падение с размахом

Кошмар. Нет, это уже не кошмар — это всепоглощающий, страшно большой, толстый, упругий пиздец. Париж красивый. Настолько, что не хватает памяти в новом телефоне, подаренным родителями — в частности, конечно, мамой, потому что из них двоих такая широкая нога только у нее, — и карт в личной камере. Люди в Париже хорошие. Хорошие, но еще менее расторопные, чем жители Сиэтла — а ведь и не скажешь, что там люди прям пышут желанием сорваться в бег — скорее на энергосбережении круглосуточно и круглогодично. Однако у французов, наверное, среди предков ленивцы. Те, что из «Зверополиса». — Excusez-moi, — громогласно произносит Хенджин, пугая бабушку в коричневом пальто перед собой. — Je peux passer? — Mais oui, mon chéri, évidemment, passe, — женщина двигается, разворачиваясь. Ее взгляд искрится, когда она проходит им по Хенджину. — Mon Dieu, que tu es élégant! Ага, сама элегантность: спадающая примерно каждые полторы секунды сумка, покосившийся берет и наверняка потекший макияж — бежать по улицам столицы оказалось жарковато даже в конце сентября. Хенджин бросает скомканную благодарность едва ли не под ноги доброжелательной тетушки, срываясь с места по-новой. Это все, конечно, хорошо. Чудесно. Великолепно. Только вот время близится к семи, преподаватель истории фотографии малость выжил из ума, задержав студентов, а у Хенджина в Сиэтле помимо родителей живет парень. И у происходящего два возможных исхода: либо Феликс сейчас обзвонит все парижские морги, либо разозлится. Он злился при нем — ну конечно, не мог не, когда они делили квартиру немногим больше года, — но на одногруппников и преподавателей, рефераты и практику, пару раз даже на гитару, и это было пугающе. Хенджин желанием посмотреть на это лишний раз совсем не горит. Ему не очень нравится старый препод, но пусть лучше доживает. Такие же скомканные приветствия ребятам из общежития, охраннику и фикусу на этаже, прежде чем Хенджин влетает в свою комнату и подключается к домашнему интернету. Очень не вовремя начались проблемы с сим-картой — да и вряд ли для них можно было выкроить время, конечно, но все же, — и на учебе он остается совсем без связи. Хоть в будки телефонные залезать, чтобы чирикнуть родне, что на него не упала Эйфелева Башня, дом, Супер Кот, и что его не сбили на карете. За годы меняется многое: Хенджин, например, научился разговаривать рядом с Феликсом не с таким видом, будто у него два с половиной айкью; мистер Эйнсворт-таки продал свой участок, забрав свою бешеную собаку и газонокосилку на ферму; Феликс пристрастился к блонду и выглядит, как гранж-королева, когда облачается в привычную одежду; Минхо перестал на него коситься и проверять стремными способами — ластится теперь, как умалишенный; Джисон бросил попытки подбиться в отношения к незаинтересованному человеку и, кажется, женился на учебе. Но только не любовь Хенджина к наживанию на себя проблем: никто бы и не удивился, придави его к асфальту мультяшный мужик в латексе. Мама бы прислала стикер со смеющимся котом, Минхо ударил бы себя по лицу, папа спросил бы, как громко хрустнула его рука, а Феликс, наверное, прилетел бы ближайшим рейсом — однако с лицом сочувствующим, а не удивленным. — Привет! — Привет, родной. Хенджин растекается, как неудавшийся слайм биотехов из старшей баллардской. Не учится там уже три года, а все еще помнит, как слизь въедалась во все поверхности, оставаясь в них ярко-зеленым следом прошлого. Они встречаются уже четыре года. Четыре чудесных, лучших, самых приятных года в жизни Хенджина, наполненных бытовыми драмами, спорами на самые нетривиальные темы и одним почти-расставанием где-то в начале — предупреждал ведь, что драматичен донельзя, оттого Феликс даже не успел испугаться, когда испугался сам инициатор и взял слова назад. — Как ты? Ты что, бежал? — продолжает Феликс, наклоняясь вперед. На лице проскальзывает тень беспокойства, и он наклоняется ближе к экрану, разглядывая, по-видимому, потекшую тушь. — Надеюсь, ты не упал, никого не уронил и ничего не потерял… — Нет! То есть, да, бежал и нет, не уронил. Ни себя, ни кого-нибудь еще. Все в порядке, я просто очень хотел тебя услышать. — Правда-а-а? — тянет он с улыбкой, почти впечатываясь лицом в фронтальную камеру. Уже помывшийся, он выглядит, как лучшее, что Хенджин видел в своей жизни — а он, вообще-то, фотограф, участвующий в программе по обмену студентами, — с влажными прядями, блеском воды на веснушках и сверкающим кончиком носа. А ведь камера его красоты не передает… — И чего молчишь? Вернулся на четыре года назад — едва ли может выдавить из себя два слога на любом из изучаемых языков. Ему так повезло… Но Феликс, кажется, заминку не оценивает — или не до конца понимает, с чем именно она связана, — оттого перепуганно зовет Хенджина еще раз пять. — Засмотрелся на тебя, родной, ничего такого, — Хенджин в последний раз проходит взглядом от чужой макушки до пят и грустно поджимает губы. Конец сентября… — Я скучаю. Шепотом. Чтобы даже фикус в коридоре не услышал — но услышал Феликс. Хочется по-человечески его обнять, вдавить в свои ребра и обернуть собою — они ведь ни годовщину, ни день рождения Феликса не провели вместе — и все из-за учебы Хенджина, переместившейся на другой кусок планеты самым внезапным образом. Он правда скучает, и как бы не уговаривал себя уметь существовать отдельно от бойфренда, не может смириться с количеством километров между ними и тем фактом, что подготовленный заранее подарок передавала мама. Он бы хотел сам — и увидеть навернувшиеся слезы тоже хотел вживую, а не через видео. Столько лет жить с уверенностью, что жизнь сдвинется на пару метров от участка, а потом случайно попасть в программу, позволяющую перелететь полмира — о таком некоторые и не мечтают даже, а Хенджин получил — на блюдечке и с голубой каемочкой. И ходит недовольный: он ведь почти отказался от этого опыта, потому что знал, что будет тяжело отлеплять себя от квартиры возле колледжа, но Феликс ясно дал понять, что таких выкрутасов не потерпит. Да и родители были бы не в восторге — особенно мама, накупившая себе книг про здоровые отношения. — Я тоже, мой хороший, очень, — так же тихо в ответ, и Хенджин уверен — то, что блеснуло в отсвете настольной лампы — пара слезинок тоски. — Но я очень рад, что у тебя вышло попасть в программу и оказаться в городе своей мечты. Хочешь, по окончании учебы мы переедем туда насовсем? Хенджин непонимающе хлопает глазами и щурится, стараясь вглядеться в самую суть своего парня — шутит? Феликс смотрит в ответ своими огромными глазами — нет, даже не думал об этом. — Феликс… — Я закинул удочку — твоя задача просто подумать. Ты только начал третий курс, у тебя еще два года, а переезд организовать мы сможем быстро — у моих родителей есть подобный опыт. Подумай, родной, — ровно проговаривает, уменьшая значимость сказанного, но Хенджин видит — тревожит ни капли не меньше, чем его самого. Это удивительно: они начали встречаться, будучи подростками — у Хенджина это вовсе первые отношения, — и вот, Феликс, не задумываясь о плохом ни капли, предлагает собрать шмотки и перебросить свою жизнь в другую страну. Он любит его — не до потери пульса, но до обретения нового, более ровного, более спокойного, более живого. Не до безумия, но до спокойствия — дома, родных стен, равномерного дыхания. Очень сильно. — Люблю тебя. — И я тебя. Устал? Феликс откидывается на спинку компьютерного стула, и пижама, разрисованная белыми песиками на голубом фоне, расстегивается на одну пуговицу в самом верху: на камере не видно, но за четыре года Хенджин запомнил расположение, кажется, каждого капилляра в теле Феликса — и там, ровно посередине, поселилась маленькая, почти незаметная красноватая родинка. Хенджин бы отдал все и даже больше, чтобы иметь возможность оставить на ней поцелуй прямо сейчас, но сможет, вероятно, только через четыре месяца — от этого ощущается укол где-то под сердцем. — Ну-у, — тянет Хенджин, понижая тон. — Напряжен, я бы сказал… Феликс подбирается, но не слишком сильно — лишь становится более собранным и сконцентрированным, принимая правила — считывая намерения Хенджина за доли секунд даже сквозь километры. — Правда? Как жаль, — грустная улыбка — Хенджин прослеживает в ней намерение. — Хочешь расслабиться? На фоне — их общая спальня. На кровати явно лежит его — Хенджина, — любимое худи, которое он успел относить один-единственный день перед отъездом, и забыл забрать с собой. Какая прелесть. — А ты можешь что-то предложить? — Возможно. Я вот только из душа — провел там почти час. Купил новый скраб — пахнет, кстати, кокосовым печеньем. Просто катастрофа. Хенджин тянет воздух носом, а слышит только запах кондиционера от собственной одежды на вертикальной сушилке правее — достаточно яркий, чтобы вся комната в общежитии им пропиталась. Никакого кокоса. Произносит имя — тихо, но вслух, зная, что чувствительный микрофон точно выцепит короткую речь из помещения, — чтобы попробовать его на вкус так же, как тогда, на втором году на вечеринке у Даниэля. Сливочное. Кокосовое. — Я бы всего тебя облизал, знаешь, — Хенджин удовлетворенно замечает вздрагивание, продолжая дразнить: — Мое любимое занятие… Скучаю по тебе и по твоему вкусу. — Сказал бы кто мне четыре года назад, что застенчивый парень, фанатеющий по Тору, станет таким — я бы посмеялся. — Отгадаешь, чье влияние? М? Не спорит — сокрушенно качает головой, расстегивая еще одну пуговицу — теперь видны соски, потому что закрыта рубашка едва ли на половину. Хенджин — честно, не специально, — облизывает губы. Феликс — точно бесконтрольно, — снова коротко вздрагивает. Прелесть. Хенджин — со всем уважением, — хочет его сожрать. И он мог бы — эта мысль теперь не такая уж и невыполнимая, но километры отрезают всякую возможность даже послушать аромат нового уходового средства — что уж говорить о том, чтобы попробовать Феликса на вкус. Пока Хенджин думал — активно, так, будто бы это поможет телепортировать Феликса за пять тысяч миль, — сам Феликс чем-то шуршал, стучал и шумел. Хенджин фокусируется на экране и с содроганием понимает, что камера переместилась немного ниже, а рубашка расстегнулась уже до конца — нежно-голубая ткань не прикрывает ребра даже на одну четверть, свисая с плеч. А ведь на них этим августом было девяносто три веснушки и семь крохотных родинок — наверняка веснушек поуменьшилось, но милые сердцу родинки на своих законных местах. Взгляд скользит ниже — Хенджин мог бы сделать вид, что его совсем это не интересует, но не может, да и смысла особого не видит — Феликс же; натыкается на четко проступающие мышцы и аккурат обрезанный по пупок кадр. Гадство. А Феликс ехидный, как черт — точно намеренно сделал, не зря же шуршал минут пять. — Нравится? — с подмигиванием, верхняя губа Феликса дергается вместе с жестом, обнажая его красивые зубы — Хенджин, если бы ему дали бумагу, ручку и волю, накатал бы свиток о том, что же в Феликсе невероятного. — Очень. Покажешь еще что-нибудь? — Нет, — хихикает он. Фыркает громче на закатывание глаз и невинно машет ладонью. — Ты человек творческий, фантазия же развита. Хенджин прикрывает глаза буквально на пару мгновений — те, что тратит на глубокий вздох, — а когда открывает, видит это. — Ты… — Что — я? М, милый? Его вид — в голубой, нежнейшей пижаме со светлыми волосами — не вяжется с действиями совершенно. Хенджин, правда, иногда в шоке с того, что его мини-версия пережила мгновения начала отношений — вся совесть и стыд в их тандеме заключается лишь в его лице, Феликс ими благородно поделился, себе ни капли не оставив. Щелчок. Хенджин моргает на второй космической, жалея, что таки переоделся, не оставшись в одних боксерах, и сжимает себя через домашние шорты, наблюдая за тем, как Феликс уводит глаза вниз — туда, где его пальцы растирают смазку, — а колени, попадающие в кадр, раздвигаются еще шире — едва ли не распятие прямо на его глазах. Галочка — там, где стеснительно пристроился пункт о намерении Феликса съесть. — Я тоже. Скучаю, сильно, даже очень, — проговаривает Феликс наигранно ровно, срываясь на громкий шепот только к концу и закусывая губу. Да, с фантазией у Хенджина точно все в порядке — хватает лишь звука тихого хлопка смазки, отлично слышного в тишине их общей квартиры, чтобы собственный член дернулся. Феликс приоткрывает рот в немом стоне, смотря чуть выше камеры, и Хенджин нетерпеливо стягивает шорты вместе с бельем. — На самом деле… Скраб нужно было держать три минуты, поэтому остальное время я думал. О тебе, — Феликс мелко вздрагивает, проговаривая последний слог непривычно высоко. — Поэтому я могу использовать сразу два пальца. — Умница. Феликс всхлипывает. Что-то между протяжным стоном и просьбой дать ему свои пальцы, и выглядит беспомощным и открытым, даже если его видно лишь по середину живота, а колени и вовсе по-прежнему за тканью. Хенджин закусывает щеку изнутри — не умеет быть тихим вообще ни в какой позиции и позе, но хочет отчетливо слышать своего парня, погружающего в себя, по-видимому, третий палец. Сжимает пальцы под головкой в тот момент, когда Феликса встряхивает, и с другого конца доносится продолжительный, высокий скулеж. У него покраснели щеки и кончик носа, шея и маленькая область над грудью, выпали белые пряди из-за спины — в глазах Хенджина это — искусство. Самое настоящее, хоть и явно не то, что он бы показал хоть кому-то. По-прежнему не видно практически ничего — разве что ходящие ходуном мышцы у плеча, разъезжающиеся, дрожащие колени и умоляющее выражение лица — то, что на Феликсе каждый раз, когда он занимает позицию принимающего. Изогнутые домиком брови, приоткрытый рот, слезящиеся глаза — Феликс, правда, картина. Самая настоящая. Рука ускоряется, когда Феликс откидывает голову назад — острый кадык почти вспарывает чужую натянутую кожу. Проносится мысль о том, как Феликс дергается, когда на хрящ приходится укус, и Хенджин больше не может сдерживаться — по обыкновению громко стонет, кончая в кулак и не смея даже на мгновение прикрывать глаза. И не зря: Феликс сжимается, услышав, дергается всем телом и обмякает, доставая пальцы. — Вот так вот и становятся негодниками. Ай-яй-яй. — Удивительно, что не мне неловко, — Хенджин фыркает и тянется к тумбочке, на которой стоит упаковка с сухими салфетками — конечно, для просмотра Диснеевских мультфильмов. — Ну это и не ты трахал себя на камеру. Не каждый день таким занимаюсь, уж извините. — Хорошо-хорошо, родной. Не забудь вытереться — я-то помочь не могу. Тихое угуканье, и Феликс на секунду пропадает из кадра, возвращаясь с полотенцами — Хенджин, заметивший перемену в настроении, даже не решается на это указать. Им обоим тяжело, даже если Феликс прячет это за заботой и радостью о достижениях, даже если это была почти полностью его инициатива, даже если он единственный не плакал в аэропорту. Бумага шуршит, Феликс тихо, почти незаметно вздыхает, бросая испачканные полотенца в урну под столом, и поднимается в поправленный кадр уже повеселевший — Хенджин, идущий с ним бок о бок уже несколько лет, прекрасно понимает, что натянуто, как готовая сорваться тетива. — Расскажи подробнее о своем дне. «Я хочу подольше тебя послушать, даже если время неумолимо движется». Хенджин рассказывает: о преподавателе, о бабушке на одной из улиц Парижа, о том, что фикус на этаже наконец воспрял духом и перестал выглядеть так, будто скоро умрет — обо всем, что придет в голову. «Я хочу говорить с тобой как можно дольше, даже если у меня уже вечер, а лекция назначена на восемь утра». Четыре месяца. Первый тянулся подобно слайму — новая для проживания страна оттягивала каждую секунду новыми впечатлениями, сотни знакомств и вовсе время останавливали, — и остальные должны быть быстрее. Хенджин в это свято верит, разглядывая подсохшую челку за экраном, обводя уменьшенные в масштабе плечи отросшим ногтем и вслушиваясь в рассказ о курсовой. Он умеет скучать: у него есть человек, по которому неумолимая тоска тянется десятилетием. Умеет, но не очень любит — но выбора совсем не осталось, когда Сиэтл оказался бликами в иллюминаторе, а потом — фотографиями в телефоне и добавленным в погоду городом. Мама говорит воспринимать разлуку как экзамен, зачет в университете; Минхо — смеется в динамик, тихо добавляя «все будет хорошо» в конце; папа — безапелляционно заказывает букеты в общежитие; Джисон — выкраивая время у своей жены, — сонно слушает рассказы и делится своими. — И не с таким справлялись, все будет хорошо, родной. Правда — и не с таким сталкивались. Ругались как в последний раз, до дергающегося нижнего века и слез; не разговаривали днями, почти неделями; прижимались друг к другу со всхлипами и извинениями; дружно плакали над каменной плитой и розовыми цветами. Стали родными — Хенджин, слушая низкий голос, толкает пальцем по столу бархатную коробку и машинально кивает. И станут еще ближе.