Минор (Чишия х ОЖП | Алиса в пограничье)

Ветер становится чуть настойчивее – не резкий, но прохладный, он поддевает мои волосы, приподнимает тонкие пряди у лица, и мне приходится прикрыть глаза, чтобы они не заслезились. Я пару раз моргаю, снова смотрю на Чишию – его лицо спокойное, почти непроницаемо, как всегда, но в словах прозвучало что-то другое – личное.  Я говорю тихо, почти шепотом, не потому что боюсь быть услышанной, а просто потому что в голосе не хватает громкости – все уходит в тепло внутри:  – Я рада, что твое мнение поменялось.  Он чуть щурится от солнечных бликов, все так же глядит вдаль, туда, где горизонт размывается в закате, но разглядывает словно не его, а что-то, что давно живет у него внутри.  – Твоя история, она… глубокая. – тихо говорит.  Я снова опираюсь на перила, чувствуя холодный металл. Сигарета почти догорела – я тушу ее о край, окурок бросаю вниз, туда, где все еще шумит внутренний двор и слышен смех игроков, такой беззаботный, почти чужой звук.  – Ты нашел в ней что-то свое? – спрашиваю, не глядя прямо на него.  Чишия чуть пожимает плечами, сдержанно, почти лениво.  – Скорее… я не особо верил, что люди способны на такое.  И только потом он поворачивается ко мне, наконец, прямо, и в этот поворот будто вплетается новое – не просто интерес, а внимание.  – Ты спасла Дайки. Но для этого пожертвовала Кайто.  Он ничего не добавляет, не просит объяснений, не задает прямого вопроса – но он все же звучит, очень ясно, в этом мягком утверждении. Я чувствую его в груди, словно что-то внутри хочет оправдаться, а что-то – наоборот, остаться твердым. Смотрю вниз, туда, где свет заката ложится на крыши и чье-то беззаботное «ура» режет воздух.  – Дайки был слабым… и отчаянным. – все же говорю, почти не дыша, – Они с Кайто совершенно разные. Может, мой поступок не был благородным, но я сделала то, что посчитала нужным.  Я говорю это как признание, в котором не прошу прощения, а Чишия молчит, и в этом молчании я чувствую: он понял. Затем просто кивает, чуть наклоняя голову, как будто преподаватель, который получает честный, неприглаженный ответ у доски – не по учебнику, но, тем не менее, верный.  Слышится легкий стук по стеклу – не назойливый, скорее деликатный, словно человек по ту сторону не хочет прерывать тишину, просто напоминает о себе. Я оборачиваюсь и вижу Куину, она смотрит на нас через стеклянную дверь, с полуулыбкой. Тогда я отталкиваюсь от перил, медленно разворачиваюсь и выхожу к ней. Чишия идет следом, не торопясь, с тем размеренным шагом, будто вся эта беседа, весь закат, вся честность между нами – просто еще одна глава, которую он теперь бережно закрывает.  За Куиной стоит Дайки, он выглядит немного иначе – в лице стало меньше дерзости, в глазах – чуть больше растерянности. Я окидываю его взглядом, замечаю новый браслет на его запястье и, не сдерживаясь, тихо говорю, с усталой насмешкой:  – Я же предупреждала, что с нами лучше не идти.  Он скользит глазами по всем, как будто пытается понять, насколько далеко он зашел и может ли повернуть обратно, потом вздыхает, пожимая плечами.  – Теперь у меня нет выбора. – заключает.  Куина хлопает его по плечу, легко, по-своему тепло, и говорит: – Пойдем покажем тебе столовую. Я проголодалась.  Я киваю, не добавляя ничего, потому что на самом деле сама чувствую легкую пустоту внутри, ту, что появляется, когда ты давно ничего не ел. Дайки смотрит в сторону и, словно сам с собой, бормочет:  – Вот еда мне сейчас не помешала бы.  И мы вчетвером направляемся вниз по лестнице, музыка на первом этаже становится громче, пробирается в кости, в кожу, в живот – стуки басов будто бьются о стены и отражаются эхом. Во внутреннем дворе по-прежнему толпа: игроки, напитки, веселье. Каждый здесь справляется со страхом по-своему.  В столовой многолюдно – люди сидят, смеются, кто-то шумно жует, кто-то рассказывает истории, которые я слышала уже пару раз. Мы берем подносы, двигаемся к витрине, я останавливаюсь возле печенья и замечаю, как Чишия снова выбирает то самое, что он уже брал в прошлый раз. На автомате тянусь к другой пачке, с шоколадом, но он вдруг чуть наклоняется ко мне, почти невесомо указывая пальцем на свою.  – Это печенье вкуснее.  Я поворачиваю голову к нему, в ответ на его спокойствие чуть улыбаюсь и все-таки кладу в поднос ту же пачку, что и он. Почти детский жест согласия – глупый, теплый и, по-своему, важный.  Куина выбирает салат, и это похоже на нее – легкость даже в еде, а вот Дайки набирает все и сразу, словно боится, что в следующий раз ему не достанется ничего. Рис, что-то жареное, несколько булочек, сок, еще булочка, даже консервную банку успевает ухватить. Я поднимаю бровь, но первая говорит Куина:  – Ты хочешь нас всех без еды оставить?  Дайки только смотрит на нее, уже давясь булкой, и бубнит, сквозь еду:  – Я ничего не ел почти два дня. Вы же сами привели меня сюда.  Куина закатывает глаза, но ничего не говорит, просто фыркает и идет к ближайшему свободному столу – он длинный, как в студенческой столовой, и с другой стороны сидят какие-то игроки, обсуждающие что-то всерьез и с жаром. Их голоса смешиваются с общей какофонией вокруг, а я вдруг чувствую, как тело потихоньку оседает в усталость, в голод, в странное послевкусие выживания.  Куина садится рядом с Чишией, устраиваясь так, как будто все здесь – ее территория, знакомая, привычная, почти домашняя. Я опускаюсь на стул напротив, рядом с Дайки, и он тут же принимается за рис, ест с такой жадностью, словно этот поднос – последняя трапеза в жизни. Он немного давится, спешит, едва успевает проглотить, но все равно продолжает.  – А у вас тут всегда так громко? – спрашивает, кашлянув в ладонь, и закусывает рис мясом из консервы.  Куина чуть наклоняется к нему, облокотившись на стол, и спокойно отвечает, все с той же лукавой полуулыбкой:  – В основном да. Ты еще успеешь увидеть наши тусовки, не переживай.  Дайки быстро кивает с каким-то неожиданным энтузиазмом, и добавляет:  – Я люблю такое. Когда пойдем? – Завтра. – отвечает Куина, откидываясь на спинку стула, – Сегодня я уже устала.  Я хмыкаю себе под нос, не вмешиваясь, просто продолжаю есть, следя за тем, как Дайки с удивительной способностью запивает рис и тушенку фруктовым соком, будто у него внутри отдельный желудок только под несочетаемое. Чишия, конечно, сохраняет невозмутимость, жует свое печенье как нечто вполне серьезное, достойное внимания, словно вокруг нет ни шума, ни насмешек, ни странных сочетаний еды.  Чуть задерживаю палочки над тарелкой, мысли ускользают, уводят меня вглубь – к игре, к папкам, к тексту про Хару, к строкам в досье Нираги, к его фотографии… к разговору с Чишией. Все это гудит где-то в фоновом слое сознания, как старый телевизор на мертвом канале.  Но реальность возвращается, как резкое касание – звонкий, живой смех Куины вспарывает шум столовой. Я поднимаю глаза и вижу, как она толкает Чишию локтем в бок, будто пытается выбить из него хоть тень эмоции.  – Ну уж нет. – говорит, смеясь, – Что я одна буду делать с этим болваном?  Чишия, даже не поворачиваясь к ней, отвечает так, словно просто продолжает внутренний монолог:  – Вводить его в курс дела.  Дайки отрывается от еды, вскидывает брови и возмущенно спрашивает:  – Это я болван?  – Ну не я же. – пожимает плечами Куина, не моргая.  И все доходит до детской сцены – он отрывает кусочек булочки и, с улыбкой, запускает в нее, а она смеется, выкрикивая:  – Эй! – и отправляет кусочек обратно, как будто между ними уже двадцать лет дружбы.  Чишия чуть склоняется в сторону, уворачиваясь, и отмахивается от их игры легким жестом, в котором нет раздражения, только сдержанное принятие, будто говорит: «пусть веселятся, пока есть возможность».  Я слабо улыбаюсь, ощущая, как что-то внутри на секунду оттаивает, скольжу взглядом по залу, по лицам, по разложенным тарелкам, по рукам, что тянутся за салфетками и бутылками воды. И вдруг замечаю Нираги – он сидит за одиноким столом, подальше от всех, словно специально выбрал угол, чтобы к нему никто не подсел. Его лицо будто вырезано из другого кадра, более тусклого, чужого. Он уже доел, судя по всему, теперь сидит, ссутулившись, и заглядывает в свою чашку.  Половина людей уже разошлась – кто-то ушел наверх, кто-то, может быть, на улицу. А он один, без улыбки, без привычной ярости, с автоматом на столе, и странно, насколько неожиданным может быть одиночество, когда оно находит даже таких, как он.  Я оборачиваюсь к ребятам, чувствую, как в голове складывается не совсем понятная, но отчетливая мысль, словно она созрела без моего ведома, где-то между взглядом в никуда и ложкой риса. Взвешиваю ее пару секунд, наблюдая, как Куина снова смеется, как Чишия лениво жует печенье, как Дайки уже доедает последний кусок мяса из консервы. А потом поднимаюсь из-за стола, будто решение родилось само собой.  – Я сейчас… – говорю тихо, не объясняя, но не слишком загадочно.  – Эй, ты куда? – тут же спрашивает Куина, чуть удивленно, словно я нарушаю какой-то внутренний ритм, к которому мы все уже успели привыкнуть за этот короткий ужин.  – Хочу поговорить кое с кем. – отвечаю спокойно, и чувствую, как внутри что-то екает от самого факта, с кем именно.  Замечаю, как Чишия чуть поворачивает голову, переводит взгляд на меня, а затем мимо – точно туда, куда я собираюсь пойти. Хмурится едва заметно, но потом уголок губ поднимается в сухом, ироничном хмыканье. Куина не комментирует, вместо этого берет печенье прямо из его пачки – именно то, которое все-таки оказалось вкусным, и Чишия не возражает.  Я иду через столовую, мимо других игроков, мимо звука разговоров, смеха и позвякивания посуды. С каждым шагом походка выравнивается, становится увереннее, хотя я не знаю, зачем мне это нужно, но ощущение тянет, как будто есть что-то, что осталось недосказанным.  Нираги сидит, все так же опираясь локтем о стол, пальцы скользят по ребру чашки, и когда я подхожу ближе, он лениво поднимает на меня взгляд, уставший, тяжелый, словно за день с него сняли несколько слоев показного безумия. Пару секунд смотрит – внимательно, с прищуром, потом вскидывает брови и произносит почти с насмешкой:  – Даже выжила.  Я спокойно и не спеша присаживаюсь напротив, облокачиваюсь на край стола, чуть наклоняясь вперед.  – Я хотела… поговорить с тобой. – говорю мягко, почти шепотом.  – У тебя что, снова траблы? – хмурится, и его взгляд становится настороженнее.  Я качаю головой, потому что все вроде бы в порядке, если не считать боевиков, и желания одного из исполнителей навредить мне.  – Ты поговорил с Агуни?  Нираги, к моему удивлению, слегка выпрямляется, словно сам вопрос заставляет его вернуться в тело, плечи становятся чуть шире, взгляд яснее, и он отвечает без тени иронии:  – Мы все решили. Шляпник просил его не трогать тебя.  И я по-настоящему выдыхаю, не для вида, не для поддержки диалога, а как будто изнутри уходит целый пласт напряжения, который я все это время даже не замечала.  – Спасибо. – говорю, и в голосе есть что-то искреннее, возможно, даже неуместно мягкое для разговора с Нираги.  На секунду мне хочется сказать ему еще кое-что, про папку, про досье, про то, что он там был – не как монстр, а как человек. Но я оглядываюсь – вокруг все те же люди, шум, движение и вечерняя суматоха.  – Здесь много людей. – говорю осторожно, давая понять, что разговор, если он вообще возможен, должен быть в другом месте.  Нираги вскидывает брови, и на его лице снова появляется та самая ухмылка, знакомая, опасная, но на этот раз в ней нет угрозы, только усталый сарказм.  – Так и скажи, что просто хотела затащить красавца вроде меня в постель. Я даже подумаю над предложением.  Он прищуривается, словно проверяет мою реакцию, но сейчас его подколы звучат не как вызов, а скорее как защитный щит, за которым прячется все остальное. Я склоняю голову чуть вбок и устало выдыхаю, будто эта неловкость между нами висит в воздухе, но мне уже не хочется ее разрывать.  – Ладно. – тихо говорю, и уже тянусь, чтобы встать, вернуть себе дистанцию, сделать шаг назад, но его рука внезапно обхватывает мое запястье.  Я опускаю взгляд, пальцы теплые, крепкие, чуть сжимают, не резко, но достаточно, чтобы ощутить в этом попытку остановить. Никакой угрозы, просто порыв, которому я не сразу нахожу объяснение. Медленно освобождаюсь, не выдергиваю руку, а просто мягко выскальзываю из этой хватки, и тогда он, чуть насмешливо, но уже с каким-то другим оттенком в голосе, говорит:  – Пошли. Хрен с этой столовкой. Я прищуриваюсь, вглядываясь в него – не совсем понимаю, куда зовет, зачем вообще ему эта спонтанная прогулка, но Нираги уже встает, берет с собой автомат и перекидывает ремень через плечо, словно это неотъемлемая часть его образа, а может, просто защита. Слишком естественно все это у него получается.  Я медлю секунду, оглядываюсь – Куина оживленно что-то рассказывает Дайки, жестикулируя, ее глаза блестят в свете ламп, а Чишия слушает вполуха, но вдруг мельком бросает взгляд в мою сторону. Наши глаза на секунду встречаются, и в этом взгляде – не вопрос, не тревога, а будто бы молчаливое напоминание: «я все вижу».  Я сглатываю, понимая, что если этот разговор пойдет не в ту сторону – Нираги, в отличие от других, не станет долго думать, кажется, он и выстрелить способен, но… почему-то я иду за ним.  Коридор гулкий, чуть темноватый, и от его шагов отдается эхом по стенам, он не смотрит на меня, просто идет вперед, словно знает маршрут с закрытыми глазами. Я ускоряюсь, чтобы не отставать, и, когда мы поднимаемся выше – этаж за этажом, пусто, никого, даже света меньше – спрашиваю:  – Куда мы идем?  – На крышу. – бросает через плечо, не оборачиваясь.  Я хмыкаю – конечно, только небо и бетон, больше никого, вполне подходит под настроение. Мы поворачиваем, и я вижу: лестница вверх – перекладины, металлические, холодные. Нираги без колебаний взбирается, отодвигает крышку люка, выбирается наружу, а я стою под лестницей пару секунд и всматриваюсь в нее.  А если он просто скинет меня обратно вниз? Если разговор ему не понравится?  Но сверху раздается голос – немного раздраженный, но без настоящей злости:  – Чего застряла?  И я, сглотнув, цепляюсь за перекладины, поднимаясь, чувствую под ладонями металл, а потом ветер – резкий, прохладный, как щелчок по коже.  Вылезаю на крышу и закрываю люк за собой, здесь темно, но красиво. Над головой ночное небо, еще не до конца затянутое облаками, с тонкой каймой заката, медленно растворяющейся в синеве. Ниже – огни, бассейн, двор, музыка доносится глухо, словно я в ванной на вечеринке. Я подхожу ближе к краю, опираюсь ладонями на бетонный парапет, заглядываю вниз – люди танцуют, прыгают в воду, смеются, как будто никто из них не думает о следующей игре, о пульсирующем времени на телефоне, о том, что все это ненадолго.  Нираги подходит ближе, и в его движениях нет напряжения, он словно ищет тишины – снаружи, а может, и внутри себя. Он опускается на край крыши, вытягивает ноги вперед, автомат с глухим щелчком кладет на бетон рядом, будто на время отказывается от оружия, как от какой-то надоевшей роли. Затем смотрит на меня через плечо и хлопает ладонью по месту рядом с собой – молча, без навязчивости, с той ленивой уверенностью, что свойственна только ему. Я сжимаю губы, чуть раздумывая, но в итоге подхожу и сажусь рядом, опираясь руками назад и чувствуя, как ветер треплет волосы, почти сдувая мысли.  Потом вспоминаю, что кое-что все-таки осталось в кармане, как привычка, и вынимаю мятую пачку сигарет, протягивая Нираги. Он вскидывает брови, коротко хмыкает, берет одну, словно не ожидал, но в то же время – словно именно этого и хотел. Из той же пачки достаю зажигалку, и он, подкуривая, говорит с легкой насмешкой в голосе:  – От хреновой жизни куришь?  Я молча наблюдаю, как пламя на секунду высвечивает его лицо – уставшее, тень под глазами, чуть прищуренными, и что-то в этом миге почти уязвимое.  – А сам-то? – отвечаю спокойно, тихо.  Нираги не смеется, только едва кивает, будто признает правоту, а я беру сигарету и замечаю, что она последняя, хмурюсь и, не сказав ни слова, прячу пустую пачку обратно в карман, словно вместе с ней прячу все, что сейчас не готова выносить наружу.  Мы сидим молча, где-то внизу, за бетонным краем, все еще доносится музыка, будто из другого мира – далекого, чужого, слишком веселого для нас двоих, сидящих в полумраке.  – О чем поговорить хотела? – наконец спрашивает, не глядя на меня, словно дает право выбрать, стоит ли продолжать.  Я молчу, делаю глубокую затяжку, чувствуя, как дым заполняет грудную клетку, оставляя в ней что-то теплое и щемящее, а потом все-таки говорю, глядя вдаль:  – На игре были досье всех игроков из Пограничья… Я видела твое.  Нираги замирает, на полувдохе, и я чувствую это по напряжению рядом. Несколько секунд проходит в тишине, словно даже ветер притих, а потом он поворачивает голову ко мне, и в его голосе нет агрессии, только настороженность:  – И что там прочитала?  – Твою историю из школы. – перевожу взгляд на него, не отводя, – Это жестоко.  Он хмурится, губы сжимаются в тонкую линию, глаза опускаются вниз, туда, где под светом танцуют другие, шумно, неосознанно, будто не существует ни прошлого, ни боли.  – Рассказывала кому-то? – спрашивает с таким странным спокойствием.  – Нет. – качаю головой, чуть прикусывая губу, – Я и сама не должна была это знать… но так вышло. – делаю паузу, выдыхаю дым, – Не подумай, что я жалею тебя. Скорее… просто понимаю, почему ты сейчас такой.  Он медленно кивает, словно это что-то, чего он давно ждал – не сочувствия, не одобрения, а просто факта признания, как оправдания, которое он не искал, но которое в нем откликается.  – Жизнь сделала меня таким, – тихо говорит, – И всякие ублюдки.  Я смотрю на него, поворачиваюсь чуть, и в этом взгляде нет обвинения, только мягкое принятие. Тень, огонь, чужие слова, отголоски боли – все это просто лежит между нами, как часть пейзажа.  – На самом деле ты не жестокий. – говорю, – Просто сложный.  И отворачиваюсь, уводя взгляд вдаль, туда, где темнеет небо, и в каждой его линии – не меньше раненого, чем в нас самих. Нираги опирается ладонью за спиной, чуть откидываясь назад, как будто позволяет ветру тронуть лицо и волосы, и вдруг спрашивает с неожиданной прямотой, без тени шутки:  – А ты какая?  Я моргаю пару раз, взгляд скользит по крышам внизу, и на секунду мне правда хочется не отвечать, просто оставить все в этой тишине, но он ждет, и я чувствую это ожидание в самой себе. Мне всегда было проще говорить о других – описывать, анализировать, разбирать их реакции и намерения, чем развернуть ту же самую линзу на себя.  Он, словно чувствуя это, добавляет уже спокойнее, мягче:  – Ты вот постоянно улыбаешься, но такое ощущение, что делаешь это просто, чтобы люди не лезли тебе в душу.  Я чуть хмурюсь, снова делаю затяжку, но сигарета почти догорела, и я тушу ее о край бетона, а потом отпускаю вниз, за край крыши, и вместе с ней уходит все напряжение.  – Может, я тоже сложная. – тихо говорю, просто признавая, как факт, без саможалости, без желания быть понятой.  Нираги молча тянется к своей сигарете, докуривает, потом так же выбрасывает вниз, словно это наш ритуал – отпускать по ветру все, что не нужно.  – Кто научил тебя драться? – спрашивает после короткой паузы, и в голосе только интерес, даже не настойчивый, просто настоящий.  Я оборачиваюсь к нему, смотрю пару секунд, а потом, чуть прикрывая глаза и вспоминая что-то далекое, но давно принятое, произношу:  – Папа научил. Он больше хотел сына, так что воспитывал меня как мальчика.  Молчу несколько секунд, позволяя этой фразе раствориться в воздухе, будто отдаю ее не ему, а просто ветру.  – Зато ты смелая. – криво усмехается, но без колкости.  – Если бы это было правдой, я бы не шарахалась каждого боевика на Пляже. – говорю спокойно, потому что это тоже часть меня: неуверенность, страх, уязвимость, и я не хочу ее прятать прямо сейчас.  Он на мгновение замолкает, разглядывая меня, и в его взгляде нет ничего хищного, только что-то удивительно тихое, почти нехарактерное, а потом говорит просто, словно это заключение:  – Не парься. Ты под моей защитой.  Я не отвечаю, только поджимаю губы, и мысленно запоминаю это, не потому что хочу зависеть от него, или нуждаюсь в защите, а потому что в этих словах есть что-то, что согревает. И как раз в этот момент рация в его кармане оживает, надрывая тишину голосом Агуни:  – Нираги, где шляешься? Жду в кабинете Шляпника.  Он цокает, неохотно достает рацию, нажимает кнопку, и, не меняясь в голосе, отвечает:  – Иду.  Потом поднимается, нехотя, словно не до конца хочет покидать это странное затишье, и протягивает мне руку. Я смотрю на нее секунду, может две, а затем принимаю – поднимаюсь, встаю рядом, снова чувствуя ветер.  Нираги делает шаг, уходит по направлению к лестнице, но на полпути вдруг оборачивается, чуть прищурив глаза в темноте, и с кривой усмешкой бросает:  – Даю слово, что буду тебя защищать. А ты дуй спать.  Я машинально закатываю глаза, как на очередную его глупую выходку, но губы все-таки поднимаются в улыбке. А потом он уходит, спускаясь вниз, и я остаюсь одна на крыше, поднимая взгляд к небу. Звезды рассыпаны небрежно, будто кто-то забыл про симметрию, и я могу поклясться – их стало меньше, словно каждая пройденная игра гасит одну, и небо понемногу теряет дыхание.  Одна из них горит ярче всех, будто сопротивляется этому исчезновению, мягко пульсирует, зовет, и у меня появляется глупая мысль, что эта звезда хочет мне что-то сказать, но я не умею слушать небо – только людей, и то не всегда.  Тихо выдыхаю, разворачиваюсь и иду обратно, снова цепляясь за перекладины, осторожно спускаясь в темный коридор, и он кажется уже не таким враждебным. Где-то впереди мелькает силуэт – один из игроков, кажется, он идет навстречу, с опущенной головой и полотенцем на плече. Я чуть притормаживаю и, набравшись решимости, негромко спрашиваю: – Прости, не подскажешь, где здесь душ?  Он поднимает глаза, на секунду смотрит, будто оценивает, потом бросает коротко, без эмоций: – На первом.  Кивает в сторону лестницы и уходит дальше, а я почти с облегчением выдыхаю и быстро направляюсь вниз, стараясь не отвлекаться ни на чьи взгляды. На первом этаже, за углом, наконец нахожу душевые – простые, холодные, но я словно погружаюсь в них целиком. Открываю воду, вцепляюсь пальцами в кафель, пока струи смывают остатки усталости, пыли и паники. Тщательно вычищаю волосы, мою лицо, плечи, будто соскребая с себя весь сегодняшний день. Спустя десять минут поднимаюсь обратно на второй этаж – волосы еще влажные, но мне словно немного легче дышится. Захожу в свою комнату, прикрываю за собой дверь и открываю окно, пуская внутрь свежесть и все, что она несет. Опускаюсь на кровать, смотрю в потолок, и ничего там нет, кроме тусклого пятна от свет с улицы и собственных мыслей, прячущихся в каждом углу. Сердце почему-то стучит быстро, как будто организм еще не поверил, что все закончилось.  Я думаю о Нираги, о том, что он позволил себе нечто неожиданное – быть не жестоким, не колким, не опасным, а просто человеком. Сел рядом, выкурил сигарету, не перебил, даже сказал, что защитит. Не знаю, шутка ли это, обещание или попытка выглядеть важным – но все равно что-то в этих словах цепляет и немного успокаивает.  Но затем мысли сами по себе скользят к другому, к Чишии, к его холодному, почти отстраненному взгляду, который почему-то все-таки умеет быть внимательным, к его тихому, но точному голосу, к тому моменту на игре, когда я почти задохнулась, потеряла контроль, а он остался рядом, поддержал. Не сжалился – просто помог, словно это было очевидно, и иначе нельзя. Возможно, это был отблеск профессионального рефлекса, но все равно – он сделал выбор, не прошел мимо. А еще… он сказал фразу, от которой все сдвинулось.  «Жертвовать собой ради кого-то… не глупо».  И почему-то от этого становится тепло, очень по-настоящему, как будто кто-то взял и признал, что ты не безумна, не наивна, не слабая… а просто умеешь чувствовать, и это не ошибка.  Я ловлю себя на том, что думаю о Чишии слишком долго, что его силуэт все еще перед глазами, словно он остался на краю кровати, рядом, и от этого мысли становятся слишком тихими, усыпляющими. Медленно моргаю, стараясь выкинуть все из головы – и разговоры, и лица, и страх, и тепло, и этот странный, но не пугающий интерес.  И постепенно исчезаю в этом полумраке, растворяясь. Сон накрывает, как волна – глубокая, полная образов, от которых, возможно, я снова проснусь посреди ночи. 

***

Темнота обволакивает меня сразу, как только я открываю глаза – плотная и густая. Я стою босиком на чем-то невидимом, не чувствую ни пола под ногами, ни ветра, ни тепла, только себя и пустоту, как будто сама тьма держит меня в ладонях. Оглядываюсь, пытаясь выцепить хоть что-то, но ничего не вижу, пока из темноты не вырастает лицо, родное, знакомое до боли.  Прямо передо мной стоит Хару, такой, каким я помню его лучше всего – мягкие, чуть растрепанные волосы, сбившиеся к бокам лица, добрые глаза, в которых всегда словно отражалось солнце, и старая серо-голубая футболка, немного выгоревшая, слишком тонкая от стирок, но он ее обожал. На шее болтается подвеска – та самая, такая же, как у меня, только в бордовом стекле. Мы подарили их друг другу на день рождения, которое у нас в один день. Помню, как мы смеялись, примеряя их в магазине, и как потом долго решали, кто какой цвет будет носить.  Мое сердце замирает, и прежде чем успеваю подумать, я бросаюсь к нему и обнимаю, крепко сжимая, боюсь, что он исчезнет, если ослаблю хоть на миг.  – Хару… – шепчу, ощущая, как дрожат собственные губы, – Где ты был? Я так соскучилась…  Но он не обнимает меня в ответ, просто стоит, как будто он уже не здесь, и я отстраняюсь, заглядывая ему в глаза – они все еще добрые, но в них словно прибой грусти, тяжелый, медленный, затягивающий.  – Ты чего? Хочешь, пойдем в пансионат? – стараюсь улыбнуться, – Мы давно там не были, помнишь?  – Я остался там. – наконец говорит, глядя на меня.  Темнота вокруг становится плотнее, злее, как будто подбирается ближе, ползет по ногам, я чувствую, как пальцы начинают дрожать, и пытаюсь удержаться, но Хару продолжает:  – Почему я остался там, Хина?  Я резко мотаю головой, не хочу это слышать, не хочу возвращаться в тот день, не хочу, чтобы он спрашивал – это слишком, но он смотрит в самую душу, словно уже знает, что я скажу.  – Беги, Хина… – голос у него тише, но тверже, – Выбирайся из Пограничья.  Я делаю шаг назад, темнота становится липкой, скользит по ступням, будто хочет утянуть. 

***

И просыпаюсь, глаза сразу жмурятся – солнце бьет в окно ярко, резко, без предупреждения. Я тянусь к подушке и накрываю ей голову, прячась от света, от сна, от реальности.  – Я так больше не могу… – выдыхаю тихо, в подушку, боясь, что кто-то услышит.  Но кто-то действительно слышит – снаружи раздается стук в дверь, такой, вроде бы легкий, знакомый – слишком уверенный, чтобы быть случайным. Я резко убираю подушку, сажусь, чувствуя, как дрожит дыхание, и через секунду бросаю:  – Да.  Дверь открывается, и в комнату заходит Куина, а за ней Анн, что сразу дает мне немного успокоиться. Куина тут же качает головой и почти закатывает глаза.  – Пришлось узнавать у Нираги, где находится твоя комната. – ее голос звучит бодро, но в нем слышится капля раздражения, словно ей это не совсем понравилось.  – Доброе утро. – мягко добавляет Анн, кивая.  – Доброе. – отвечаю машинально, почти автоматически.  Но внутри все еще темно, мне хочется сказать, что это утро совсем не доброе, что сон до сих пор давит на грудную клетку, что лицо Хару все еще стоит перед глазами, но я молчу. Впускаю их в комнату, медленно поднимаюсь с кровати и спрашиваю:  – А вы чего пришли?  – Собирайся, пойдем повеселимся. – произносит Куина с таким видом, будто речь идет о чем-то абсолютно неотвратимом, как смена дня и ночи.  Я моргаю пару раз, немного ошеломленно смотрю сначала на нее, потом на Анн, ощущая, как внутри все еще колышется остаточная дрожь от сна, и спрашиваю, едва не зевая:  – Что, прямо сейчас? Я же только проснулась… – Нечего валяться. – отмахивается Куина, словно это вовсе не аргумент, – Тебе нужно влиться в коллектив. Вон, Дайки уже готов бегом бежать на вечеринку.  Анн при этом стоит спокойная, ровная, как всегда, и добавляет своим тихим, но уверенным голосом:  – Ты выглядишь отстраненной. Может, это пойдет тебе на пользу. Пообщаешься с кем-то, расслабишься.  Я вздыхаю, уже зная, что проигрываю, пока одновременно вытаскиваю из шкафа голубой купальник, тот самый, и быстро натягиваю его под те же белые шорты. Влажность в комнате смешивается с солнечным светом, и все это пахнет июльским утром, которое никак не дает мне остаться в одиночестве. Поворачиваюсь, складываю руки на груди и выдыхаю:  – Вы меня сейчас склоняете к чему-то нехорошему.  Куина подходит ближе, уверенно, по-дружески резко хватает меня за плечи и чуть подталкивает к выходу, приговаривая с полуулыбкой:  – Погнали, Хина, хватит занудничать.  Я закатываю глаза, но уголки губ все же непроизвольно тянутся вверх, так, будто внутри распускается маленький теплый бутон.  – Ладно, сдаюсь. – бормочу, и мы выходим из комнаты.  Коридор пахнет хлоркой и чем-то фруктовым – видимо, кто-то уронил сок. Мы идем по ковру, и я ловлю себя на мысли, что не так уж это и плохо – идти с ними рядом. За поворотом натыкаемся на Дайки и Чишию, которые, судя по всему, уже какое-то время нас ждали. Дайки стоит спиной, руки в карманах, голос звучит бодро:  – Честно говоря, у меня огромное желание напиться.  Чишия чуть выгибает бровь, бросает на него свой ленивый взгляд, затем оборачивается и замечает нас, его глаза задерживаются на Куине, потом на Анн, и лишь затем на мне.  Анн, проходя мимо них, холодно, даже без намека на снисходительность, произносит:  – Еще напьешься, Дэйки. – Вообще-то, я Дайки. – возникает, немного задетый.  – Я знаю. – спокойно бросает, даже не оборачиваясь, и продолжает идти вперед с тем же невозмутимым лицом, за которым всегда что-то прячется.  Мы трогаемся с места, Куина что-то рассказывает Дайки, они переговариваются бодро, почти как подростки после выпускного. Я отстаю немного, замечая, что Чишия остается позади, и, сверяясь с ритмом его шагов, равняюсь с ним. Несколько секунд мы идем молча, воздух вокруг теплый, пахнет солнцем и мокрым асфальтом.  – Разве ты любишь вечеринки? – тихо спрашиваю, бросив взгляд вбок.  Он улыбается уголком губ, слегка, будто даже не осознавая этого, и отвечает без пафоса, просто:  – Нет.  Мне кажется, Чишию, как и меня, просто уговорили или даже вынудили спуститься на эту вечеринку, хотя, если честно, он не производит впечатление человека, которого вообще можно заставить делать хоть что-то против воли – он из тех, кто всегда выбирает сам, кто ускользает, если ему что-то не по нраву, и все равно оказывается прав.  Мы впятером спускаемся по лестнице, минуем фойе, где уже собирается какое-то количество игроков – кто-то просто сидит на полу с бутылкой, кто-то оживленно что-то обсуждает, и кажется, будто все вокруг наполняется мутным шумом. Я уже слышу музыку, еще до того, как мы выходим на улицу, она пульсирует сквозь бетон и стекла, не переставая ни на минуту, словно вообще никогда не затихает.  Во дворе, как всегда, все повторяется по кругу, вечный танец тел и алкоголя: кто-то обнимается слишком настойчиво, кто-то целуется у бассейна, пара парней что-то бурно обсуждают, указывая на одну девушку в красном купальнике, и все это происходит одновременно. Я поджимаю губы, чувствуя, как внутри все сжимается – мне никогда не было по пути с этим ощущением искусственного веселья, когда каждый будто бы должен забыться, лишь бы не думать.  Куина хватает Дайки под локоть, тащит к бару с уверенностью, которой я даже немного завидую – она умеет быть частью чего-то, даже если не принимает это всерьез. Мы все вместе усаживаемся за стойку, рядом с двумя девушками, одна из которых уже, похоже, не контролирует мимику.  – Момока, ты уже напилась! Хватит с тебя. – говорит ее подруга с усталым, но все же заботливым голосом.  Я отвожу взгляд, не хочу вслушиваться, не хочу знать чужие истории, потому что за последние дни их уже достаточно. Куина что-то шепчет бармену на ухо, быстро показывает четыре пальца, и я понимаю, что Чишия, похоже, останется без стакана, что, впрочем, неудивительно. Он стоит чуть сбоку, опершись локтем о стойку, разглядывая кого-то через толпу, словно вовсе не здесь, а в каком-то другом месте – внутри себя.  Я вздыхаю и позволяю взгляду скользнуть по лицам, по цвету неона на коже, по каплям воды на спинах, по волосам, мокрым и прилипшим к шее, по тем, кто все еще верит, будто они живы, и это не кошмар, а просто лето и вечеринка. Это странное, грустное зрелище, в нем есть какое-то отчаяние.  Меня отвлекает щелчок стекла – один из тех резких, которые словно выбрасывают тебя обратно в реальность, и смотрю на стакан, поставленный прямо передо мной: внутри ярко-оранжевая жидкость, даже слишком сочная.  – Что это? – спрашиваю, не моргая.  – Секс на пляже. – отвечает Куина, усмехаясь и подмигивая.  Какая-то двусмысленная фраза.  Замечаю, как Дайки, не теряя ни секунды, поднимает свой стакан и буквально опустошает его за два глотка, а потом, повысив голос, кричит сквозь музыку бармену:  – Давай еще парочку таких же!  Тот лишь кивает, ловко ставя шейкер на стойку, и принимается за работу – у него движения как у танцора, слаженные, словно отрепетированы до автоматизма. Я смотрю на свой напиток, держу стакан двумя руками, но пока не пью, просто вдыхаю запах чего-то сладкого и приторного, будто не могу решиться – принять это легкомысленное настоящее или снова спрятаться в своем маленьком, тревожном «я». Как раз собираюсь взять трубочку, чтобы сделать хоть маленький глоток, но взгляд случайно цепляется за фигуру у входа, и сердце тут же делает странный, лишний удар – Агуни стоит в проходе между колоннами, в полутени, как всегда, словно сам воздух вокруг него тяжелее обычного, и теперь на одной половине его лица – грубый, почти ровный шрам, проходящий прямо через глаз, отчего взгляд кажется более мертвым и тусклым.  Я даже не успеваю понять, что чувствую: страх, жалость, отвращение, потому что он замечает меня и сразу же цепляется за мой взгляд, не отводя ни на секунду. И в этот момент я, будто на автомате, резко разворачиваюсь обратно к барной стойке и залпом опрокидываю в себя весь коктейль, словно могу спиртным смыть с себя это чужое, тяжелое внимание.  Сначала ничего, просто сладко и обжигающе, но потом в горле начинает першить, язык будто немеет от резкой смеси, и я морщусь, закашливаясь, почти от неожиданности.  – Ого. – говорит Анн, с легкой усмешкой в голосе, – Вижу, ты втянулась.  Куина тут же хлопает меня по плечу, весело, по-дружески, почти с гордостью, и я поворачиваю голову к ней, но взгляд случайно скользит чуть дальше, и я замечаю, как Чишия наблюдает за мной, приподняв брови, с тем самым своим выражением, словно ему действительно любопытно, что я за человек и на что способна, если перестану прятаться. Я не знаю, почему это вызывает во мне странное чувство – какое-то тепло, как будто кто-то заметил, что я все еще здесь.  Куина, поймав его взгляд, театрально подается вперед и говорит:  – Чишия, потанцуй хотя бы. Ты совсем не умеешь веселиться! Он лениво усмехается, не двигаясь с места, и отвечает все тем же спокойным, чуть ленивым тоном:  – Я веселюсь, когда наблюдаю за вами.  Куина хмурится, качает головой и отмахивается, бросая:  – У гениев свои причуды.  И я не выдерживаю – действительно прыскаю в голос, смех вырывается неожиданно легко, словно алкоголь все-таки пробил какую-то внутреннюю преграду, тонкую стену, которую я возводила между собой и этим местом.  Анн, медленно отпивая свой коктейль, хмурит брови, и, повернувшись чуть в сторону Чишии, добавляет:  – Ты можешь расслабиться хотя бы на пять минут?  – Я, по-твоему, напряжен? – невозмутимо спрашивает, пожимая плечами.  Анн закатывает глаза, ничего не отвечая, просто отворачивается обратно к барной стойке, будто разговор с ним – это всегда немного как спорить с дымом: он есть, но ухватить невозможно.  А Дайки, уже опустошив оба своих стакана, вдруг бодро машет рукой бармену и кричит:  – Давай еще четыре таких же!  – Тебе не многовато, алканавт? – смеется в голос Куина, хлопая его по плечу.  – Я вам всем беру. – кивает Дайки, абсолютно довольный, – За мой счет! Гуляем!  Я тихо смеюсь, не в силах сдержать усмешку, и Куина, сжав плечи, качает головой, бурча:  – Здесь нет денег.  – Еще лучше! – радостно добавляет Дайки, будто только что изобрел новую философию жизни, в которой нет ни страха, ни цен, ни последствий.  Время словно начинается плавиться – музыка становится частью воздуха, голоса сливаются в общий шум, коктейли сменяют друг друга без паузы, и я даже не сразу замечаю, что мы уже на третьем, а через пару минут – и на четвертом. Анн закатывает его молча, жестом показывая бармену, и в этом есть какая-то ее настоящая сторона.  Я все еще посмеиваюсь над репликами Куины – у нее острый язык, но в этом есть жизнь, настоящая, и смеюсь, когда Дайки рассказывает уже, наверное, пятую историю за утро, не затыкаясь ни на секунду, будто боится, что если остановится, то станет тише, и тогда вернется все то, от чего он бежит.  – А кем ты был до Пограничья? – вдруг спрашивает его Куина, приподнимая брови.  Дайки немного заминается, впервые за все время сбивается с темпа:  – Ну… я обычный торговец. Продавал… Честно говоря, мне стыдно об этом рассказывать.  Куина пожимает плечами, словно это вообще не повод для стыда:  – Да ладно, тут все свои.  – Продавал рыбу на рынке. – почти шепчет Дайки, чуть наклоняясь вперед.  Я бросаю на него взгляд – он выглядит немного смущенным, будто боится, что его посчитают неинтересным, и мне вдруг становится грустно от того, как просто в этом мире можно почувствовать себя лишним. Перевожу взгляд на Чишию – он смотрит на Дайки с прищуром, словно уже понял что-то про него, хмыкает едва слышно, а потом отворачивается, оставляя это наблюдение при себе, как всегда.  Болтовня продолжается, будто всем действительно хорошо, и даже мне кажется, что шум перестает резать по голове, а легкое тепло от выпитого растекается по венам, делая мысли смазанными. Допиваю третий стакан, ставлю его на стойку и вдруг, сама от себя не ожидая, поднимаюсь на ноги. Мир качается едва заметно, словно все происходит в воде.  Анн поворачивается ко мне и спрашивает с едва заметной улыбкой:  – Потанцевать захотела?  Я смеюсь, неуверенно, но искренне, и отвечаю:  – А почему бы и нет?  Оглядываюсь, ищу глазами кого-нибудь подходящего, но понимаю, что ближе всех – Чишия, он стоит неподвижно, в своей невозмутимой тишине, и мне кажется, что ему скучно, хотя это, наверное, просто его нормальное состояние. Но мне сейчас все равно – я пьяна ровно настолько, чтобы позволить себе быть глупой.  Подхожу неуверенно, но с легким вызовом, чуть касаясь его локтя – не крепко, скорее, как приглашение, а не требование, и чуть тяну его вглубь, между людей, туда, где громче музыка и меньше света, где легче потеряться.  Он идет, не сопротивляясь, и это удивляет, я поднимаю на него взгляд – Чишия выгибает бровь, как будто перед ним маленький ребенок с неожиданным капризом, и я понимаю, что в его глазах это именно так и выглядит, но мне не обидно, наоборот, даже немного смешно.  – Посмотри, какой ты унылый. – говорю, улыбаясь, – Давай, потанцуй.  Берусь за его руку, поднимаю ее вверх и легко раскручиваюсь под ней, едва не теряя равновесие, смеюсь, чувствуя, как все вокруг медленно кружится, а в голове все еще пульсирует музыка.  Он смотрит спокойно, почти как врач на пациента, и говорит:  – Ты напилась.  – И что? – отвечаю, не теряя улыбки и качаясь в такт, – Хочешь отчитать меня за это?  Его глаза щурятся на миг – может, от улыбки, а может, от странной мысли, что всплыла в его голове. Он отвечает спокойно, почти безучастно, словно это заранее заготовленная реплика:  – Не планировал. – и его голос утопает в ритме музыки, в которой все смешано, кроме него самого.  А я все еще двигаюсь, позволяя телу раскачиваться в такт, а коктейлю управлять мной, как будто он, а не я, выбирает, куда направлять шаг, и в какой момент рассмеяться. Локти танцующих время от времени задевают меня, слишком резко и тесно, и тогда я аккуратно беру Чишию за локоть и чуть тяну в сторону, туда, где можно хотя бы выдохнуть, не боясь, что кто-то заденет плечо.  – Ладно, – говорю, улыбаясь как-то по-детски, – Это весело.  – Это всего лишь воздействие этанола на мозг. – отвечает, лениво хмыкая.  Я закатываю глаза, не сдерживая усмешки, потому что даже здесь, даже в пьяном море людей, этот человек умудряется держать дистанцию, словно его ум – отдельное государство, с четкими законами и границами.  – Если это всего лишь этанол, то почему ты не пьешь?  – Я предпочитаю оставаться при ясном уме. – бросает в ответ, без тени колебания.  И я искренне смеюсь, потому что только Чишия мог бы сказать это так, как будто это не он попал в мир, где все строится на хаосе и боли, а мы, и только мы потеряны. Я уже собираюсь что-то ответить, может, снова поддеть, когда чувствую: кто-то слишком близко, слишком резко толкает меня со спины. Воздух вылетает из груди, и я не успеваю ни вскрикнуть, ни оглянуться – только проваливаюсь вниз, в голубую воду, которая обрушивается на меня, как плита.  Холод пронзает все тело мгновенно, бьет по коже, по внутренностям, по воспоминаниям, и я на секунду думаю, что захлебываюсь, что не всплыву, что снова попала туда, где страшно. Но выныриваю спустя пару секунд, с шумом втягивая воздух.  Мир вокруг будто замедляется – чужой смех кажется отвратительным, громким, как пощечина. Я злюсь так быстро, что не успеваю испугаться по-настоящему. Шорты мокрые, зажигалка в кармане уже мертва, и это почему-то злит сильнее. Кто-то сверху орет, визжит, словно это все дикая забава:  – Освежись, малышка!  Я хмурюсь, взгляд острый, и почти что рвусь на то, чтобы обматерить всех вокруг, но сдерживаюсь, едва-едва, потому что знаю: их много, а я одна, и это ничего не даст.  Сквозь брызги вижу, как Чишия спокойно, с тем же равнодушием, которое на нем написано всегда, приседает у края бассейна и подает мне руку, без слов, как будто это просто логическое действие в уравнении.  Я хватаюсь за его ладонь, она удивительно теплая, и выкарабкиваюсь из бассейна, тяжело дыша, мокрая, злая, растерянная, и слышу впереди возгласы:  – Уууу! Похоже, она разозлилась!  Кто-то продолжает смеяться, кто-то кричит, кто-то вообще не замечает, и я распихиваю этих людей, чувствуя, как с губ почти срываются злые слова, но сжимаю зубы, не давая им выйти наружу.  – Аккуратнее! – доносится чей-то голос, но я уже не вслушиваюсь.  Отхожу в сторону, туда, где меньше людей, где можно хотя бы выжать из себя раздражение, капля за каплей, как воду из купальника. Становится зябко, ветер цепляется за кожу, и я трогаю карман, вытаскиваю оттуда зажигалку, пробую щелкнуть, и, конечно же, ничего. Становится особенно пусто внутри, словно эта зажигалка была последним, что хоть как-то соединяло меня с реальностью.  Я опускаю руку и смотрю вперед, туда, где движение не останавливается, где чужое веселье снова кажется фальшивым. Проходит минута, может, чуть больше, и вдруг рядом оказывается Чишия – все такой же спокойный, будто ничего и не произошло, и в руках у него полотенце. Он молча протягивает его, не говоря ни слова, просто смотрит. Я удивляюсь, не потому что он подошел, а потому что подумал об этом.  – Спасибо… – шепчу, почти теряясь в его взгляде.  Заворачиваюсь в полотенце, ощущая, как оно впитывает воду с плеч и спины, и впервые за все утро хочу просто сесть где-то в темноте, подальше от всех этих людей.  – Тебе уже лучше? – тихо спрашивает Чишия, и его голос звучит так просто, словно он говорит про порез на пальце или легкую простуду.  И только в этот момент я действительно осознаю, что потянула его танцевать, смеялась, хваталась за руку, вела куда-то – так по-детски, так неловко, будто я не знаю, где границы, и все это… от того, что выпила слишком много и быстро. Стыд прокатывается по спине легкой, но ощутимой волной, и я опускаю взгляд.  – Да… извини, – говорю, почти шепотом, – Это все коктейли.  Он не осуждает, не отшучивается, не кидает фраз о том, что надо знать меру, а просто медленно кивает, словно понимает больше, чем я готова произнести вслух, и я благодарно за это молчаливое, ненавязчивое сочувствие, за то, что он не делает из этого сцену.  Шум вокруг все еще не утихает, и все звуки начинают ощущаться давлением, как будто это веселье, которое должно было дать передышку, наоборот только усугубило все. Я делаю шаг в сторону и направляюсь поближе к выходу, к широкой дорожке, что ведет от отеля к воротам, и почему-то, совершенно без слов, Чишия идет за мной – не торопится, не задает вопросов.  Когда мы подходим ближе, я замечаю группу боевиков у выхода – они стоят напряженно, как и всегда, словно часть какого-то бронзового барельефа, нависающего над живым. И в этот момент я почти уже готова свернуть обратно, в здание, как вдруг… слышу писк – жалобный, прерывистый, тонкий, почти детский.  Оборачиваюсь и вижу его – щенка, небольшого, светлого, с поникшими ушами и приподнятой лапкой. Он стоит прямо на асфальте, ближе к кустам у обочины, и смотрит на нас, будто надеется и верит, что кто-то подойдет. Я почти автоматически тянусь к локтю Чишии, чуть-чуть касаюсь, чтобы привлечь внимание, и киваю в ту сторону:  – Смотри…  Он поворачивает голову, вскидывает брови, явно удивленный, может быть даже не собакой, а моей реакцией.  – Нужно помочь ему. – тихо говорю и делаю шаг вперед, почти не задумываясь, потому что не могу просто так оставить его там.  Но один из боевиков, сразу оживляясь, бросает быстрый взгляд, касается автомата на плече и говорит с жесткой прямотой:  – Покидать Пляж запрещено.  Я останавливаюсь, чуть напрягаюсь, но не отступаю:  – Я просто заберу щенка и вернусь.  – Нельзя.  Я морщу лоб, чувствуя, как внутри начинает подниматься злость, чистая, ясная, с оттенком бессилия, потому что собака не имеет значения для них, а для меня имеет. Смотрю на Чишию, не умоляю, но прошу взглядом, словно говорю: «скажи что-нибудь», потому что его, кажется, слушаются.  Он молчит секунду, может две, потом смотрит на боевика и спокойно, ровно, будто обсуждает порядок завтраков в отеле, говорит:  – Я ей разрешаю.  Охранник хмурится, словно не верит в то, что слышит, оглядывает Чишию с головы до ног, явно ища повод отказаться, но взгляд замирает на браслете Пляжа, и тогда он нехотя отступает:  – Ладно. Только туда и обратно.  На моем лице тут же появляется теплая, по-настоящему искренняя улыбка, и я снова смотрю на Чишию – в этот раз с настоящей благодарностью: – Спасибо.  Я больше не жду, тут же выхожу на дорогу, аккуратно ступая, подхожу к щенку, который все еще сидит, поскуливая, и, кажется, весь сжался от страха и боли. Он такой легкий, теплый, трясется в руках, и я осторожно поднимаю его, поддерживая живот и здоровые лапы, прижимаю ближе к груди. Он скулит чуть тише, а я глажу его по голове, пока иду обратно к Чишии, и когда подхожу ближе, приподнимаю щенка чуть выше, чтобы он видел.  – Ты можешь ему как-то помочь? – спрашиваю.  Чишия выдыхает тихо, с тем самым выражением лица, которое у него бывает, когда он вроде бы и безразличен, но все же не совсем.  – Пойдем. – говорит спокойно и разворачивается.  А я снова благодарю про себя, крепче прижимая щенка, чувствуя, как он дрожит, и, может быть впервые за весь вечер, понимаю, что сделала что-то по-настоящему правильное. Мы с Чишией возвращаемся обратно в отель, проходя мимо пьяного шума, который пульсирует уже где-то на задворках сознания, но теперь все это кажется не таким важным – может, потому что в руках у меня кто-то, кому сейчас намного страшнее, чем мне.  Я стараюсь прижать его ближе к себе, заслоняя от посторонних взглядов, и он, будто чувствуя опасность, затихает, почти не дышит, словно сам понимает, что не должен выдать себя ни писком, ни движением. Мы поднимаемся на второй этаж, где чуть прохладнее, и тени кажутся длиннее. Доходим до поворота, и Чишия говорит:  – Спрячь его в своей комнате. Я сейчас подойду.  Я только киваю, сжимая щенка чуть крепче, и, не говоря больше ни слова, захожу в комнату, прикрываю за собой дверь и осторожно, почти на цыпочках, прохожу к креслу, стараясь не спугнуть ни его, ни тишину, которая вдруг кажется особенно хрупкой. Опускаю его на мягкое сиденье, он чуть ерзает, принюхивается, поджимает лапку и смотрит на меня снизу вверх – в этом взгляде столько доверия, что мне вдруг становится больно. Я остаюсь стоять рядом, не двигаясь, словно мое присутствие – это все, что я сейчас могу ему дать. Спустя несколько минут дверь открывается, Чишия входит спокойно, как всегда, будто зашел просто проверить свет или поговорить о какой-нибудь глупости. В руках у него бутылка воды и бинты, он захлопывает за собой дверь, бросает взгляд на кресло, затем на меня и говорит, все тем же ровным голосом, в котором нет ни раздражения, ни участия, но есть странное, неуловимое спокойствие: – Я не ветеринар, и у меня нет таблеток для животных. Взял то, что было. Сейчас что-то придумаем.  Я молча киваю, снимая полотенце с плеч, кладу его на кровать, сама опускаюсь на ее край, скрестив ноги, и внимательно слежу за тем, как он присаживается перед креслом и начинает осторожно осматривать лапку. Чишия работает точно, почти бережно – его пальцы, обычно уверенные и ловкие, теперь двигаются медленно, сдержанно, словно он боится сделать больнее, и только губы чуть сжаты, а брови сведены ближе. – Похоже, перелом. – произносит тихо, не глядя на меня.  Затем достает крышку от бутылки, начинает аккуратно поливать воду, чтобы промыть. Часть капает на пол, щенок сжимается, издает тонкий писк, но Чишия никак не комментирует, просто мягко ставит лапку в нужное положение и аккуратно бинтует. Проходит еще минута, может, чуть больше, прежде чем он выпрямляется, кладет пустую бутылку на пол и говорит: – Он еще маленький. Должно срастись. Теперь можешь отнести его обратно.  Я резко поднимаюсь с кровати, не дожидаясь, качаю головой и произношу: – Нет… не могу. Он будет жить тут, пока не поправится.  Он смотрит на меня дольше, чем нужно, как будто только сейчас действительно замечает, насколько я серьезна, выгибает бровь и с долей насмешки говорит:  – Может, еще попросишь Шляпника выдать ему браслет?  – Я серьезно. Как я могу оставить его, такого маленького, на произвол судьбы в Пограничье?  Чишия долго молчит, затем, кажется, выдыхает, словно сбрасывает какой-то лишний вес с плеч, и снова смотрит на щенка – тот свернулся калачиком, уткнувшись в бок кресла, все еще дрожит немного, но больше не пищит.  – Если кто-то узнает, – тихо говорит, – Я здесь не при чем.  Я киваю, почти просветленно, с облегчением, которое заполняет грудь мягким, теплым светом, а потом, после секундной паузы, нерешительно говорю:  – Ээ… А ты не мог бы… принести ему что-нибудь из столовой?..  Он смотрит на меня с таким выражением, будто я только что предложила ему выгуливать щенка каждое утро в шесть. – Я что, нянька?  Я морщу лоб, сцепляю руки перед собой и произношу почти с жалостью: – Ну, пожалуйста…  Чишия закатывает глаза, но с самым легким смешком, словно это все – уже проигранный спор, и я вижу, как уголки его губ предательски подрагивают, выдавая: он все равно пойдет.