая мой взгляд, и, чуть склонив голову, говорит:  – Мне плевать на его запреты. Я сказал, что ты права только потому, что рядом были боевики.  Я не могу сдержать улыбки, потому что чувствую, как внутри что-то тает от его прямолинейности, разрушающей все мои защитные стены, захватывающей меня полностью.  – Тогда… нам не стоит рассказывать другим о том, что мы помирились. – произношу, стараясь вернуть себе хоть немного рассудительности, – Я люблю Куину, но… мне кажется, она может проболтаться.  Чишия ухмыляется одним уголком губ, так, будто это что-то само собой разумеющееся.  – Согласен. – отвечает, – Пусть никто не знает. Затем он поднимается с кровати, словно тема теперь закрыта, и, еще раз взглянув ну мое перебинтованное запястье, произносит уже спокойнее, будто подводя итог:  – Тебе лучше пойти к себе, пока ко мне кто-то вдруг не решил зайти.  Я понимающе киваю, поднимаясь вслед за ним, и отвечаю искренне, с теплом, которое я уже не пытаюсь скрыть:  – Спасибо, Чишия.  – Спокойной ночи. – тихо добавляет, слегка кивая в ответ.  Я выхожу из его комнаты, стараясь идти ровно, но внутри меня все прыгает, словно ожило после долгой зимы, и я пытаюсь сдержать счастливую улыбку, но она все равно прорывается наружу, как бы я ни старалась. Так вот что такое влюбленность? Это чувство, из-за которого забываются все проблемы, и мир перестает быть таким серым и несносным, и даже стены отеля, холодные и пустые, кажутся ярче.  Голос Нираги, который еще недавно давил на меня, становится приглушенным, и я понимаю, что Чишия был прав. Такие, как Нираги, становятся тиранами даже по отношению к тем, кого, как им кажется, они любят. И как бы мне ни хотелось видеть в нем что-то хорошее, все это… разбило хорошие отношения между нами. Когда я возвращаюсь к себе в комнату, еще раз бросаю взгляд на разбитое окно, на осколки стекла, на кровь, которая уже подсохла на полу, но понимаю, что у меня нет сил трогать все это. Точно не сегодня, пусть останется так, как есть, как немой след того, что происходило здесь раньше. Я опускаюсь на кровать, и она вдруг кажется такой мягкой, словно впервые решила подарить мне покой, и я чувствую, как тело медленно растворяется в ткани.  Еще несколько раз прокручиваю в голове поцелуй с Чишией, ощущая, как воспоминание обжигает кожу, и только после этого позволяю себе мягко погрузиться в сон. Кошмары с Хару приходят, конечно приходят, они всегда рядом, но теперь это почему-то не кажется таким невыносимым, будто я наконец начинаю принимать, что это навсегда останется со мной, часть моей памяти, моего пути. С тех пор проходит несколько дней, таких странных, одновременно пустых и насыщенных, словно я живу между двумя реальностями. Я выживаю на двух играх, не думая лишнего, просто делая то, что нужно, и на Пляже веду себя послушно, растворяясь в толпе, а иногда захожу к Юки, чтобы просто увидеть ее. Я выслушиваю бесконечные сплетни Куины про всех новеньких, удивляясь тому, как легко она замечает тех, на кого я даже не смотрю. Иногда мне удается поболтать с Арису в столовой, и каждый раз сердце теплеет, потому что он все еще напоминает мне моего погибшего лучшего друга. С Нираги все проходит удивительно гладко – он сам осторожничает, будто понял, что слишком далеко зашел, и теперь просто следит за мной исподтишка, не вмешиваясь, будто ему достаточно знать, что я не пересекаюсь с Чишией. И я действительно не пересекаюсь. Я много думаю о нем, но не рискую зайти к нему вечером, не зову на крышу, не делаю шагов, которые могут нас выдать. Я осмотрительна, берегу то хрупкое, что появилось между нами.  Иногда я вижу его в коридоре – быстрая встреча взглядов, идущая через несколько секунд тишина, и этого мне достаточно, чтобы внутри стало лучше. Но мы совсем не говорим, и я знаю, что это самое безопасное решение, и все же мне так хочется услышать от него хоть одно слово. В конце концов, я прихожу к Анн в лабораторию, просто потому, что мне больше не с кем поделиться, больше никто не поймет так спокойно, трезво и мягко. Анн сидит за столом, наклонившись к микроскопу, но, услышав шаги, сразу поднимает голову.  – Привет. – здоровается, и ее взгляд теплеет, – Тебе уже лучше? Мы мало виделись в последние дни… я все хотела узнать, как у тебя дела. Я выдыхаю, позволяя себе немного расслабить плечи, чуть улыбаюсь и говорю:  – Мне намного лучше, Анн… спасибо. Только вот… я хотела посоветоваться.   – Я слушаю. – отвечает, плавно разворачиваясь ко мне на своем кресле на колесиках – В общем… – начинаю осторожно, – Только никому. Даже Куине. Особенно Куине.  Анн становится серьезнее, кивает коротко, но уверенно, и в этом столько участия, что мне хочется сразу все выложить.  – Мне было плохо из-за того, что Нираги запретил мне общаться с Чишией… – продолжаю, – А потом… Чишия поцеловал меня… Анн открывает рот, чуть подается вперед, переспрашивая:  – Подожди, что? – и в ее глазах читается искреннее удивление. – Да. – отвечаю, чувствуя, как слова сами вырываются, потому что держать это внутри больше нет сил, – Но из-за Нираги мы вынуждены скрываться. Мы даже не разговаривали после этого. Я даже не знаю, кто мы теперь друг другу… И мне от этого… немного грустно. Я просто устала жить в напряжении, понимаешь? Мало того, что мы проходим смертельные игры и не знаем, сможем ли вообще выйти отсюда, так у меня теперь еще и есть бешеный охранник, готовый убить всех парней, с которыми я контактирую. Анн выдыхает, ее плечи едва заметно опускаются, и на лице появляется выражение замешательства. Она на мгновение упирает взгляд в стену, тщательно обдумывая ситуацию, и только потом медленно, осторожно говорит:  – Похоже, Нираги вообще слетел с катушек. Даже не знаю, как можно его остановить… Он ведь боевик. Ему позволено носить оружие и распускать руки.  Я резко сощуриваюсь, цепляясь за ее слова, как за глоток свежего воздуха, и в голове появляется идея, которую невозможно игнорировать. Я сразу озвучиваю ее, не давая сомнениям разъесть мысль изнутри:  – Что, если как-то подставить его? Лишить должности боевика? Тогда он больше не сможет меня контролировать.  Анн медленно качает головой из стороны в сторону, глядя куда-то вверх, как будто примеряет эту мысль на реальность Пляжа, оценивая все риски и нюансы, и затем заключает, уже более сосредоточенно:  – Умно. Но нужно что-то такое, чтобы Агуни в нем окончательно разочаровался.  И тогда во мне словно загорается озарение, которое заставляет кровь быстрее бежать по венам, и я делаю шаг вперед.  – Я знаю! – голос повышается сам собой, – Я придумала! Спасибо, Анн! Я разворачиваюсь почти на носках, и спешу прочь из лаборатории, сердце колотится так сильно, что мешает дышать, а Анн встает с кресла, его колесики легонько ударяются о ножки стола, и она выкрикивает вслед:  – Подожди, Хина! Это же опасно! – Я справлюсь, не волнуйся! – бросив через плечо, выскальзываю в коридор.  Я вдруг понимаю, что впервые за долгое время у меня появилась цель, выполнимая, то самое стремление вернуть себе свободу, которую у меня отняли. Я быстрым темпом шагаю по первому этажу, чувствуя, как колотится сердце, и вхожу в холл, где уже собралась толпа игроков, голоса смешались в нечто неразборчивое, а я пересекаюсь с одной компанией, что идет мне навстречу, и, не останавливаясь, спрашиваю:  – Не видели Агуни? Это срочно.  Ребята переглядываются, кто-то показывает пальцем на внутренний двор, кто-то говорит, не поднимая головы:  – Он вышел только что.  Я быстро киваю, чуть прикрыв глаза от волнения, бросаю короткое, уверенное «Спасибо!» и спешу во двор отеля, где, как всегда, пульсирует музыка дискотек, грохочет бас, и вокруг снуют люди, смеются, пьют, а мне это уже почти не мешает, потому что я вижу только цель. Останавливаюсь на крыльце, быстро осматриваю территорию, и наконец вижу глазами Агуни вместе с его шайкой, стоящих возле бассейна, рядом с ними Нираги – прекрасно, просто идеально, все по плану. На улице уже вечереет, небо окрашено розово-голубыми оттенками, фонари начинают постепенно загораться, и я поднимаю взгляд к самой яркой звезде, прося у нее помощи.  Пожалуйста, пусть все пройдет по плану.  Настраиваюсь, вдох глубже обычного, и стремительно выхожу вперед, с каждым шагом ощущая, как адреналин бежит по венам. Снимаю с себя футболку, бросаю ее в толпу, оставшись только в купальнике и шортах, и продолжаю движение к трамплину бассейна, где ощущаю всеобщее внимание, взгляды игроков, музыку и шум, которые словно сливаются в один ритм, подталкивающий меня к действию. Толпа начинает голосить, кто-то хлопает в ладоши, поддерживая, привлекая внимание и боевиков, и самого Агуни, и я бросаю игривый взгляд в его сторону, затем быстро переводя на Нираги, где на лице читается вопрос: «Какого черта ты делаешь?», и это лишь добавляет мне смелости. Тогда я прыгаю, прокручиваясь пару раз в воздухе, чувствуя ветер и плеск воды, и ныряю в бассейн. Игроки тут же выкрикивают восхищенные звуки, кто-то чокается бокалами, кто-то кричит, а когда я выныриваю, оказываюсь прямо у ног Агуни, который смотрит сверху вниз. И в этот момент я натягиваю на лицо дерзкую ухмылку, ощущая, как шок и внимание окружающих работают на меня.  – Что, понравилось? – обращаюсь к нему, – Могу повторить.  Боковым зрением замечаю, как Нираги сжимает челюсть, и понимаю, что он не имеет права ничего сказать, его руки опущены, глаза яростны, а голос подавлен. И тогда Агуни наклоняется к нему, говорит на ухо, достаточно громко, чтобы я расслышала:  – Приведи эту девчонку ко мне. Сейчас же.  Нираги хмурится, отшатывается на шаг, когда Агуни хлопает его ладонью по груди, и он, наконец, опуская взгляд на меня, едва слышно шепчет:  – Какого хрена? Я не спешу вылезать из воды, наблюдая за этой сценой, чувствуя, как волна контроля и власти смещается, и внутренне понимая, что сейчас решается гораздо больше, чем просто чья-то прихоть. Решается моя свобода и возможность действовать дальше. Агуни, не отводя тяжелого, почти прожигающего взгляда от уже разъяренного Нираги, произносит резким, приказным тоном:  – Чего встал? Мое терпение на исходе, я хочу трахнуть эту девку сейчас же! И его голос заставляет меня сжаться, я сглатываю, чувствуя, как страх и предвкушение перемешиваются внутри в горький ком, и перевожу взгляд на Нираги, который уже стоит на грани.  Как ты поступишь? Позволишь ему сделать это? Или твоя ненормальная любовь ко мне спасет меня? – Ну же, сукин сын! – добавляет уже громче Агуни.  И в этот момент я вижу, как Нираги теряет контроль: его глаза становятся блестящими от ярости, даже безумными; его ладони сжимаются в кулаки так жестко, что костяшки белеют, и даже скрежет его зубов слышен сквозь музыку и шум толпы, как будто весь мир стал слишком тихим. Агуни слегка пихает его в плечо, собираясь бросить очередное оскорбление, говорит: – Че застыл, как… – но договорить он уже не успевает, потому что кулак Нираги взмывает и врезается ему прямо в челюсть с такой силой, что я сама вздрагиваю под водой. Агуни отшатывается, теряет равновесие, его люди раздраженно шумят, кто-то тянется к оружию, кто-то наоборот отступает, а я напрягаюсь, чуть отплывая назад, хотя вода спасительно скрывает дрожь в моих руках. Весь народ резко разворачивается, крики, хлопки, смех и шепот сливаются в волну, кто-то бросается в отель, кто-то, наоборот, остается, завороженно наблюдая за дракой, будто за очередной смертельной игрой. План срабатывает… но видеть это все равно невыносимо. Нираги падает поверх Агуни, оседлав его, и начинает колотить по лицу, каждый удар звучит глухо, но ровно до тех пор, пока Агуни рывком не переворачивает его. И в следующую секунду его руки оказываются на горле Нираги, и он давит с бешеной, животной злостью в глазах, а Нираги стучит по его руке, захлебываясь собственным ревом.  И я щурюсь, мои пальцы сжимаются в воде, а сердце ломается от вида того, как один безумец убивает другого моего спасителя и мучителя одновременно. Я пугаюсь по-настоящему – Агуни не должен убить его, я не для этого все это затевала, не для смерти, только для отчаянного шага к свободе. И вот Агуни, сорвавшись в зверином приступе, сталкивает Нираги с поверхности прямо в бассейн. Тело плюхается в воду рядом со мной, поднимая брызги, и я вижу, как он пытается развернуться, вдохнуть, но Агуни уже хватает автомат, поднимает его и целится Нираги в спину.  Я замечаю это первой. И в ту же секунду я подплываю к нему, хватаю его за руку, дергаю вниз, ближе к себе, к глубине, и Агуни промазывает – пуля уходит в воду, холодный звук проходит мимо, оставляя после себя лишь дрожащий столб пузырьков, и мир словно вздрагивает. В этот момент на порог двора выходит Шляпник, музыка моментально затихает, и весь двор остывает, тянется к нему вниманием и уважением. Мы с Нираги всплываем, он поднимает голову, смотрит на меня, тяжело дышит. Вода струится по его лицу, смешивается с кровью, и мне вдруг становится его так… жаль, так до боли жаль. Ведь он по-другому не умеет, ему никто не объяснил, как правильно любить, как правильно защищать и жить. Глаза у меня предательски наполняются слезами, и я моргаю, чтобы никто не увидел их, но Нираги замечает. Он тихо спрашивает, еще с остаточной злостью в голосе: – Зачем ты это сделала? Мы остаемся в воде, где слышно только его дыхание и мое сердцебиение, и он хватает меня за плечи, пряча дрожь в ярости. – Ты че, ненавидишь меня? Мстишь мне, да?! – Нираги, я… – расстроенно говорю, сорвавшись на шепот.  – Еще скажи, что ты этого не хотела. – перебивает, почти выкрикивая, – Соври, как всегда! Ты же всегда всем врешь! И я впервые чувствую, что он не злится – он ломается.  Я открываю рот, чтобы возразить, сказать, что он ошибается, но вдруг понимаю, что Нираги прав, и это простое осознание будто выбивает воздух из груди, потому что сколько раз за свою жизнь я врала о том, что со мной все хорошо, когда внутри все рушилось, сколько раз скрывала правду от родителей, улыбалась, чтобы они не переживали, сколько раз врала здесь, на Пляже, этим людям, себе самой. И как только я попытаюсь опровергнуть его слова, я снова совру, и поэтому я молчу, тону в собственных мыслях, пока он продолжает говорить, обвиняя, но уже каким-то сломанным голосом, который напоминает не гнев, а отчаяние: – Я знаю, что поступил хреново! Но ты… ты хоть понимаешь, что только что сделала?! Я не тупой, Хина. Ты сделала это специально.  И в его голосе дрожит обида, такая оголенная, будто он сам не знает, куда ее деть, и я отвечаю дрожащим, почти неслышимым голосом: – Я не хотела, чтобы… я не этого добивалась.  Шляпник тем временем разговаривает с Агуни. Их голоса отрывистые, силуэты движутся где-то по краю моего зрения, но я не вслушиваюсь ни в одно слово, словно мир ограничился только нами двумя, только его растерянным лицом, и его больными глазами, в которых что-то рушится окончательно. Нираги наклоняется ближе, смотрит прямо в меня, словно пытается вытащить из меня все, что я когда-то скрывала, и говорит: – Скажи мне гребанную правду, Хина. Хотя бы раз.  И я сдавленно выдыхаю, снимая с себя тяжесть, которую несла слишком долго: – Я люблю его… Я просто хотела стать свободной. Хотела, чтобы тебя отстранили от должности боевика. Чтобы ты не мог меня контролировать.  Его лицо медленно, мучительно меняется – сначала он будто не понимает, потом понимает слишком ясно, и это причиняет ему такую почти физическую боль, что хочется отвлечь взгляд, не видеть, как все мои слова режут его. Он разбито улыбается, но в этом столько усталости и поражения, что сердце у меня сжимается сильнее, чем я ожидала: – Дело, как всегда, в нем. Ну конечно.  Я цепляюсь за воздух, пытаясь донести хоть что-то правдивое, хоть что-то человеческое, хоть что-то, что сможет объяснить: – Послушай… я правда ценила нашу с тобой дружбу, но… ты все сломал. Ты заставил меня пойти на это. Ты не дал мне выбора! Но Нираги резко обрывает меня, словно он сам уже не может слушать дальше: – Не оправдывайся. Катись к нему, я больше не стану вас трогать.  И затем он отплывает от меня, разворачивается так, словно этого достаточно, чтобы держаться подальше навсегда, и я шепчу ему вслед, едва слышно, бессильно: – Нираги… Но он даже не оборачивается, и я понимаю: ничего уже не вернуть. Ни те странные, но все же светлые минуты, когда он защищал меня от всех подряд. Ни его заботу, ни его дикое, неумелое чувство, которое он считал любовью. Ни хорошие отношения, которые были у нас когда-то, до того как все сломалось. Ни его пост боевика, потому что прямо сейчас, при всех, Агуни снимает автомат с его плеча, и Шляпник громко, отчетливо произносит: – Нираги больше не входит в состав боевиков. Он признан опасным.  Молодец, Хина. План выполнен на ура. Но несмотря на это, внутри все равно остается тяжелое, липкое чувство вины, и еще сильнее – тревожная интуиция, будто где-то внутри уже кричит предупреждение: должно что-то случиться. И я знаю это так же ясно, как то, что дышу. Я поднимаюсь из бассейна, чувствуя, как вода стекает с меня тяжелыми струями, и я даже не хочу наблюдать за тем, чего я добилась, потому что все выглядит слишком жестоко и неправильно. Поэтому я просто направляюсь к отелю, проходя мимо толпы, где кто-то из игроков протягивает мне мою брошенную футболку, и я машинально забираю ее, даже не сказав «спасибо». Я захожу внутрь, прохожу мимо болтающих игроков, и направляюсь в душевые, потому что мне нужно хотя бы немного тепла. Снимаю одежду, бросаю ее на пол, закрываюсь в кабинке на защелку, включаю воду. И горячие струи обжигают кожу, но это единственное, что делает хоть капельку теплее внутри, где все замерзло. Но грусть все равно прорывается, в слезах, которые падают вместе с водяными каплями, и я знаю, что моя эмпатия – это то, что рано или поздно меня убьет, потому что я слишком сильно впитываю чужую боль, слишком остро чувствую вину, и мне всегда хочется всех спасти, всем помочь, даже когда это невозможно, и это меня разрушает. Нираги залез мне в душу, завладел доверием, а потом раздавил все, что там построил, и сейчас внутри все перепуталось – злость и вина, раздражение и жалость, обида и странное желание, чтобы все снова было хорошо, как тогда, до всего этого. И я позволяю себе просто плакать, пока воду можно списать на душ, пока никто не слышит, пока мои всхлипы тонут в шуме воды, пока рядом никого нет. Ровно до того момента, пока за дверцей кабинки не звучит знакомый до ужаса, слишком спокойный для ситуации голос: – Что случилось? И как только я понимаю, что это Чишия, что он стоит прямо здесь, что он слышит, как я плачу, мне становится стыдно, настолько сильно, что хочется прятаться дальше в горячей воде, потому что я совсем не заметила, как он подошел, и сердце у меня сразу пропускает удар. Я резко пытаюсь взять себя в руки, вытереть лицо ладонями, хотя оно все равно мокрое от воды, и говорю, но голос выходит все равно хриплым, заплаканным: – Все в порядке. Я опять вру. Но Чишия не уходит, не делает вид, что поверил.  – Он снова тебя обидел? Я закрываю глаза, опираюсь ладонями о стенку душевой, и выдыхаю, решая, что хотя бы с ним я не буду лгать: – Нет. Это я его обидела. Он на пару секунд замолкает, и в этой тишине я слышу, как мое дыхание сбивается, и затем он уточняет тем же спокойным голосом: – Ты сейчас плачешь из-за того, что обидела Нираги? Я не отвечаю – тишина сама все выдает, мои всхлипы, мои паузы, вся эта мокрая правда, от которой я не могу сбежать. И тогда Чишия добавляет, уже сухо, но с той самой ноткой, которую он редко показывает: – Ты его убила, что ли? – Нет. – отвечаю, не выдержав, – Но… его чуть не убили из-за меня. Чишия тяжело выдыхает, так, будто слышит все то, что со мной происходит, и то, что я даже не сказала вслух. – Ясно. Впустишь? Я замираю, бросаю взгляд на замок кабинки, и это странно – за это время мы почти не виделись, а сейчас он стоит буквально в паре сантиметров от меня, за тонкой дверцей, и мне становится так невыносимо одиноко, что тянет впустить его, просто чтобы не тонуть в собственных мыслях. И как будто чувствуя мои сомнения, он говорит: – Я выключу свет. И в этой фразе столько деликатности, которую от него никто бы не ожидал. Я киваю, хотя он не видит, и думаю, что так правда проще, и буквально через несколько секунд свет гаснет, погружая все вокруг в мягкую темноту, где можно хотя бы не стыдиться собственных слез. Я слышу, как он подходит ближе, и тогда стараюсь собраться, делаю глубокий вдох, чтобы голос не дрожал от одного только ожидания, и медленно проворачиваю замок кабинки, отступая назад на маленький шаг, чувствуя, как щеки вспыхивают от смущения из-за того, что еще даже не произошло. Чишия мягко открывает дверь и заходит внутрь, тесная кабинка словно становится еще меньше, но в этой темноте, единственное, что я вижу ясно, – это блеск его глаз, отражающий свет из окна, за которым уже давно сгущаются сумерки. Он прикрывает дверь за собой, и когда его взгляд встречается с моим, я понимаю, что он ни на секунду не опускает глаза, что он смотрит только в них, так внимательно, словно сейчас видит меня целиком, со всеми моими разбросанными чувствами, и не моргает. Чишия поднимает руки, будто спрашивает у меня что-то еще раз взглядом, но я и так уже ничего не скрываю, и он аккуратно касается моего лица ладонями, его пальцы такие теплые, и он стирает слезы, которые смешиваются с водой, и тихо спрашивает: – Расскажешь, что сделала? Я поджимаю губы, чтобы не сорваться снова, чтобы не разрыдаться прямо в его руках, и все же голос дрожит, когда отвечаю: – Я подставила его. Он лишился поста боевика. Мы свободны. Чишия прищуривается немного, так, будто пытается уловить причиненную мне боль, и мне хочется рассказать все сразу.  – Ты бы видел его, Чишия… – продолжаю, – Он прав. Я ужасно поступила… И эти слова ломают меня окончательно, слезы снова поднимаются, и прежде чем я успеваю спрятаться или вытереть их, Чишия просто притягивает меня к себе и крепко обнимает.  Горячая вода льется сверху на нас двоих, обжигает плечи, бежит по его волосам и моему лицу, превращается в единый поток, и я чувствую его грудь. Когда я прижимаюсь к нему ближе, меня пробивает дрожь, словно все мое тело вспоминает, что такое безопасность, и я не могу противостоять этому теплу. Он чуть склоняет голову, почти касаясь щекой моей макушки, и тихо, спокойным голосом говорит: – Ты пошла на это в первую очередь ради себя. Никто не имеет права тебя тотально контролировать. Я горжусь тем, что у тебя получилось добиться такого успеха. Эти слова обволакивают меня, заставляя дыхание постепенно выравниваться, и я расслабляюсь в его руках, впервые за весь этот вечер ощущая в себе какое-то облегчение, и у меня рождается слабая, но настоящая улыбка.  – Спасибо… – шепчу, – Просто… я не хотела жестокости, но вышло, как обычно, по-другому.  Чишия медленно гладит меня по спине, его движения уверенные и такие мягкие, что в груди снова что-то щемит, и он отвечает: – Пусть эта ситуация научит его чему-то. Я выдыхаю, ощущая, как вода бежит по моим плечам все сильнее, и тихо добавляю: – У меня такое предчувствие… будто случится что-то нехорошее. Он слегка сжимает меня в объятиях, давая понять, что я не одна, и отвечает спокойным, но твердым тоном: – Поменьше думай об этом. Я смогу о тебе позаботиться. И в этот момент я улыбаюсь шире, потому что чувствую, что могу доверять ему, что он не лжет, что рядом с ним я могу просто быть собой. Я выдыхаю, выпуская из себя все напряжение последних дней.  Мы немного отстраняемся друг от друга, ровно настолько, чтобы снова встретиться взглядом, и какое-то время просто стоим так, словно пытаемся прочитать на лице другого то, что не решаемся произнести. И в эту тишину, заполненную только шумом воды, одновременно опускаем взгляд на губы. И я понимаю, что хочу… что мне нужно хотя бы прикосновение, чтобы убедиться, что то, что нам пришлось пережить в разлуке, не стерло его чувства. Но прежде чем я успеваю вдохнуть, чтобы решиться, Чишия сам наклоняется и тихо, уверенно целует меня. В темноте, под горячими струями, и я сразу поддаюсь, сама не замечая, как руки тянутся к нему, как тело помнит то, о чем разум боялся думать все это время. Поцелуй становится глубже, голодным, долгожданным, как будто мы оба слишком долго держали себя в руках. Чишия уверенно касается моей талии, и мягко разворачивает меня, так что я чувствую спиной прохладную поверхность стены, и от этого контраста по коже пробегают мурашки. Я протяжно выдыхаю в его губы, пытаясь не сорваться на звук громче, чем позволяю себе. Он слегка отстраняется, и его губы находят мою шею. Мой вдох сбивается, и в этот почти нереальный момент дверь душевой внезапно открывается. До меня долетают мягкие, размеренные шаги – и только по ним я сразу узнаю Анн. Сердце подскакивает так резко, что кажется, оно сейчас выпрыгнет. Свет неожиданно включается, и я замираю, цепляясь ладонями за плитку стены, и даже вода перестает казаться такой громкой. Но Чишия, будто чувствуя мой страх, наклоняется к самому уху и тихо шепчет: – Нам все равно не уйти, пока она здесь. От этих слов я краснею так, словно вся вода вокруг внезапно стала кипятком. Он прав, и от этого становится еще сильнее неловко, но и почему-то смешно, даже отчаянно волнительно. Чишия чуть сжимает мою талию, его ладонь медленно скользит вниз – и я действительно замираю вся, боясь пошевелиться, выдать себя даже шорохом. Он едва заметно усмехается, и его рука скользит немного ниже, ложится на внутреннюю сторону моего бедра, и этого достаточно, чтобы я резко втянула воздух. В этот момент, чтобы не сделать слишком громкий вдох, я хватаю его запястье, крепче, чем собиралась, прося его остановиться или хотя бы дать мне возможность отдышаться. Мои пальцы дрожат от какой-то странной смеси желания и стыда, в которой я сама запуталась, как в собственных мокрых волосах, липнущих к шее. По другую сторону перегородки Анн включает воду, двигается спокойно, и это делает происходящее с нами еще мучительнее, потому что я понимаю, насколько тонкая грань между нашим секретом и миром снаружи.  Но Чишия не останавливается – его рука поднимается чуть выше, испытывая меня, мучая. Я прикрываю веки, стараясь успокоиться, но чем выше он оказывается, тем громче мне хочется быть. Я отрицательно машу головой, пытаясь переубедить его, но получается неуверенно, как будто я показываю зеленый знак СТОП.  – Она услышит. – выговариваю одними губами, не издавая ни звука.  Он пожимает плечами, выгибая бровь, с этой своей ухмылкой на лице, словно спрашивает: «И что с того?», и, кажется, мое дыхание заглушает только звук воды, бьющейся о кафель. Это безумно неправильно, но не могу не признаться: в этом есть что-то… особое, неконтролируемое. И тогда Анн выключает свою воду, и спустя несколько секунд выходит из кабинки, позволяя мне вдохнуть чуть глубже.  Я заглядываю Чишии в глаза, которые находятся так близко, что я могу разглядеть в них собственное отражение. Анн копошится чуть дальше, я слышу тихие звуки, как она что-то перекладывает, а затем свет снова гаснет, и ее шаги удаляются за дверью, оставляя душевую только для нас с водой, шумом и собственными мыслями. Только тогда я позволяю себе подать голос, уже с легкой улыбкой: – Ты просто издеваешься. Чишия тихо смеется и медленно забирает свою руку, слегка отстраняясь. Я хмурюсь, наблюдая за тем, как он выходит из кабинки, ощущая странное пустое место там, где еще секунду назад было его присутствие.  Но Чишия же не такой… Он не будет меня использовать. Он кажется глубоким. Хотя, после Нираги… мне стоит пересмотреть свое доверие к людям.  Я выключаю поток воды, позволяя теплой струе исчезнуть, и медленно выхожу из душевой. Кабинка теперь пуста, никого нет, и я ощущаю легкое облегчение, но одновременно странную тяжесть на плечах, словно все еще несусь в след за прошлым днем. Быстро одеваюсь и поднимаюсь к себе в комнату, надеясь на тишину и хоть немного покоя. Но как только я открываю дверь, взгляд падает на Куину, которая, по всей видимости, не могла усидеть на месте. Она тут же подрывается с кровати, и слова льются из нее потоком: – Ну слава богу… Ты вообще где была? Я так переживала! Что это было с Нираги? Весь Пляж гудит! Я ловлю ее за плечи, стараясь мягко успокоить, и говорю медленно, чтобы хоть частично притушить этот вихрь эмоций: – Тише-тише. Куда ты так разогналась? Успокойся. Присядь. Но Куина не слушает, ее голос дрожит от волнения: – Как я могу спокойно сидеть, когда такое произошло? Что это вообще было? Ты, как обычно, мне ничего не рассказываешь! Разве мы не лучшие подруги? Я чувствую, как внутри меня поднимается тяжесть вины, и приходится делать глубокий вдох, чтобы слова вышли ровно: – Конечно, лучшие, Куина. Просто… мое решение было спонтанным. – делаю паузу, выдыхая, – Извини, что не рассказала тебе сразу. И тогда я начинаю аккуратно посвящать ее во все, что произошло: о драке, о том, как я действовала ради свободы, о Нираги и его посте, о том, что он запретил мне общаться с Чишией, но умалчиваю о поцелуе, сохраняя это в рамках нашей дружбы, без личных подробностей. Куина слушает внимательно, глазами следя за каждой моей реакцией, осуждает Нираги, и одновременно ее взгляд полон восхищения. Она вздыхает и, наконец, говорит с широкой улыбкой: – Вот ты даешь! Прямо Жанна д’Арк нашего времени… – Перестань. – отмахиваюсь рукой, с легкой усмешкой, – Никакая я не Жанна д’Арк. Максимум Мориарти из Шерлока Холмса. Куина хохочет, и я невольно тоже начинаю смеяться, мягко и почти беззвучно. – Ну, тоже неплохо. – добавляет сквозь смех.  И в этот момент я понимаю, как важно, что есть она – кто-то, кто сможет оценить мое старание и даже похвалить, когда я сама боюсь похвалить себя. Мы еще какое-то время улыбаемся друг другу, и внутри меня становится по-настоящему спокойно, пока Куина вдруг не роется в кармане и не достает что-то маленькое, сложенное пополам. Она протягивает мне это, приподнимая брови, и в ее голосе чувствуется та самая безграничная забота, которую она никогда не пытается скрыть: – Мне было нечего делать, пока тебя не было… Так что я взяла и склеила ее. Я все равно знала, что вы с Чишией помиритесь. У меня перехватывает дыхание, когда я понимаю, что у нее в руках та самая фотография, которую я в слезах порвала, разрывая вместе с ней собственную надежду и чувства. Я осторожно принимаю ее, и несколько секунд просто смотрю, как криво, но старательно Куина соединила две половинки, и теперь на снимке мы с Чишией снова вместе, стоящие рядом.  Мне становится тепло, и я поднимаю на Куину взгляд, полный благодарности, а затем сама тянусь к ней, искренне, со всем теплом крепко обнимаю, прижимаясь щекой к ее плечу и тихо приговаривая: – Спасибо! Ты правда лучшая. Куина, как всегда, обнимает в ответ хлопком по плечам, чуть сильнее, чем нужно, а потом, отстраняясь, кладет руки мне на плечи и говорит: – Давай пообещаем друг другу, что теперь правда и только правда, ладно? Не скрывай от меня ничего. Я моргаю несколько раз, чувствуя, как внутри меня что-то сужается, и понимаю, что сейчас будет по-настоящему некрасиво снова соврать, но… правда застревает где-то глубоко, и я просто не могу рассказать все. Только не сейчас. – Ладно, но… – тихо говорю, подбирая слова, которые будут честными, – Я пока что не могу рассказать тебе всего. Придет время, и ты все узнаешь, договорились? Куина цокает языком, закатывает глаза, как будто пытается изобразить легкое раздражение, хотя мы обе знаем, что она уже приняла мой ответ, а потом вдруг прищуривается и добавляет: – Надеюсь, ты не скрываешь от меня свои отношения. Я чувствую, как серце пропускает удар, и уголок рта невольно дергается, выдавая мою нервность, но прежде чем я успеваю что-то сказать, Куина уже взрывается звонким смехом: – Да я пошутила, господи! Договорились. Я неловко улыбаюсь, ощущая одновременно и облегчение, и странную уязвимость, ведь от Куины, как обычно, ничего не скроешь. И все же я благодарна ей за то, что она не копает глубже.  Она желает мне спокойной ночи, машет рукой и уходит, закрывая за собой дверь, и комната погружается в тишину, в которой впервые за весь этот день меня никто не тянет за рукав, не требует объяснений и не задает вопросов. Я стою посреди комнаты и какое-то время просто смотрю на пачку сигарет, лежащую на столе, словно она сама зовет меня. Медленно подхожу, фотографию бережно кладу рядом и осторожно вытаскиваю одну сигарету, затем зажигалку. Приближаюсь к разбитому окну, которое уже невозможно собрать обратно, как будто оно символизирует что-то внутри меня, что тоже раскололось и не складывается, как раньше. Я закуриваю, делаю первую глубокую затяжку и чувствую, как горячий дым расправляет грудь, оставляя легкое жжение в горле. Не хочу смотреть вниз, где продолжается дискотека, поэтому я отводя взгляд в сторону, рассматриваю обветшалые здания, темнеющие подночью, замечаю, как этот город погас вместе с нами, потерял свой прежний блеск, как будто сам устал. И вдруг я замечаю Нираги. Он идет по тропинке, уже за пределами территории отеля, и несет несколько тяжелых, небрежно закинутых на плечо сумок.  Я прищуриваюсь, не сразу веря своим глазам, а потом шепотом, тихо говорю: – Да… неужели?.. Силуэт удаляется, становится все меньше, пока растворяется в ночи, и я стою, вцепившись пальцами в край окна, глядя ему вслед. Мысленно перебираю вопросы один за другим, как будто пытаюсь ухватить то единственное правильное объяснение.  Он покидает Пляж? Его выгнали? Не похоже, что он сбегает… Отпустили? Или он сам решил уйти? Я выдыхаю дым, делая еще одну затяжку, и хмурюсь, потому что внутри все перемешано – то ли облегчение, то ли слабая, едва ощутимая тоска. Наверное, я больше никогда его не увижу. Я смотрю на сигарету в своей руке и вдруг понимаю, что курю из пачки, которую он дал мне раньше… и внутри все сжимается. Паршиво. Я даже сама не понимаю, почему становится так грустно, ведь он же… он все разрушил, сломал то, что я в себе бережно собирала. И все равно горечь и жалость тонкой нитью прорастают под кожей. Я тихо шепчу, обращаясь в пустоту, к тому, кто когда-то был единственный, кому я всегда могла доверить свои самые честные чувства: – Знаешь, Хару, это так странно… – слегка покачиваю головой из стороны в сторону, – Странно, что я понимаю его. Не могу даже осудить его в полной мере. Он не плохой человек… Просто любовь для него такая. Нираги никогда не видел к себе хорошего отношения… Возможно, я тоже пользовалась этим. Я не могла дать ему то, что он хотел. Надеюсь, что он обретет свое счастье. Я не держу злости. Докуриваю сигарету почти до фильтра, бросаю ее вниз, разворачиваюсь, собираясь уже отойти от окна, но в последний момент взгляд цепляется за происходящее во дворе. Какие-то парни толкают Арису, окружив так, что отступать ему некуда, а рядом стоит Усаги, напуганная, словно не знает, куда кинуться, и я понимаю, что сейчас им нужна помощь.  И тогда внутри меня появляется нечто знакомое, абсолютно не обсуждаемое, то самое чувство, которое всегда заставляло меня идти вперед: Слабых нужно защищать. Я почти бегом разворачиваюсь, хватаю кофту со стула, накидываю ее на плечи и вылетаю из комнаты, чувствуя лишь одно: нельзя терять ни секунды. Спускаюсь так быстро, что сама удивляюсь, как не спотыкаюсь на ступеньках. И в груди стучит все громче, точно предупреждая, что я опять ввязываюсь туда, откуда обычно выбираюсь со скрипом. Коридоры тянутся один за другим, но наконец я оказываюсь во внутреннем дворе Пляжа, почему-то еще более гулком сейчас, когда вокруг слишком много людей и слишком мало света. Мой взгляд сразу находит зажатого Арису, и я двигаюсь к нему так, будто давно дала себе слово всегда вмешиваться, даже если это приведет к неприятностям. – Эй! – выкрикиваю, когда подхожу достаточно близко, чтобы они услышали меня сквозь гул музыки и свои собственные пьяные голоса, – Вы чего к нему пристали?! Тот, что стоит ближе всех, оборачивается ко мне, скривив губы так недовольно, словно я испортила ему праздник. – А тебе какое дело? – грубо произносит, – Иди, куда шла. Во мне поднимается раздражение и тревога, и сердце подталкивает меня к тому, что делаю я быстрее, чем успеваю обдумать хоть секунду. Резко хватаю со стойки стакан, даже не глядя на то, что в нем, и со всей злостью выплескиваю содержимое прямо ему в лицо. Парень дергается назад, прикрывая глаза, а я, чувствуя, как внутри все кипит, громко говорю: – Вам заняться больше нечем? Я сейчас Шляпника позову. Этого хватает, чтобы головы вокруг обернулись. Кто-то фыркает, кто-то хмыкает, кто-то машет рукой, будто это все пустяк, но троица передо мной заметно теряет уверенность. – Больная! – выкрикивает кто-то из них. Парень, на которого вылился липкий напиток, протирает глаза, и в его взгляде на секунду появляется настоящая ярость. – Мы просто поболтать с ним хотели. – произносит с напускной интонацией, – А с тобой мы еще увидимся. – Не сомневаюсь. – ядовито бросаю.  Они уходят, не задерживаясь, и только когда их шаги смешиваются с музыкой, я позволяю себе повернуться к Арису. Он смотрит на меня с чем-то вроде тихой благодарности, от которой у меня внутри все смягчается. – Вы как? – спрашиваю, переводя взгляд на Усаги, которая выглядит напряженно, но почти незаметно кивает. – Спасибо… – произносит Арису, тоже кивая.  Он на секунду хмурится, словно что-то взвешивает и пытается сформулировать, а затем говорит тише: – Ты уже не первый раз мне помогаешь. Его тон цепляет меня, но тут же выпрямляюсь, становясь строже, будто пытаюсь оградить себя от лишних эмоций. – Забей. – отвечаю, – Просто… не умею стоять в стороне, когда кто-то в беде. Арису и Усаги смотрят на меня по-разному: он – благодарно, даже чуть растерянно, а она – внимательно, словно оценивает и пытается понять, что именно заставило меня вмешаться. – Вы новенькие. – говорю, чувствуя, как собственный голос смягчается после всплеска эмоций, – Вам лучше особо не светиться, а то… пристают всякие. Идите лучше отдохните. – Спасибо тебе еще раз… – произносит Арису, тут же с облегчением кивая.  Усаги, напротив, чуть прищуривает глаза и негромко говорит: – Ты не обязана следить за порядком. И за нами тоже. Я моргаю несколько раз, пытаясь понять: это благодарность, осторожность или мягкое предупреждение? Но виду не подаю. Просто отмечаю, как Арису смотрит на нее чуть виновато, словно не хотел, чтобы она так остро звучала. Они вместе уходят, возвращаясь в отель, и я делаю глубокий вдох, понимая: Усаги права. Странно это – следить за ее парнем. Пусть дело вовсе и не в романтике. Я поджимаю губы, глушу остатки ненужных мыслей и сама захожу в холл. Подниматься наверх не спешу, ноги сами останавливаются, когда замечаю, как Арису аккуратно прикрывает за Усаги дверь ее комнаты, а сам выходит в коридор.  Его взгляд снова пересекается с моим, и затем он, пройдя мимо, садится на мягкий диван. И то, как он опускается на сиденье, оставляя немного места рядом, читается слишком ясно. Или мне просто хочется это так видеть. Я подхожу и тоже сажусь, оставив между нами немного пространства.  – Не принимай слова Усаги близко к сердцу. – начинает Арису, глядя куда-то вперед, будто ему так проще, – Я благодарен за твою помощь. Я немного улыбаюсь, думаю пару секунд, выбирая слова, и все же решаю рискнуть: – Вообще-то она немного права… – делаю паузу, ловя его взгляд, – Я помогаю тебе, потому что ты напоминаешь мне одного очень близкого человека. – Правда? – вскидывает брови, искренне удивляясь, и оглядывается по сторонам, – Он тоже здесь? Я качаю головой, чувствуя, как внутри поднимается грусть. – К сожалению или к счастью… – мягко произношу, – Его здесь нет. Он давно погиб. Арису тут же сводит брови, словно извиняясь за вопрос, который сам же и задал. – Прости. – говорит, – Не хотел напоминать. И тогда из меня вырывается неловкий, истеричный смешок от того, насколько странно все складывается. – Ты просто не можешь не напоминать его. – тихо говорю, глядя ему прямо в глаза, – Вы, если честно, очень похожи. Арису неловко улыбается, будто не знает, как правильно реагировать, и потому просто поджимает губы, опуская взгляд на секунду. И это смущение почему-то трогает меня, облегчает тяжесть сказанного. Чтобы не оставлять паузу слишком долгой, я добавляю, стараясь смягчить и его реакцию, и собственную: – Все хорошо. Просто поделилась… чтобы у тебя или Усаги не было лишних мыслей. Она наверняка волнуется. Я уже поднимаюсь, решив, что лучше уйти, и натягивая на лицо привычную улыбку, когда Арису вдруг произносит: – А ты… И замолкает, как будто в последний момент понимает, что хотел задать слишком личное. Я останавливаюсь, оборачиваюсь через плечо, и, слегка приподняв брови, спрашиваю: – Что? Он смотрит на меня так, словно боится сказать лишнее, но все равно тихо продолжает, с искренним сомнением в голосе: – Ты как-нибудь расскажешь мне? Мои брови сами собой взлетают вверх, а потом я усмехаюсь, потому что его наивное, неуместное и все же по-своему доброе любопытство обескураживает меня. – Если сможешь избавить меня от кошмаров, – говорю чуть шутливо, но в каждом слове слышится правда, – То непременно расскажу. Арису молчит, и я замечаю в нем попытку понять, что именно я скрываю за этим условием, и почему оно звучит так просто и так невозможно одновременно.