Минор (Чишия х ОЖП | Алиса в пограничье)

Я медленно просыпаюсь, вяло цепляясь за реальность, сразу ощущаю тупую боль в висках, как свидетельство о том, что проспала слишком долго. Морщусь, инстинктивно закрывая глаза – яркий свет режет, солнечные лучи хлещут из открытого окна, наверное, уже разгар дня, и в комнате тепло, даже немного свежо.  Осторожно поворачиваю голову, стараясь не делать резких движений, чтобы боль не усилилась, и взгляд натыкается на Чишию, сидящего в кресле и читающего книгу, удобно развалившись, он лениво переворачивает страницу, даже не замечая меня сначала. Я хмурюсь, потому что голова начинает проясняться, и воспоминания всплывают одно за другим: вчерашний день, вечер, сегодняшняя ночь.  Чишия отрывает взгляд от книги, поворачивает голову ко мне, чуть прищуривается, и я сразу потираю лоб ладонью. Простыни подо мной влажные, наверное, от ночной лихорадки, но кошмары с Хару меня сегодня не посещали.  – Крепко спала. – наконец говорит.  – Мне намного лучше. – тихо хриплю, чувствуя, как голос все еще не до конца вернулся.  – Не пей ничего алкогольного в ближайшие дни. – говорит так, будто выдает медицинскую рекомендацию, а не совет.  Я чуть морщусь, прикрывая глаза рукой от солнца, и думаю, что вообще теперь не притронусь к алкоголю. Медленно сажусь, поправляя подушку за спиной, и спрашиваю, стараясь, чтобы голос звучал ровно:  – Нираги… узнал про Дайки?  Чишия равнодушно пожимает плечами, даже взгляд не меняется, все такой же спокойный.  – У меня нет новостного канала Пляжа.  Я тихо фыркаю, наблюдая, как он вновь опускает взгляд в книгу, и спрашиваю:  – Ты все это время был здесь?  Он недолго молчит, словно решает, стоит ли вообще говорить, а потом все-таки бросает в сторону:  – Выходил покормить Юки.  Я удивленно вскидываю брови, потому что совсем не ожидала, и переспрашиваю чуть громче:  – Ты покормил ее?  Чишия не отвечает, но и не нужно – по лицу понятно, что это не шутка, и я тихо улыбаюсь, ощущая, как внутри становится тепло, потому что он не забыл.  – Спасибо… – шепчу.  Он коротко кивает, а я медленно поднимаюсь с кровати, чувствуя, как тело все еще немного ватное, но уже поддается движению.  – Мне нужно разобраться во всем. – тихо говорю, – Я поищу Дайки, если он… еще жив.  Слова выходят мягко, но внутри все натянуто, как струна, я не знаю, чего хочу больше: получить ответ или дать ему пощечину, может быть, и то и другое. Чишия снова смотрит на меня, задерживая взгляд, как будто оценивает, насколько далеко я готова зайти, и, выгибая бровь, с насмешкой спрашивает:  – Думаешь, он скажет тебе правду?  Я замираю на секунду, скользя взглядом по его спокойному лицу, словно всегда видящему на два шага вперед, и только потом твердо отвечаю:  – У него не будет выбора.  Он одобрительно хмыкает и проводит по мне взглядом с головы до ног, как наблюдатель, фиксируя мое состояние, уровень решимости, степень ясности в глазах.  – Расскажешь потом. – произносит, не на миг не меняя выражения.  Я прищуриваюсь, издавая смешок, потому что в его словах есть что-то странно домашнее, словно мы с ним давние друзья, хотя толком-то и не знаем друг друга.  – Договорились. – чуть улыбаюсь, не сдерживаясь.  И выхожу из комнаты, но прежде чем идти куда-то дальше, сворачиваю за угол, в свою, потому что нужно проверить Юки. Я приоткрываю дверь и замечаю ее у порога – сидит, смотрит на меня, будто все утро ждала, принюхивается, узнает, и тут же начинает радостно скулить, по-собачьи искренне, и я не могу не улыбнуться.  Присаживаюсь на корточки, осторожно протягиваю к ней руку, поглаживая за ушком, по спинке – ее шерсть такая мягкая, чуть теплая от сна.  – Ты ждала меня, малышка? – шепчу.  Поднимаю ее на руки, прижимаю к себе, и, чувствуя, как она тычется носом мне в подбородок, тихо говорю:  – Извини, я не смогла вчера вернуться. Как твоя лапка?  Укладываю ее на кровать, она тут же начинает вилять хвостиком, крутится, а потом вытягивается в длину и засыпает прямо при мне, без капли тревоги. Я выдыхаю, слабо улыбаясь и наблюдая за этим маленьким, белым комочком, таким уязвимым и при этом удивительно сильным, и тихо провожу рукой по шерстке, просто, чтобы почувствовать, что она рядом.  Бросаю взгляд на мисочку – воды достаточно, в консерве еще осталось мясо, и мне становится чуть легче. Подхожу к креслу, снимаю старое полотенце, оно уже подсохло, а потом кладу свежее, чистое, и осторожно переношу щенка туда, чтобы она случайно не упала с кровати, пока меня не будет. Юки не просыпается, только чуть дергает лапкой во сне.  Старое полотенце я беру с собой, бросаю последний взгляд в сторону – все на месте, все в порядке – и выхожу из комнаты, закрывая дверь почти бесшумно. Спускаюсь на первый этаж, заношу полотенце в прачечную, а затем направляюсь во внутренний двор, потому что если Дайки еще жив, то он обязательно будет там.  Выхожу на улицу, и здесь, как всегда, все гремит, играет музыка, люди танцуют и смеются – внутри все болезненно скручивается от этого контраста, потому что для меня ночь не закончилась, она все еще тянется. Я медленно обвожу взглядом пространство и цепляюсь глазами за барную стойку, замечая знакомую спину – он здесь, сидит, как ни в чем не бывало, как будто не травил меня и не отдал в лапы боевиков.  Я прищуриваюсь, притормаживая, и не верю в то, что вижу: Дайки чуть склоняется вперед, с какой-то банковской картой в руке, а потом без стеснения зажимает ноздрю и шумно втягивает белый порошок, прямо на чертовой барной стойке. Я застываю, сжимая зубы, в грудной клетке резко проступает боль, и все становится ясно без слов.  Это был он. Дайки всегда был таким.  Он умеет быть милым и улыбчивым, умеет рассказывать забавные истории, и, как оказалось, подсыпать девушке в стакан гадость, а потом делать вид, что его это не касается. Я срываюсь с места, иду слишком быстро, и в голове все пульсирует от злости, подхожу вплотную, резко дергаю его за плечо. Дайки вяло оборачивается, но как только видит меня, дергается, и в его лице появляется что-то узнаваемое: страх, потому что он не ожидал меня увидеть, не верил, что я выживу.  Рука сама взлетает вверх – звонкая пощечина раздается громче музыки, отзывается вибрацией в пальцах, и на его щеке проступает красный след, как метка.  – Ты что вытворяешь?! – выкрикиваю, голос срывается, потому что я, черт возьми, ему поверила.  – Хина, ты чего… ты чего тут делаешь? – быстро тараторит.  Я тяжело дышу, и неважно, что вокруг на нас уже обращают внимание, заинтересованно оборачиваются, наблюдая за происходящим.  – Действительно, я ведь вообще не должна была выжить. – говорю уже тише, но все еще твердо, – Удивлен, да?   – Ты… ты о чем? – дергается, пытаясь выдать невинность, – Я ничего…  – Ты знаешь, о чем я. – перебиваю, голос звучит зловеще даже для самой себя, – Не притворяйся.  Он сжимается, и я вижу, как он снова становится трусливым и слабым – вся его уверенность, весь фальшивый шарм растворяются в один миг. Дайки резко встает, явно собираясь сорваться с места и просто убежать, словно этого достаточно, чтобы избавиться от вины, но я двигаюсь быстрее – перехватываю его руку, разворачиваю и заламываю за спину, вжимая в холодную, отполированную поверхность барной стойки. Он сразу начинает извиваться, кряхтеть и шипеть.  – Отпусти… отпусти! Помогите!.. Но я только сильнее прижимаю его, чувствуя, как он дергается под мной, пытаясь выскользнуть.  – Заткнись. – ровно говорю, – Или я сломаю тебе руку.  – Воу… – раздается голос сзади.  Я оборачиваюсь и вижу Нираги, он медленно приближается, впиваясь взглядом в Дайки, и я машинально отпускаю его, будто передаю в чужие руки. Дайки, чуть запыхавшись, торопливо выпрямляется, поправляет кофту, пытаясь сохранить остатки достоинства, но это выглядит жалко, потому что в глазах Нираги нет и намека на пощаду.  – Это был он? – спокойно спрашивает Нираги, даже слишком спокойно.  Я отвожу взгляд, едва заметно кивая, поджимаю губы, и в животе снова тяжело, как от удара, и Нираги уже не нужен ответ, он резко хватает Дайки за плечо, сжимая его с такой силой, что тот вздрагивает, и начинает тащить вперед, распихивая толпу, пока Дайки сипло выговаривает:  – Не надо… вы чего… я не виноват!.. Я медленно следую за ними, и мне все еще не верится, что это действительно происходит, но ноги сами несут вперед. Остальные шепчутся, поворачивают головы, но никто не вмешивается.  Мы входим в отель, проходим коридор, и я оказываюсь в помещении, которое вижу впервые – слишком яркий свет, холодные стены, пахнет антисептиком, это лаборатория. Здесь уже стоит Анн, которая тут же скрещивает руки на груди, с подозрением глядя на происходящее.  Нираги грубо отшвыривает Дайки к стулу, тот спотыкается, шумно и неуклюже падает, жалобно ойкая и глядя на нас снизу вверх, как будто надеется, что все это какая-то ошибка.  – Что ты здесь устроил? – спрашивает Анн, хмуро глядя на Нираги.  – Этот ублюдок вчера подсыпал Хине наркоту. – злостно бросает, поворачиваясь к ней, – Я лично видел, что с ней было. Она чуть не откинулась.  Анн округляет глаза, переводит взгляд на меня, и в ее лице читается ожидание – она ждет подтверждения.  – Это правда. – хрипловато, но уверенно говорю, – Меня забрали боевики. Нираги вовремя успел…  Нираги резко толкает Дайки в грудь, усаживая его на стул, и тот уже не сопротивляется, выглядит так, словно ноги сами больше не держат, тело сдается, но внутри все еще пульсирует какое-то беспокойство.  – Попробуешь сбежать, сдохнешь в муках. – резко бросает Нираги, как будто его терпение висит на последней нитке, – Рассказывай.  Дайки судорожно моргает несколько раз, словно только сейчас осознает, что на него смотрят три пары глаз, и ни в одной из них нет сочувствия. Он шарит взглядом по нашим лицам и молчит несколько долгих, тягучих секунд, потом резко опускает голову, и вдруг начинает надрывно смеяться, захлебываясь, будто смех его душит, как спазм. Я хмурюсь, поджимая губы, все внутри сжимается неприятным узлом, потому что это не весело, это химия, и мне это чертовски не нравится.  – Что это с ним? – сухо спрашивает Анн, сощурившись.  – Он нанюхался. – отвечаю сквозь зубы, не скрывая отвращения.  Нираги вскидывает брови, словно это его развлекает, обходит стул и резко сжимает Дайки лицо за щеки, заставляя того посмотреть на него, глаза в глаза.  – Тогда будет еще веселее. – говорит с кривой ухмылкой и грубо отталкивает его лицо в бок.  Дайки откидывается назад, сцепив пальцы на животе, будто ему и впрямь хорошо, а я делаю шаг ближе и ровно, но с жесткостью произношу:  – Отвечай, зачем это сделал. Я же спасла тебя. Ты же говорил, что мой должник.  Дайки смотрит на меня сквозь полуприкрытые веки, а потом вдруг начинает кривить губы, передразнивая, будто мои слова для него теперь комедия.  – Ты такая забавная, когда злишься. – тянет, с какой-то ленивой насмешкой.  Я выгибаю бровь, не веря в этот абсурд, но не успеваю ничего сказать, как Нираги уже замахивается и резко бьет Дайки по щеке, а тот дергается от удара.  – Это она еще не разозлилась, идиот. – выпаливает Нираги.  Я перевожу взгляд на него, немного теряя эмоциональный контроль, потому что то, как он защищает меня – удивительно. На секунду встречаюсь взглядом с Анн, она все еще стоит чуть в стороне, руки сложены на груди, губы плотно сжаты, взгляд серьезный и сосредоточенный, не вмешивается, но все считывает.  И вот тогда Дайки вдруг устало выдыхает, словно ему надоело быть героем драмы, и он решил перейти к финальному акту.  – Ладно, ладно… Расскажу я все.  Я скрещиваю руки на груди, сердце стучит слишком громко, отдается тревогой в животе, но снаружи я спокойна, внимательно смотрю на него.  – На самом деле… я соврал. – ухмыляется, проводя языком по губам, – Я никогда не торговал рыбой. Вы… такие наивные.  Я прищуриваюсь, не двигаясь, и в голове тут же проносится сцена: тот взгляд Чишии на вечеринке, как он смотрел на Дайки, с долей недоверия, как будто видел то, что не заметила я, он наверняка догадался, что тот врал.  Дайки продолжает смеяться, запрокидывая голову словно то, что он говорит, действительно смешно, и с нарочито гордой интонацией выдает:  – Я наркодилер. Прикольно, правда?  – Нет. – отвечаю, чувствуя, как скулы сводит от напряжения, – Это совсем не прикольно, Дайки.  Он тут же корчит обиженное лицо, гримасничает, как будто вчера на кону не стояла моя жизнь.  – Жаль. Я ожидал реакции поинтереснее. – фыркает, потом вдруг делает вид, что становится серьезнее, – Ну, так вот… боевики заметили, что я общаюсь с тобой, а у вас там какие-то мутки… ну, с этим… как его?.. С Агуни. И они заставили меня подсыпать тебе этот ГОМК, чтобы затащить куда-то. Выбора у меня-то не было, поймите, ребятки.  Я сжимаю зубы, прикрывая глаза от сдерживания слишком громкого взрыва внутри, слышу, как Анн говорит, с холодной иронией:  – Ну, а ты такой белый и пушистый.  – Да я правда не при чем! – тут же вскидывает руки Дайки, – Что мне надо было делать? Они бы реально меня убили!  – Сказать. – выдыхаю, – Надо было просто рассказать мне, и мы бы придумали что-то. Но ты поступил, как последняя крыса.  Он опускает взгляд, словно ему стыдно, но уже в следующую секунду поднимает глаза и лениво отвечает, с каким-то мерзким равнодушием в голосе:  – Давайте не будем горячиться. С тобой же все нормально. Ничего страшного не произошло. Я-то знаю дозу.  Я не верю своим ушам, смотрю на него, вскидываю брови в недоумении и бессилии, потому что это безразличие пугает. Нираги чуть наклоняет голову, усмехаясь не по-доброму, затем поворачивается ко мне и неожиданно мягко говорит:  – Дальше я сам. Тебе не нужно это видеть.  Я смотрю на него, и внутри возникает гул того, что больше не вернуть, несколько секунд мы молча рассматриваем друг друга, его голос звучал спокойно, но я знаю, что за этим – нечто куда более темное. Сглатываю, перевожу взгляд на Дайки, и не узнаю в нем человека, с которым смеялась все эти четыре дня. Он мог меня убить, просто потому что не считал это чем-то важным.  Я чувствую, как дыхание сбивается, сердце в грудной клетке бьется слишком шумно, и когда я в который раз бросаю взгляд на Нираги, спрашивая саму себя, что делать, Анн вдруг хлопает меня по плечу, выдергивая из этого полубреда.  – Пойдем. – говорит тихо, без нажима.  Я резко разворачиваюсь, почти на автомате, и выхожу с ней в коридор, оставляя позади лабораторию, запах страха и гнили, и только в пустом проходе, останавливаюсь, прислоняясь спиной к холодной стене, и зажмуриваюсь, словно это поможет остановить шум в голове.  За стенкой раздаются глухие крики Дайки, они разлетаются по коридору, а я, сжавшись, прислушиваюсь, хотя больше всего на свете не хочу этого услышать. Анн стоит рядом, невозмутимая и строгая, но все же с каким-то теплом в голосе говорит:  – Не думай об этом. Он заслужил.  Я открываю глаза, поворачиваю голову к ней, всматриваясь в спокойное, холодное лицо, в сдержанную силу, которую она прячет в жестах и ровной интонации, и все же чувствую: она пытается меня поддержать.  – Ты была права… – тихо выдыхаю, сдержанно, но с горечью, – Дайки действительно был неискренним.  Анн, не торопясь, кивает, будто это просто еще одно подтверждение знакомой закономерности, и с какой-то усталой ясностью говорит:  – Ты просто привыкла видеть в людях хорошее, а я… наоборот. Главное, что все обошлось.  Я ненадолго опускаю взгляд, вспоминая, как расплывался свет в комнате, как дрожали пальцы, как в какой-то момент мне показалось, что я не проснусь.  – Благодаря Чишии… – говорю, – Он сидел со мной всю ночь.  Анн слегка поднимает брови, смотрит на меня без комментариев, словно ей нужно обдумать, что именно за этим стоит, затем прищуривается, будто делает внутренний вывод, и все-таки произносит:  – Нетипично для него.  Я чуть пожимаю плечами, сглатывая, отвожу взгляд к полу, к пустоте коридора, в которой нет ничего, кроме тишины и света.  – Наверное… – говорю, почти шепотом, – Но он же все-таки врач…  Анн кивает, словно соглашается скорее формально, но ее глаза вдруг темнеют, и в лице появляется какая-то тревожная мысль.  – И Нираги… – произносит после короткой паузы, немного нахмурившись, – С каких пор вы дружите?  Я резко поднимаю взгляд, потому что сама еще не успела об этом толком подумать, втягиваю воздух, на мгновение теряясь, а потом все же говорю, и в голосе чувствуется замешательство:  – Мы… Да нет, он просто… пообещал меня защищать. – замолкаю, подбирая слова, – Не знаю, он вроде… хороший.  Анн смотрит на меня, и в ее лице появляется легкая тень иронии, которую она, однако, не озвучивает, только произносит:  – Удивительно. Видимо, ты его чем-то зацепила. Я такого еще не видела.  Я закусываю внутреннюю сторону щеки, почти машинально, отвожу взгляд, скользя глазами по стенам, по светлой полосе, падающей от окна, и вдруг, совершенно внезапно, чувствую голод, и это становится поводом, чтобы соскользнуть с темы.  – Я скоро пойду в столовую. – говорю нарочито спокойно, – Не хочешь со мной?  – Мне нужно еще поработать, – мягко произносит, чуть качая головой, – Так что в другой раз.  Я только киваю, и в ту же секунду открывается дверь лаборатории, в коридор выходит растрепанный Нираги, он тяжело дышит, будто выдохся, и в нем что-то все еще никак не успокоится. Я поднимаю на него взгляд, но ничего не спрашиваю, и Анн, прежде чем снова приступить к своим делам, коротко мне бросает:  – Береги себя, Хина.  Она исчезает за дверью лаборатории, и я остаюсь с Нираги наедине, в этом слишком светлом коридоре. Он делает пару медленных шагов ко мне, словно только сейчас отпускает накопленное напряжение, выдыхает через нос, смотрит не в глаза, а чуть ниже, как будто ищет слова, которые не звучали бы грубо, и, наконец, тихо спрашивает:  – Ты вообще как?  – Нормально. – тут же отвечаю, – Спасибо за то, что… забрал из той комнаты.  Он кивает так, словно это благодарность, которую ему сложно принять, и между нами снова на несколько секунд растягивается молчание. Нираги опускает взгляд в пол, скользит носком ботинка по плитке, как будто возвращается мысленно туда, где дышал злостью, и почти неуверенно произносит:  – Ты… не дуйся из-за вчерашнего. Я это… ну, ты поняла… злой был.  Я непроизвольно чуть улыбаюсь, без горечи и обиды, просто принимая его странную, резкую форму извинения.  – Все хорошо, Нираги. – говорю, слегка пожимая плечами, – Я не обижаюсь.  Он смотрит на меня мельком, почти осторожно, и уголок его рта тоже чуть приподнимается, так, словно он не привык к тому, что его кто-то понимает, не держит зла.  – Может, тебе что-то нужно? – спрашивает через мгновение, и его голос звучит даже заботливо, – Мы с пацанами вечером в магаз поедем. Тебе че-нибудь взять?  Я замираю на пару секунд, позволяя себе задуматься, скользя мыслями по нуждам, которые можно озвучить, и все же говорю:  – Пачку сигарет, пожалуйста… А лучше две. – затем криво улыбаюсь, вспоминая, – И зажигалку, а то моя утонула. – делаю паузу, колеблюсь, – И еще… Только не задавай вопросов. Можешь взять… пеленки?  Он тут же хмурится, вскидывает брови, а в голосе появляется знакомая, провоцирующая насмешка:  – Пеленки? Ты там че, младенца в комнате прячешь?  – Попросила же, без вопросов. – сдержанно выдыхаю, закатывая глаза, – Пожалуйста, Нираги. Это важно.  Он смотрит на меня чуть дольше, чем нужно, будто все же хочет понять, но отводит взгляд, отмахиваясь, и бросает:  – Ладно, возьму. Только не найди себе проблем на задницу, пока меня не будет.  Я цокаю, закатывая глаза почти театрально, не скрывая легкого раздражения, и уже разворачиваюсь, но он вдруг добавляет, мягче и тише, не так, как обычно:  – Просто не тусуйся ни с кем подозрительным.  Я издаю смешок и отвечаю, оборачиваясь через плечо:  – Так уж и быть.  Нираги уходит, скрываясь за поворотом, а я остаюсь одна, делаю глубокий вдох и наконец иду туда, где пахнет едой, кофе и чем-то простым. Захожу в столовую, где, как обычно, полно людей, беру поднос, касаясь холодного металла ладонями, и, скользя взглядом по залу, почти сразу замечаю Куину – она сидит за тем же дальним столом, рядом с Чишией, и между ними лежат какие-то блокноты, может быть, с заметками, а может, просто для отвода глаз.  Куина замечает меня в ту же секунду, поднимает голову, вскидывает брови, быстро встает и сразу направляется ко мне, ловко лавируя между стульев, и, когда подходит вплотную, наклоняется немного ближе и говорит полушепотом, но с явным сочувствием:  – Хина, ты как? Чишия мне все рассказал…  Я цокаю, не сдерживая легкую усмешку, качаю головой и, прикусив губу, с притворной обидой отвечаю:  – Он такая сплетница.  Куина легко смеется, даже немного устало, словно за последние сутки ей тоже пришлось переварить немало, хлопает меня ладонью по плечу, и мы вместе идем к витрине. Я по привычке, даже не задумываясь, тянусь к тому самому печенью, которое посоветовал мне Чишия, оно не приторное, не сухое, почти идеальное, и набираю себе рамэн, выбирая самый простой вариант, с бульоном, который пахнет чем-то знакомым, будто детством, которого внутри все меньше.  – А что с Дайки? Ты нашла его? – слишком быстро говорит Куина, не замолкая, – Поверить не могу, что он так поступил! Он же был таким… веселым.  – Я сейчас все расскажу, просто потерпи. – отвечаю, не глядя на нее, – Чишия же тоже хочет послушать.  Куина хмыкает, вскидывая брови, улыбается шире обычного, вдруг склоняется к моему уху и шепчет:  – Он сказал, что ты спала в его комнате… Это так романтично.  Я моргаю пару раз, не сразу понимая, о чем она, поворачиваю голову, встречаюсь с ее взглядом и, выгибая бровь, честно произношу:  – Вообще-то, я думала, что умру.  Она мгновенно сбрасывает с лица игривость, виновато морщится и быстро бросает:  – Ну да… извини. Просто… это так мило, что Чишия сидел с тобой всю ночь.  Я чувствую, как щеки моментально краснеют, словно кожа вспоминает его руки, которые осторожно держали меня, и голос, который почему-то успокаивал, и все это вспыхивает внутри как-то внезапно. Но я просто делаю вид, что ничего не слышала, и мы вместе направляемся к столу, где все еще сидит Чишия – он не поднимает голову, но, я уверена, замечает нас еще до того, как мы подходим. Куина, будто нарочно, опускается напротив, делая вид, что ей так удобнее, и тогда я сажусь рядом с Чишией, замечая, что тех блокнотов, которые тут лежали, теперь уже нет.  Куина упирается локтями в стол, смотрит на меня с нетерпением и, почти командным тоном, говорит:  – Ну, теперь рассказывай.  Я глубоко выдыхаю, откидываюсь на спинку стула и, прежде чем начать, открываю пачку с печеньем, потом без спешки говорю, будто раскладываю пазл из чужой лжи и своей злости, начиная с того момента, когда увидела Дайки во дворе, и заканчивая тем, как за мной захлопнулась дверь лаборатории, где остались его крики.  Куина смотрит на меня с таким неподдельным недоумением, словно все, что я рассказала, не укладывается у нее в голове, как будто она до последнего держалась за какую-то версию реальности, в которой Дайки – просто шутник и весельчак, а не предатель, и с отчаянием в голосе произносит: – Он просто сволочь. Как так можно было?.. Господи… Это же я привела его на Пляж.  Я вижу, как тень вины касается ее лица, и, сдерживая собственную усталость, мягко отвечаю:  – Ты не знала, какой он. – замолкаю, вспоминая слова Анн, и мой голос становится тише, – Ты тоже привыкла видеть в людях хорошее… Это не твоя вина.  И в этот момент, словно реагируя на мои слова, Чишия слегка поворачивает голову, и я ловлю этот быстрый взгляд краем глаза, в котором наблюдение, будто он в очередной раз что-то там себе подтвердил. Затем он, все так же спокойно, говорит, как вывод из всего услышанного:  – Здесь нельзя быть наивным.  Я киваю, потому что это правда, пусть и горькая, но, возможно, единственная, на которую действительно можно опереться в этом месте. Но в то же время, где-то внутри возникает мысль, что я и не наивная вовсе – просто есть люди, которые умеют прятать свое настоящее лицо до последнего, и ничто не выдает их, пока не становится слишком поздно.  Куина, словно улавливая тяжесть, нависшую над нами, резко меняет выражение лица, потирает ладони, и с озорной, хитрой улыбкой произносит: – Так, нужно отвлечься от всего дерьма, что с нами приключилось. Пойдемте, я вам кое-что покажу.  Мы с Чишией синхронно поворачиваемся друг к другу, переглядываясь, и между нами происходит молчаливое напряжение, как будто мы оба пытаемся угадать, что на этот раз придумала Куина. Я доедаю последнюю ложку рамэна, чувствуя, как горячий бульон мягко оседает в животе, немного выравнивая дыхание. – Давайте, вам понравится. – бросает через плечо Куина, поднимаясь из-за стола.  Мы тоже встаем, и в тот момент, когда я только делаю первый шаг, Чишия неожиданно склоняется ко мне ближе, и негромко, почти касаясь своим голосом моего уха, произносит с юмором: – Каждый раз, когда она так говорит, все выходит наоборот.  Я тихо смеюсь, не сдерживаясь, потому что это неожиданно забавно, и он чертовски честен. Мы поднимаемся на третий этаж, шагаем по пустому коридору, Куина идет уверенно, почти вприпрыжку, и мне вдруг становится тепло от ее энергии. Она останавливается у одной из дверей, поворачивает ручку и распахивает ее, приглашая нас внутрь.  Я захожу первой, и сразу цепляюсь взглядом за стол, на котором стоит довольно большая картонная коробка, она выглядит немного потрепанной, словно ее несли по лестнице и пару раз уронили, но в ней точно что-то лежит. Куина закрывает дверь, обходит нас, затем оборачивается и, вся сияя, говорит:  – Пока у вас там была борьба за жизнь, я кое-где порылась и кое-что нашла.  Она подходит к коробке, и я чувствую, как внутри меня появляется ожидание, как будто мы на секунду стали не игроками, а просто друзьями, которым интересно, что же она притащила. Куина театрально, с прищуром и заговорщицкой улыбкой, открывает коробку и вытаскивает оттуда Монополию – совершенно целую, с немного вытертыми уголками, словно ее кто-то хранил с детства, и вдруг случайно забыл здесь, в этом мире, который совсем не про настольные игры. Я вскидываю брови, не сдерживая улыбку, потому что в этом есть что-то неожиданно уютное.  – Бессмысленно. – лениво говорит Чишия, не двигаясь с места, – Я все равно вас выиграю.  Куина беззаботно и легко смеется в голос, так, будто этот день действительно может быть просто обычным днем, и говорит:  – Вот и посмотрим.  Я прищуриваюсь, чуть привстаю на носочки, чтобы заглянуть внутрь коробки издалека, где помимо основного набора что-то еще поблескивает.  – А что еще там есть? – спрашиваю, не скрывая любопытства.  – Поиграем, и покажу. – улыбается Куина, уже плюхаясь на кровать, и бросает взгляд на Чишию, с вызовом, – Давай, покажи, на что способен.  – Запросто. – отвечает, выгибая бровь.  Мы усаживаемся рядом, и у меня в груди сразу становится теплее от самого факта, что кто-то еще рядом, кто-то свой, и мы не обязаны быть сильными или выносливыми. Куина забирает себе банк, быстро и ловко раздает купюры, и мы выбираем себе фигурки – я беру корабль, Чишия выбирает себе ту, что похожа на шляпу, а Куина хватает башмачок. Кубики катятся по доске, и начинается игра – со смехом, спорами, случайными обидами и азартом. В какой-то момент Куина злится почти по-настоящему, когда снова и снова попадает на клетку с компанией Чишии, она хмурится, когда вручает ему последнюю сотню, но уже спустя пару минут восклицает, с торжествующим лицом:  – Ха! Ты отправляешься в тюрьму, Чишия. Так тебе и надо!  Я тихо смеюсь, а Чишия бросает короткий взгляд на Куину и, с той же невозмутимостью, отвечает:  – Пока я буду сидеть в тюрьме, ты продолжишь платить мне ренту.  Куина кривится, будто укусила лимон, и откидывается назад, громко возмущаясь, а я тем временем выкупаю очередное здание, сама не замечая, как в моей стопке оказывается больше денег, чем у обоих вместе взятых.  – Блин, – говорит Куина, наконец замечая, – Ты нас обыгрываешь, Хина.  Я пожимаю плечами, сдержанно улыбаясь, словно это и правда пустяк, и бросаю взгляд на Чишию – он уже внимательно смотрит на меня, прищурившись, изучает с долей подозрения.  – Ты что, банк ограбила? – спрашивает, склонив голову чуть набок, – Когда успела?  – Ничего подобного! – слегка толкаю его локтем в бок, смеясь, – Я порядочный гражданин.  – Так я тебе и поверил. – бросает в ответ, с почти незаметной улыбкой. Куина на секунду замолкает, и когда я краем глаза смотрю на нее, вижу, как она глядит на нас, с каким-то тихим умилением, как будто ей на мгновение захотелось сохранить эту картинку у себя внутри.  Мы продолжаем игру, то смеясь, то споря, кидая кубики, проклиная карточки «Шанс», а потом, уже ближе к концу, Чишия окончательно сдается, когда я выкупаю последнюю улицу. Я выигрываю впервые не в выживании, а просто в настольной игре, и это… приятно.  Куина поднимается с кровати, стряхивая с себя одеяло, словно у нее в голове уже выстроился новый план, который должен нас на время вытащить из всех бед Пограничья, и весело говорит:  – Ладно, у меня для вас еще кое-что есть.  Она снова наклоняется к картонной коробке, и, порывшись там, через пару секунд вынимает на свет старенький, но удивительно аккуратный фотоаппарат, который сразу печатает снимки, и у него даже целый ремешок. Я вскидываю брови, невольно потянувшись взглядом к аппарату, и спрашиваю с искренним удивлением:  – Рабочий? Где ты его откопала?  Куина, ни на секунду не переставая улыбаться, отвечает с торжеством в голосе:  – Тут еще не села батарейка, представляешь?  Она включает камеру, и та, к моему удивлению, действительно оживает: небольшой экран загорается, объектив выдвигается, и Куина тут же наводит его на нас с Чишией, приговаривая в своем беззаботном, но теплом стиле:  – Ну-ка, улыбнитесь.  Я автоматически улыбаюсь, но по-настоящему, и слегка прижимаюсь плечом к Чишии, просто чтобы поместиться в кадр, а Куина делает щелчок. Фотоаппарат жужжит, и через секунду выплевывает напечатанную фотографию, та появляется изнутри, еще теплая, с едва проступающими силуэтами. Куина берет ее, внимательно рассматривая.  – Вы такие красивые… – говорит уже тише, но с искренним восторгом.  Я мягко смеюсь, бросая взгляд на Чишию, он почти не двигается, но я все же вижу, как его губы чуть приподнимаются в совсем тонкой улыбке, и он отворачивается к стене, будто там есть что-то интересное, а мне вдруг становится ясно, что он сейчас настоящий.  Куина вдруг хватает фотоаппарат обеими руками, сжимая его с каким-то почти детским азартом, и говорит:  – Блин, нам нужен красивый пейзаж. Пойдемте на крышу.  Чишия тяжело выдыхает, и в этом столько обреченного спокойствия, что мне становится смешно, но он все же неторопливо поднимается. Мы идем по коридору, поднимаемся по лестнице, и Куина ловко открывает люк, а затем мы вылезаем на крышу. Здесь чуть ветрено, и я только сейчас замечаю, что солнце уже почти заходит, небо становится мягким, с вкраплениями персикового и фиолетового, и я вдруг понимаю, что проспала действительно полдня, поэтому неудивительно, что уже вечер.  Аккуратно подхожу к краю крыши, смотрю вниз, и там, у главного входа, я вижу, как Нираги с парнями садится в машину, хлопая дверью, и понимаю, что он, как и пообещал, едет в магазин. Куина сжимает фотоаппарат, поднимает его на уровень груди и говорит с командным тоном, в котором все еще звучит что-то очень доброе:  – Так, встаньте-ка поближе.  Мы с Чишией переглядываемся, и я вижу, как он слегка выгибает бровь, словно не в силах поверить в такую настойчивость Куины, я издаю тихий смешок, опуская глаза, и все же делаю шаг ближе, становясь рядом с ним и чувствуя, как ветер шевелит мои волосы.  – Вот так, только поправь волосы, Хина. – говорит Куина, щелкая пальцами, как фотограф с опытом.  Я поднимаю руку, приглаживаю выбившуюся прядь за ухо, и уже готова, но тут она добавляет:  – Чишия, хоть приобними ее. Что вы как не родные?  Я чувствую, как к щекам приливает кровь, но все же не отвожу взгляда, просто стою, наблюдая за тем, что он сделает. Чишия на долю секунды бросает взгляд на Куину, будто хочет возразить этим немое «серьезно?», но все-таки с выдохом осторожно кладет ладонь мне на плечо, почти невесомо, словно боится, что любое прикосновение может что-то испортить, хотя в его жесте нет ни капли неуверенности, просто уважительное присутствие.  Куина улыбается шире, довольно кивая, и приговаривает с каким-то победным весельем:  – Вот теперь другое дело. – и щелкает нас фотоаппаратом.  Камера снова издает мягкий жужжащий звук, и Куина ловит новую фотографию пальцами, глядит пару секунд и, ничего не говоря, аккуратно прячет ее в задний карман своих джинсов, как будто на память. Чишия убирает руку, и я ощущаю, как на плече еще остается тепло от его ладони, а затем поворачиваюсь обратно к закату, позволяя себе просто полюбоваться видом.  Я стою так какое-то время, дыша и ни о чем не думая, пока вдруг за спиной не слышу короткий щелчок, оборачиваюсь, слегка приподняв брови, и вижу, как Куина, хитро прищурившись, держит фотоаппарат перед собой и, явно довольная, говорит:  – Очень мило получилось.  – Покажи. – прошу, подойдя ближе.  Она без лишних слов протягивает мне только что напечатанный снимок – на нем я стою спиной, смотрю в закат, волосы чуть растрепанны ветром, а Чишия стоит позади и смотрит на меня, с тем спокойным выражением лица и руками в карманах. Я улыбаюсь, глядя на эту фотографию, почти с нежностью, потому что не знала, что кто-то может так просто запечатлеть то, что обычно ускользает.  – И правда мило. – мягко шепчу.  Когда поднимаю голову, Куина уже отходит к люку, при этом демонстративно громко говорит:  – Ну, ладно, я пойду… А вы пообщайтесь пока.  Я прищуриваюсь, сдерживая смешок и наблюдая, как она уходит – у нее на лице широкая, беззастенчивая улыбка, в которой читается все: и насмешка, и забота, и какое-то странное удовольствие от происходящего. Она спускается вниз, закрывая за собой люк, и на крыше воцаряется тишина.  Я прячу фотографию в карман шорт и стою несколько секунд, просто глядя на Чишию, уже сидящего у края крыши, он кажется таким чужим миру и одновременно частью этой картины, словно всегда должен был быть здесь. Потом все же аккуратно подхожу ближе, медленно опускаюсь рядом, чтоб не спугнуть тишину. Он чуть поворачивает голову в мою сторону и хмыкает едва слышно. – Ты не куришь в последние дни. – говорит, – Не нашла новую зажигалку или все-таки бросила?  Я вскидываю брови, невольно улыбаясь от того, как он это говорит: спокойно, как будто ни к чему не обязывает, но при этом почти ласково, хоть и по-своему.  – А ты заметил. – отвечаю, чуть насмешливо.  – Я часто замечаю мелкие детали. – бросает, не глядя на меня и слегка усмехаясь.  Я улыбаюсь, чуть склонив голову набок, и, прищурившись, тихо говорю:  – Я и не сомневалась.  И это больше, чем просто фраза, это своего рода признание в том, что я начала понимать, как он смотрит, как замечает, как видит глубже, чем кажется со стороны. Затем все же делаю вдох и произношу, с каким-то незаметным нажимом, словно проверяю его реакцию:  – Я не бросила. Просто… сигареты закончились. Мы с Нираги скурили последние.  Чишия выдыхает с легкой усмешкой, но я сразу чувствую, что она ненастоящая, не похожа на искреннее веселье, и в этой тонкой фальши что-то настораживает, как будто его что-то кольнуло, но он это тщательно прячет.  – С Нираги… Интересно. – тихо говорит, словно пробует вкус этих слов, а затем оставляет недоговоренными.  Я замечаю, что ему это будто не нравится, потому что в том, как он говорит, как чуть медлит с ответом, как отводит взгляд, есть какая-то сдержанная осторожность, и я не могу не спросить:  – Тебе он не нравится? – без подтекста, но с искренним интересом, потому что мне действительно важно понять.  – С чего ты взяла? – отвечает вопросом на вопрос, поворачивая голову ко мне.  И это не отрицание, а скорее проверка, как я сама это вижу, и я опускаю взгляд на свои руки, сжатые на коленях.  – Ну… между вами как будто какое-то напряжение. Не знаю, как объяснить.  Он спокойно пожимает плечами, и в его движении присутствует какая-то легкая усталость, даже отстраненность.  – От него не стоит ожидать чего-то великодушного.  Я прикусываю губу, ненадолго задумываясь, переваривая его слова, а затем тихо произношу, с внутренним сомнением, которое давно копилось:  – Я и не ожидаю… Он сам пообещал меня защищать.  – Чаще всего… – негромко произносит, глядя куда-то вдаль, – Защита от таких людей превращается в тиранию.  Эти слова меня как-то задевают, и я пробегаюсь взглядом по внутреннему двору, поджимая губы и чувствуя, как в груди все сжимается.  – Думаешь, он может мне навредить? – спрашиваю, не зная, чего хочу услышать в ответ.  Чишия молчит некоторое время, но в этих секундах – его размышление, взвешивание, и в этом есть осторожная честность.  – Просто не стоит подпускать его слишком близко. – произносит наконец, все так же спокойно, но в голосе слышится неравнодушие, даже если он делает вид, что ему все равно.  Я поворачиваю голову к нему, выгибаю бровь с легкой иронией, желая сгладить все это напряжение, хмыкаю и тихо смеюсь, не зная, от чего больше – от абсурдности ситуации или от того, что он пытается донести.  Чишия тоже медленно поворачивается ко мне, и смотрит мне прямо в глаза, даже слишком прямо. В этот момент внутри меня сердце вдруг срывается с ритма, пропуская удар, и я машинально хмурюсь, не понимая, с чего вдруг такая реакция, ведь раньше такого не было. Он поднимает брови с беззаботной усмешкой, и протягивает, с той самой полунасмешливой интонацией:  – Что?  Я моргаю, осознавая, что застыла, уставившись в его глаза слишком долго, смущенно и поспешно отвожу взгляд, чувствуя, как в груди становится тепло и неудобно, словно меня кто-то поймал на чем-то слишком личном.  – Да ничего… просто… задумалась. – неуверенно говорю.  Тут же поднимаюсь, отряхиваю шорты от воображаемой пыли, не зная, куда деть руки, и, не поднимая на него глаз, выдыхаю:  – Мне вообще идти надо… так что… – не договариваю, потому что нет сил даже выдумать причину.  Просто отхожу к люку, беру за ручку и открываю его, не оборачиваясь, быстро спускаюсь вниз, не попрощавшись, потому что иначе могу остаться. Оказавшись в коридоре, на секунду замираю, зажмуриваюсь, будто это поможет стереть только что случившееся. Я сглатываю, глубоко вдыхаю, заставляя себя идти и делать вид, что все под контролем.  Во внутреннем дворе, как обычно, шумно, я сажусь на край лавки в тени, чтобы остаться вне общего потока, и украдкой поглядываю на ворота, ожидая Нираги, потому что если он поднимется ко мне в комнату и увидит щенка, будет плохо, а я не могу этого допустить.  На секунду прищуриваюсь, машинально скользя взглядом по бару, где обычно сидел Дайки – привычка сильнее логики, и только потом приходит осознание: его нет, и больше не будет. Я выдыхаю, чуть склоняюсь вперед, упирая локти в колени, и шепчу одними губами:  – Что я делаю?.. И в этот момент взгляд вдруг цепляется за спину среди танцующих, за слишком знакомый силуэт. Я замираю, не веря, округляю глаза, потому что волосы те самые, чуть растрепанные, как были у него всегда; серо-голубая выцветшая футболка, точно такая же; рост, телосложение – все сходится до пугающего мельчайшего совпадения.  И я не думаю, просто быстро встаю, с какой-то внезапной болью в груди, и иду вперед, словно не я веду ноги, а они меня, туда, где возможно, чудо, в которое я давно не верю. На глаза наворачиваются слезы, где-то внутри все ломается и надеется одновременно, и, подойдя ближе, я осторожно касаюсь его плеча, сдерживая дыхание, и негромко спрашиваю:  – Хару?..  Парень поворачивается, чуть сбитый с толку, с добрыми глазами – не совсем те, и все же до боли похожие, и голос у него доброжелательный, но чужой:  – Чего? Извини, я не Хару, ты меня с кем-то спутала… Меня зовут Арису.  Я стою перед ним, глядя в его лицо, в эти мягкие черты, и сердце не может понять, что чувствовать, потому что он не Хару, и все же так похож, как будто его кто-то подделал. Он вежливо, немного смущенно улыбается, я киваю, отступая на полшага, и только сейчас понимаю, что мне хочется плакать не от того, что он не Хару, а от того, насколько сильно я хотела, чтобы это был он.  – Извини… Я ошиблась. – тихо произношу.  Затем отворачиваюсь и отхожу, не дожидаясь ответа, ведь что бы он ни сказал – это уже не изменит той острой надежды, которая так внезапно обожгла меня изнутри. Чувствую, как внутри все уходит вниз, словно я медленно оседаю обратно в реальность, где Хару мертв, и нет никого, кто смог бы заменить его.  Я выхожу из центра шума, скольжу взглядом в сторону ворот, за которыми только что притормозила машина, и вижу, как из нее выходит Нираги, с расхлябанной походкой, с сумкой через плечо и с тем вечно напряженным выражением лица, словно он всегда готов либо усмехнуться, либо ударить.  Я подхожу к нему, он сразу замечает меня, и, даже не остановившись толком, с привычной прямотой говорит:  – Че грустная такая? Обидел кто?  Я качаю головой, не особо желая делиться, потому что все это слишком личное, чтобы произносить вслух, и просто отвечаю:  – Нет, просто настроение такое… Он молча открывает сумку, копается в ней пару секунд, а потом достает три аккуратных пачки сигарет и зажигалку, протягивает мне все сразу, и я чуть вскидываю брови.  – Ого… это много. – мой голос звучит мягче, чем ожидала, – Спасибо.  – Постарался. – бросает, ухмыляясь.  Я слабо улыбаюсь, на грани между вежливостью и искренностью, и тогда Нираги кивает в сторону одного из углов внутреннего двора, где немного тише, чуть в стороне от чужих глаз.  – Покурим? – спрашивает.  Я на секунду задумываюсь, чуть приподнимаю голову, и взгляд скользит наверх, к крыше, где все еще, как оказывается, стоит Чишия, смотрящий вниз, прямо на меня, с тем же невозмутимым выражением, за которым, кажется, скрывается слишком многое, чтобы понять сразу. И мне становится странно неловко, как будто он наблюдает за мной, даже оттуда.  Но потом я возвращаю взгляд к Нираги, и, взвесив внутри свою тяжесть и это медленно пожирающее чувство одиночества, все-таки киваю, потому что сейчас мне нужно просто выдохнуть. Мы отходим в сторону, к стене, и он первым поджигает свою сигарету, а потом протягивает зажигалку мне. Я проделываю то же самое, подношу сигарету к губам, вдыхаю глубоко, и внутри расползается дым, словно заполняет собой пустоту. Мы молчим почти до конца сигареты, и только потом он хрипло, но неторопливо выдыхает: – Не грусти давай. Я медленно затягиваюсь еще раз, и, докурив, киваю, не глядя на него, потому что слов больше не хочется. Он протягивает мне свернутый пакет, в котором, как я и просила, лежат пеленки, и я молча принимаю его, чувствуя что-то вроде благодарности. Затем иду обратно, мимо танцующих и громкой музыки, по пути заглядываю в столовую, беру бутылку воды и, к своему удивлению, нахожу в холодильнике даже кусок свежего мяса – видимо, кто-то только что принес. И с этим всем я поднимаюсь обратно в свою комнату, где, тихо поскуливая, меня уже ждет Юки, свернувшийся клубочком на подушке у подножия кресла. Я присаживаюсь рядом с ней, кладу пеленки, воду и пачки сигарет на тумбочку, достаю кусочек мяса и даю ей, она начинает жевать с таким благодарным видом, что мне вдруг становится чуть легче. Я убираю грязное полотенце с кресла, затем открываю пачку с пеленками, достаю одну и аккуратно расстилаю ее на сиденье, приглаживая ладонью уголки, как будто от этого станет уютнее. Осторожно беру Юки на руки, она зевает, не сопротивляется, только слегка тычется носом мне в запястье, и я сажаю ее на кресло, наблюдая, как она приподнимает голову, принюхивается к новой поверхности, неуверенно перекладывает лапки и, в конце концов, устраивается, свернувшись клубком.  Достаю мясо, разрываю на части, и она тут же подает голос, прерывисто, с нетерпением, и я кормлю ее, по кусочку, наблюдая, как жадно Юки ест, как урчит у нее в животе, и на сердце становится чуть теплее от того, что я могу быть полезна хоть кому-то сейчас. Затем беру мисочку, доливаю свежей воды, и, прежде чем лечь, снова присаживаюсь рядом, поглаживаю ее по спинке. Я выпрямляюсь, медленно поднимаюсь и ложусь на кровать, прямо как есть – не заботясь ни о чем, кроме того, чтобы просто хоть немного отдохнуть, хоть на миг отключиться от всего, что внутри. Пытаюсь закрыть глаза, сосредоточиться на дыхании, на легком скребущем звуке, который издает Юки, когда чешется задней лапкой, но мысли не слушаются, они все равно одна за другой всплывают перед внутренним взором: Хару – со своей светлой улыбкой и добрым взглядом, Арису – с его чужим, но пугающе знакомым лицом, и вдруг – слишком прямой взгляд Чишии, с этими его словами: «Просто не стоит подпускать его слишком близко».  Да что это вообще значит?  Я крепко зажмуриваюсь, словно так можно спрятаться от собственных реакций, от странного, неуместного волнения, от дрожи, которая прокатилась в груди, когда он просто смотрел. Нервно дергаю ногой, пытаясь скинуть с себя это ощущение, и ворочаюсь на кровати, перекатываясь с одного бока на другой, натягиваю подушку на голову, и все равно не помогает. Тогда, не выдержав, медленно тянусь к карману, откуда достаю маленькую фотографию, и смотрю на то, как мы стоим рядом: я с растрепанными от ветра волосами, и он в своем неизменном прищуренном спокойствии, с руками в карманах, и его взгляд, направленный не в объектив, а на меня. И это почему-то пробивает, я потираю лоб ладонью, пытаясь стряхнуть с себя наваждение, отвести глаза, но не могу, все равно смотрю, и с каждым новым взглядом внутри что-то слегка сжимается. Я вздыхаю и, через силу, заставляю себя убрать фотографию под подушку, как будто смогу не думать о ней, если она не перед глазами, и медленно прикрываю веки, в попытке хотя бы ненадолго выбраться из мыслей, и уснуть.