падение с размахом

Вероятность существования реинкарнации ничтожно мала, но никогда не равна нулю. Иначе достаточно тяжело объяснить те кармические удары, которые наносит вселенная по весьма и весьма тонкой душевной организации Хенджина — вполне вероятно, для того, чтобы заслужить происходящее, ему нужно было, как минимум, быть Зодиаком. Или Педро Алонсо Лопесом — в конце концов, он скрылся в девяностых, и ему ничего не стоило умереть в двухтысячном. Двадцатого марта. В два двадцать по полудню, потому что Хенджин родился в два двадцать один. Как максимум, в прошлой жизни он пнул котенка. Хенджин переводит взгляд с кофейной лужи на столике на кошаче-людское лицо. — Да смейся уже, иначе умрешь. Минхо взрывается хохотом, ударяется коленкой и шипит, продолжая пытаться помочь стереть расползающееся по розовому худи кофейное пятно; икает, снова утыкаясь взглядом в чужой и очень подозрительно поджимая губы. Хенджин не успевает даже произнести короткое «что?», когда ловит в ответ «не оборачивайся». И оборачивается, потому что примерно три года назад пообещал себе никогда не верить Ли Минхо. И разворачивается обратно, заново пообещав себе переосмыслить отношение к поступкам лучшего — или худшего, тут уж как посмотреть, — друга, стекая под круглый, малюсенький стол, стоящий в чертовом центре кафетерия — все угловые заняты, как это всегда бывает, если затормозить хотя бы на секунду во время обеда. Он смотрит чуть вверх, во внимательные глаза Минхо, надеясь просверлить в нем и потолке дыру, посмотреть на небо и спросить, за что ему это. Сзади — на входе в кафетерий, прямо по курсу к свежему, не пропитанному выпечкой и кофеином воздуху, — фигура, от которой краснеет и слезится все, что не успело покраснеть и заслезиться от забытых антигистаминных. По Минхо отлично заметно, что держится он из последних сил — мама и папа наградили отчетливыми субтитрами на лице, складывающимися в «ты такой тупой»; удивительно, что в нем еще есть силы и желание перестать унижать Хенджина, и так павшего жертвой его же невнимательности. Стул возле Ли скрипит, и Хенджин подпрыгивает, ударяясь рукой о столешницу во второй раз. — Привет, Лино, — Сынмин — слава богу, что Сынмин, — ставит поднос рядом с растекающимся американо и сдвигает взгляд левее. — И Сэмюэл. Лино, я принес пудинг. Это же твой любимый, верно? — О, — Минхо отвлекается, перестает пропитывать остатки салфеток жидкостью и кивает на ванильный десерт. — Да, спасибо, Сынмин. А у тебя нет антигистаминных? Или, на крайний случай, салфеток. Тут форс-мажор, — Ли кивает на пятно на розовом рукаве. — Эм… Антигистаминные… Не думаю, и в медпункте их тоже нет. В целях безопасности и все такое, — Ким выглядывает из-за чужого плеча, чтобы оценить масштаб маленького разрушения, и жмет плечами. — Салфетки сейчас попрошу. Подождите, пожалуйста. Кафетерий битком — Хенджин первый за год и несколько месяцев в этой школе раз действительно рад единственному обеду в расписании звонков, — и фигура, сжимающая ладонями лямку сумки для гитары, скрывается за цветастыми спинами. Хван бы выдохнул, если бы не чихнул еще раз. — Блин, Минхо, отодвинься, — Хенджин щурится, проверяя телефон: «еду, сынок» отправлено пятнадцать минут назад, и ждать еще примерно столько же, если всему Сиэтлу вдруг потребовалось поехать к старшей школе или выехать из Балларда в полдень. — Помощник, тоже мне. Ты весь в шерсти Коё, от тебя только… — чихает снова, зажав лицо руками. — Проблемы от тебя одни. Двигайся. Сынмин протягивает широкую стопку салфеток, сует в салфетницу такую же и принимается помогать стирать разлитый кофе со стола, пока Минхо, забавляясь и сидя уже напротив, а не рядом, рассказывает занимательную историю о чихе Хенджина, вызвавшем весь этот «форс-мажор». Упомянуть, что это произошло из-за Ли, протискавшего школьную кошку час перед уроками, он, конечно, забывает, и Хенджин искренне надеется, что и его отец не поскупился и передал субтитров на лицо своего сына. — Мама приехала, я пойду, заберу таблетки, — Хенджин двигает стул, кивнув Сынмину. — Пока, голубки. Иногда Хенджин искренне хочет, чтобы его семья была несколько ниже достатком — или хотя бы не имела привычки им пользоваться по полной. Особенно, когда мачеха, опирающаяся на совершенно-не-семейную-машину, собирает к себе взгляды, как кусок клейкой ленты, смотрит поверх солнечных очков и слишком громко лопает шарик жвачки. — Ну какой невнимательный мальчик, а? — в щеку прилетает тычок длинным ногтем, в одну руку — упаковка таблеток, а во вторую — бутылка с водой. — Пей. Сколько у тебя от обеда осталось? Хочешь в ресторан, сынок? Хенджин спиной чувствует удивление, вызванное коротким, уже почти родным «сынок» — мачеха выглядит очень молодо, хотя младше папы всего на пару лет; одевается совсем уж по-подростковому, особенно, когда вот так вырывается из дома, а не с работы. И мало в школе людей, которые ни сном ни духом о конкретно этой женщине, не имеющей привычки рассказывать о своем семейном положении — скорее всего, половина взглядов прицепилось к ним не из-за молодого вида безликой «мамы», а как раз из-за ее конкретности. — Не, спасибо, мам, — Хенджин бросает бутылку в рюкзак и улыбается, когда женщина перекидывает ключи из руки в руку. — А где малыш Хо? Обычно вы как бесконечный хвостик ходите. — Минхо ест за чужой счет. Опять. За мужской, кстати. Опять. Мама хихикает, обнимает плечи Хенджина и безмолвно кивает на мокрое коричневое пятно, ставшее еще больше, чем в кафетерии. — Это Минхо целый час перед уроками тискал Коё, а потом обнял меня, хотя я еще на входе крикнул, что антигистаминные забыл. Он хочет меня убить, думаю, — Хван грустно осматривает пятно вместе с мамой. Коричневое, темное, совсем не похожее даже на примерный кастом — и неясно, отстирается ли оно, потому что отстирывается обычный черный кофе, а конкретно этот американо был куплен в старшей баллардской школе — и это уже достаточный аргумент для его необычности. Или процента вероятности яда в нем, потому что их школа знаменита убийством, стремным маскотом и проигрышем на позапрошлой Homecoming Week, вызванным отравлением капитана футбольной команды. Отравлением кофе — его вырвало в момент, когда ему отдавали пас. — Коё? А где она? Где моя малышка? — Мам! Я из-за нее испачкал худи. Любимое! Предательница, — Хенджин осматривается, цепляет взглядом трехцветный хвост под одним из — господи, прости, — велосипедов и кивает в его сторону. — Вон она. — Куплю тебе еще тысячу таких же худи, а потом выкуплю десяток Версаче, если тебе так грустно, милый, — мачеха качает головой, почесывая рыжее ухо. Коё, почувствовавшая ласку, начинает вертеться вокруг кроссовок, тихо мяукая. — Беги уже, переоденься только. У тебя же есть спортивная форма здесь? Мурашки бегут с пят до головы, давят друг друга и зарождают новые — спортивная форма есть, как раз на случай, если поразительная притягательность разного рода кармических ударов вдруг проснется в самый неожиданный момент; однако Хенджин, признаться, надеялся на мамино предчувствие, их мнимую ментальную связь, благодаря которой она захватит с собой что-нибудь сменное — хватило бы даже какой-нибудь серой непримечательной зипки или футболки. Когда он писал, что забыл таблетки, «форс-мажор» на горизонте еще не мелькал даже. Мачеха щурится, поднимает уголок губ и ехидно выдает: — Что, до сих пор мерч не сменили, да? Да. Не сменили, и бомбер, входящий в спортивную форму, выглядит избитее и противнее мерча по «Ривердейлу» или любому другому дурацкому сериалу; и, бог видит, Хенджин ненавидит бобров со всей своей искренностью — бобров, изображенных на: гербе, ручках, футболках, штанах, флаге и уродском бомбере. Везде, где фигурирует название их школы. Куча бобров. Огромная куча бобров. Ему было все равно на этих грызунов всю свою жизнь: он их в глаза-то видел три с половиной раза, и два из них — в учебнике биологии в начальной школе. Третий — в учебнике географии в средней. На половине, оставшейся после трех, он возненавидел каждого бобра во вселенной — оказалось, что маскот старшей баллардской школы — самый ублюдский, абсолютно стремный, огромный, двухметровый бобр Бакки. Визг, вырвавшийся изо рта семнадцатилетней версии Хенджина, слышали все полторы тысячи учеников, включая тех, что были на стадионе и готовились к матчу, занимая трибуны — это подтвердил Минхо, а потом Сынмин, который, как оказалось, чуть не вызвал отряд полиции в школу, когда услышал вопль. Хенджину было плевать на бобров даже тогда, когда интернет сочился польскими криками, но после величайшего позора — благодаря которому он обзавелся привилегией узнавать о передвижениях маскота на фестивалях заранее, — все, что имеет коричневую шерстку, плоский хвост и два мерзких зубика, вызывает в нем иррациональное желание стошнить. Или завизжать. Или начать материться. На польском. Его до сих пор не отпускает мысль о том, что фигура, сжимавшая сегодня лямки сумки для гитары у входа в кафетерий, наверняка тоже слышала его реакцию на переодетого в животное Стива год назад. Но не то что бы у Хенджина был выбор — мачеха действительно привезла лишь пару блистеров дорогих антигистаминных и его бутылку для воды — тоже забытую с утра, — и в запасе не было ничего поприятнее ярко-красной кофты на заклепках с безвкусным «Ballard High School» спереди и грызуном на спине. Ужас. Осталось минимум четыре часа в школе, и все это время придется светить самым ужасным бомбером из существующих и сливаться с видом ученического совета — кажется, единственных людей, которым бобры не осточертели, а красный действительно нравится. Единственных, потому что даже Минхо, входящий в группу чирлидинга, агрессивно отказывается от ношения красного в повседневной жизни: «хватает формы на занятиях и выступлениях», а вот Сынмин на полном серьезе носит и футболки, и бомберы вне уроков физкультуры — и даже пишет ручкой с фигуркой грызуна наверху. Хенджин лично видел, когда заносил фотографии в кабинет учсовета. Возможно, настороженность к Сынмину — дело субъективное, и вызвана лишь его странной тягой к слиянию со школой. Возможно. Хенджин выхватывает взглядом фиолетовую макушку — похоже, Минхо отбился от мужского внимания, потому что сначала он что-то строчит в телефоне, опираясь на свой шкафчик, обклеенный флажками будущего колледжа, а потом в кармане штанов Хвана вибрирует телефон. Одним подозрительным человеком меньше. Быть может, никто и не подумает, что Хенджин влюбился в их мерч. — Ну какая цаца, — Минхо двигает бровями, оглядывая позолоченные кнопки и манжеты в бело-красную полоску. — А тебе идет красный. И Бакки, — он проводит пальцами по выступающим контурам грызуна на спине и хихикает: — Если твой краш не образуется, начни встречаться с Бакки. Вы красивая пара. — Фу, не произноси его имя при мне, — Хенджин морщится, подхватывая Ли под локоть и отлепляя его от синей дверцы. У них обоих курс по биологии, и очень не хотелось бы упустить возможность сесть вместе — Хенджин опасается каждого, кто занимается биотехом по своей воле. Как-то раз он видел, как пухленький, выглядящий безобидно, мальчик, препарировал крысенка. Иногда кажется, что эта школа была основана исключительно для расталкивания хрупкого психического равновесия, а мачеха — правда нечто злобное. Не зря же ее имя… Такое. — Сейчас по старой схеме: забегаем до звонка, прячемся в углу и очень старательно делаем вид, что нас не существует. Тем более, если нас заставят резать лягушек. Снова. Не переживу — клянусь богом. — Бога нет… — Минхо задумчиво пинает какой-то фантик, оказавшийся рядом с носком его кроссовка, поднимает взгляд и вдруг останавливается. Подозрительно тихо, но со скрипом — будто готовится заржать, и обязательно над Хваном. Для Хенджина у него особенный смех — самый ехидный. И громкий. — Удивительная встреча. Хенджин, споткнувшийся о чей-то рюкзак и чуть не отцепившийся от Минхо, резко выпрямляется: скрип, сдерживаемый глоткой Ли, его остановка, странное утверждение — все указывает на самую ужасную в мире встречу. И правда. Феликс. Сжимающий лямку сумки для гитары, опирающийся на несущую колонну, с завитыми на кончиках темными волосами и очень яркими веснушками — удивительное явление для Сиэтла, моросящего круглогодично. Но Феликс, в целом, сам по себе удивительный. Как минимум потому, что совершенно не во вкусе Хвана — всю свою жизнь после осознания ориентации Хенджин вполне уверенно залипал на мышцы Криса Хемсворта. В Феликсе от Криса — лучший друг, учащийся на третьем году — и надевающий на себя попеременно со Стивом костюм плешивого бобра, — «и», «к» и «с» в имени и австралийское происхождение. Набор скудный, но, видимо, жизнеутверждающий — иначе второй по крепости — первый, конечно, все еще отдан Тору, — краш умер бы, не зародившись. Но Хенджин с особым усердием греет его под сердцем уже без копейки год. На потеху Минхо, мачехе и отцу, засмеявшемуся с разницы актера и солиста школьной группы совсем не стесняясь, прямо в обиженное и очень похожее на его лицо. Феликс одногодка, но пересекались на обязательных курсах они ровно два раза — когда какой-то пацан на биологии втихаря препарировал крысу и на алгебре, где, к счастью, ничего из ряда вон выходящего не произошло. Остальные разы были менее радостными — даже хуже, чем едва не потерявший сознание от вида трупа Хенджин, — потому что заканчивались позором. Что-то клишированное и забитое, как «получить по лицу дверцей школьного шкафчика» или «быть снесенным скейтером», и один раз «врезаться и выронить вообще все, что несется в кабинет фотографии». Хенджину совсем, катастрофически, абсолютно не везет с его in real life крашем, и лучше бы он продолжал сохнуть по австралийской сорокалетней горе мышц — вряд ли Крис Хемсворт узнал бы о том, что Хван панически боится крови, бабочек, велосипедов и шмелей; имеет аллергию на бананы, кошачью шерсть, пыль и конкретно те тюльпаны, что выращивают биотехнологи под окнами своего кабинета — а Феликс знает. Не по своей воле и даже не по воле Хенджина, но знает, и, кажется, забавляется этим — иначе тяжело объяснить улыбку, с которой он прячет банан в рюкзак, стоящий возле ноги, когда Хенджин, пытаясь слиться с бежевой стеной, проходит мимо и волочет за собой минхову тушку. — Привет, Сэм! — Феликс размашисто режет воздух, глядя прямо на придурочную «Ballard High School» на груди и ярко-ярко улыбаясь. — Тебе идет. Пизда котенку. — Я ему так же сказал! А он не верит, — кричит Минхо, начиная тянуть локоть в сторону Феликса с уверенной походкой и настолько же уверенным выражением лица. Хенджин не знает, в чем уверен Ли, но может сказать точно, в чем уверен он сам: друг из Минхо ужасный, самый отвратительный, и если бы существовал топ «самых плохих друзей в мире», то Хенджин был бы его создателем — исключительно для того, чтобы поместить Минхо на первое место. — Скажи! Красный тебе к лицу, киса! — Тебе нравится мерч школы? — Феликс закрывает рюкзак, видимо, стараясь сокрыть факт существования бананов в радиусе километра, и выпрямляется, продолжая держать лямку сумки на плече. — Никогда тебя в нем не видел. Даже на физкультуре… Хенджину совсем, катастрофически, абсолютно не везет с его in real life крашем, а еще хуже то, что он в принципе первый понравившийся вне экрана человек. У Хвана нет проблем с общением — практика в студии мачехи, где ему нужно разговаривать с моделями на постоянной основе, сама его деятельность, подчеркнутая болтающимся на шее фотоаппаратом, обязывает к постоянному контакту с людьми — и проблем контакт не вызывает. До момента, пока это не контакт с человеком, имеющим веснушки — при жизни в Сиэтле, — низкий голос и вьющиеся темные волосы; до момента, пока это не контакт с Ли Феликсом. Минхо называет это «коротким замыканием», мачеха — «молодостью…» с тяжелым вздохом, а папа просто хихикает; однако сути это не меняет: Хенджин чувствует себя героем романтической комедии, и, что самое важное — перестает контролировать свой речевой аппарат. Совершенно. Все, чем он занимается, когда Ли Феликс появляется в поле его зрения — мысленно читает все те молитвы, что выучил для уроков биологии, и он не уверен, на что он их читает: на приближение Ли Феликса к нему или на исключение вероятности этого. Если бы ему дали возможность стоять молча вечность — он бы стоял молча вечность. Но у него отвратительный, ужасный, самый плохой на свете лучший друг, прицельно пинающий его голень, когда время ожидания ответа превышает минуту. Хенджин передумал: нет никакой необходимости пересматривать свое отношение к поступкам Минхо, и он собирается держать свое трехлетнее обещание никогда ему не верить, никуда за ним не ходить и в целом ничего ему не говорить. — Нет, нравится, — Хенджин незаметно щипает оголившийся живот крякнувшего от смеха Минхо и набирает в легкие побольше воздуха, пытаясь изобразить на лице олимпийское спокойствие. — Не нравится. Совсем. Я в принципе бобров недолюбливаю. Тут… Ситуация вынудила. Вот. — А бобров ты не любишь из-за той ситуации с Субином, да? Со Стивом, я имею в виду. Когда еще Сынмин… — Да, из-за нее, ага, — Хенджин прикрывает глаза рукой. Защитная реакция, попытка унести с глаз долой свой собственный позор, который школа мусолила еще месяца два, потому что у кавер-дэнс группы шла съемка, на которую попал вопль. Очень жаль, что интернет и баллардская старшая помнят все — хотя ничего плохого в человеческом испуге нет. Теперь Хвану известно, что Феликс все-таки знает о бобре. — И… Дизайн в целом… Такой себе. Не очень, короче. — Ну как любой нормальный обучающийся в нашей школе, короче говоря, — Минхо снова виснет на локте Хенджина, укладывая фиолетовую макушку на чужое плечо. — Эта уродская форма нравится только ебанутым. Ученическому совету, например. Питер, до этого молчаливо хлопающий жвачкой и тапающий в экран телефона, отзывается твердым «согласен», и вдруг поднимает взгляд на Хенджина. Они совсем не контактируют, как и с Феликсом — только если припечет кармой Хвана; но, вроде как, Хан — кореец, и Хенджин слышал пару раз, как Крис и Феликс звали его Джисоном. Питер щурится, пробегается взглядом по заклепкам — которые Хенджин ненавидит всей своей побитой душой, хотя в бомбере провел не больше пятнадцати минут, — и внезапно перестает жевать. — А ты же этот… Забыл… — он переводит взгляд на уютно улегшегося Минхо, хмыкает и возвращается к разглядыванию Хенджина. — «Красавчик, который снимал нас на Homecoming Week в прошлом году». Да? Ты же снимал? — Насчет красавчика не знаю, но да, я, — Хван хлопает глазами, разглядывая фигуру перед собой. Действительно снимал он — и везде проставлены кредиты на его твиттер-аккаунт. Вопрос сногсшибательный, конечно, и абсолютно не имеющий подоплеку контекста. — А что такое? — Да просто… Уточняю. Меня, кстати, зовут Хан Джисон, — он протягивает руку, увешанную разномастными кольцами, и улыбается. Хенджин дергается. То ли квокка, то ли бобр. Лучше квокка. — А у тебя корейское имя есть? Сэмюэл звучит очень… Странно, знаешь? — Ага, Хван Хенджин, — он отцепляет руку от Хана и кивает в сторону Минхо. — А это Ли Минхо. — Да-да, — Ли хватается за не успевшую опуститься руку двумя своими и несколько раз ее дергает. — Самый лучший друг этой кисы. Приятно было познакомиться, Феликс, тебя… Знаем. Нам пора, пока-пока! Идем профессионально делать вид, что нас не существует и упрекать в божьей немилости всех, кто режет лягушат. Хорошего дня! Колечки милые. Хенджин моргает раз, моргает второй — и уже сидит в кабинете биологии, за углом, прямо под свисающим со стены флагом, чтобы их двоих скрывала от преподавателя ткань. На столах ни следа лягушачьих трупов, даже склянок нет — вероятно, урок будет теоретическим. Хенджин разглядывает затекающих в кабинет школьников и слабо вздрагивает, увидев Чхве Стива, что-то тихо говорящего в сторону другого школьника — рана свежа. Все, что касается первой Homecoming Week, свежо, несмотря на прошедший год — краш в Ли Феликса, существование маскота-бобра, в которого посменно переодеваются Чхве Стив и Бан Кристофер на каждом фестивале, практика по фотографии, подсунутая мамой. С понедельника начинается вторая в жизни Хенджина «неделя возвращения домой» — и мачеха уже уведомила школу, что снова рекомендует пасынка. Неделя, полная работы, практики и, стоит надеяться, пустая от позора. Надеяться на что-то в своей жизни Хенджин перестал тогда, когда вместо принца на белом коне в начальной школе получил Ли Минхо, назвавшего его «задрипышем» и воткнувшего ему в руку карандаш, но иногда хочется дать слабину. — Я умру в spirit day, так и знай, — шипит Минхо, листающий выданный материал. — Ненавижу красный, блять. Хенджин осуждающе проходится взглядом сначала по другу, а после — по лежащей на парте своей руке. Но меняет гнев на милость сразу — он, вообще-то, тоже ненавидит красный. Воспринимает его только на гитаре Ли Феликса, исполняющего каверы и песни собственного сочинения на их общем с Джисоном аккаунте в тиктоке. Вот тот красный — славный. Хороший. И Феликсу очень идет. Остальной красный, имеющий хоть какое-то отношение к грызунам или Балларду, он на дух не переносит. — Еще три дня школьного духа в сумме — и мы свободны, — Хенджин расслабленно ворочает распечатку под пальцами, лишь бы сделать видимость работы — этот материал он уже знает; привычки прогуливать за ним, в отличии от Минхо, нет. В прошлом году он собрал все кредиты, даже не напрягаясь, и пришлось постараться только ради помощи крутящемуся, как уж в масле, Ли — участь всех, кто как-либо связан со спортом. — В теории, можно одеться просто в красную пижаму. Красно-белую. Я не хочу по своей воле носить на себе морду Бакки. — Считай, что воля не твоя. Знаешь, а ведь тематические дни выбираются ученическим советом… — Минхо останавливается, и шуршание прекращается. В глазах плещется понимание, присущее ему ехидство и тонкий шепот, утверждающий о новой идее. — Ученическим советом, и утверждаются его главой. Я заменю spirit day на второй decade day. — Ужас, ты отвратительный человек. Меркантильный, лицемерный и бла-бла, что там еще скажет честный друг, наставляющий всех вокруг на путь истинный. Я согласен. Делай, — Хенджин хлопает по чужому плечу и поднимается вместе со звонком. — А я пошел в клуб. Поделаю воодушевленный вид, порадуюсь приближению недели, поотвечаю на тупые вопросы о своей маме и ориентации. Удачи, борец. Спаси нас от ношения Бакки. И все-таки жизнь Хенджина больше похожа на трагикомедию. Из «трагедии» в ней — знакомство с Минхо в частной младшей школе Буш, хотя помимо него было еще семьдесят три погодки; после — внезапный перевод из Буша в баллардскую старшую, государственную; Минхо перевелся вместе с ним, оставив в Буше младшего брата, и этот перевод был совместно окрещен сменой пуантов на найки — замызганные, рваные, но разрисованные. Сердцу, так сказать, ближе. Из «комедии» — все остальное. Абсолютно. Даже плешивый Бакки, и все остальные удары кармы по тонкой душевной организации — например, факт того, что на АО3 действительно постят фанфики по пейрингу Хенджина и маскота; когда-нибудь Хван разузнает, как определить свою личность в прошлой жизни. Наверняка Педро Алонсо Лопес. Хенджин относится ко всем дням недели одинаково, но этот понедельник, ознаменовавший начало второй в его жизни «недели возвращения домой», ему очень нравится — как минимум потому, что ученический совет утвердил его пижамным; как максимум — Минхо действительно раскрутил Ким Сынмина на два «дня десятилетия» за неделю, заменив ими «день школьного духа». Никакого красного! От Бакки, к сожалению, избавиться не удастся, даже если очень захочется — футбольный матч, день подготовки и парад никуда не делись; декорации, развешанные за выходные костюмерами, наблюдают за школьниками глазками-пуговками — по скромным подсчетам Хенджина, на один квадратный метр приходится два с половиной бобренка. — Люблю свое лицо, — Минхо укладывает руку на чужие плечи, ласково улыбаясь — как если бы коту протянули кусок тунца. — Выгоды много, фотки с первого раза, в чирлидинге на первой линии, spirit day утилизирован. Где минусы? — Нет минусов, — Хенджин оплетает пальцами ладонь, свисающую с его плеча, и перехватывает фотоаппарат поудобнее. — Но мне нужно работать. Показывай свое симпатичное личико. Cheese! Щелчок за щелчком, вспышка за вспышкой — в круговороте новых фотографий, замены карт памяти и подзарядки камер Хенджину не приходится учиться с остальными. Полноразмерно заменяет приглашенного фотографа, работает на износ и портфолио, запечатывая в цифровую среду украшения, чужие мягкие пижамы и кучу — кучу! — Ли Минхо, вертящегося юлой под ногами и мяучащего что-то подбадривающе-унижающее. Достаточно давно, быть может, года три назад, Минхо, стянув кошаче-людское лицо в маску самого жалкого попрошайки на свете, выпросил посмотреть с ним фильм, прежде ничего о нем не уточнив. Хенджин, по натуре эмпатичный и наивный, доверился. Когда на него почти в самом начале выпрыгнуло темное нечто, он перестал верить Минхо и женщинам, носящим имя Диана. Через полгода, когда папа уже перестал удивляться включенным круглосуточно и круглогодично — и меняющимся почти каждые три недели, — гирляндам, он привел знакомиться первую за последние четыре года девушку. Диану. Рядом с которой Хенджин закрывал рот, раскрывал пошире глаза и никогда — ни-ког-да, — не выключал свет. Он умеет, может и будет драматичным всю свою жизнь, но, положа руку на сердце, считает, что чтение молитв при приближении Ли Феликса — нужда. Ни капли драматичности. Исключительная необходимость. Поэтому на закатанные глаза и исключение «подбадривающего» из «подбадривающе-унижающего» Хенджин никак не реагирует — занят чтением молитв. Феликс. Феликс, обернутый в плюшевую, самую мягкую на свете пижаму с цыплятами, с двумя заколками с ангелочками во вьющихся волосах и без макияжа — выкрученный на полном серьезе «пижамный день» сделал из него хуманизацию сладкой ваты. Хван, со всем уважением, хочет его сожрать. — Cheese! Феликс коротко подскакивает, хватается за Джисона и ярко улыбается, когда видит наведенную на него камеру; Джисон, одетый в кигуруми человека-паука, подставляет ему рожки и показывает язык. Минхо, таскающий за Хваном штатив и тяжелую сумку с принадлежностями, вдруг грузно его опускает и опирается на покачнувшегося Хенджина с ехидной улыбкой. Ужасной улыбкой, означающей что-то плохое — потому что иначе, как Хенджин успел выяснить за тринадцать лет дружбы, он не умеет. Перед тем, как воткнуть в него простой карандаш, Минхо улыбался примерно так же. И включая «И гаснет свет», кстати, тоже — но Хенджин уже не тот, кем был три года назад, в свои пятнадцать, и он готовится к выпаду сразу — не зря он учил молитвы пачками. — Вы же ни одной тусовки не пропускаете, верно? — Ли, цепляющийся пальцами за штатив, немного стекает по желтой пижаме друга, размазывая свою щеку по чужому плечу. Феликс растерянно кивает, продолжая держать Джисона за руку, и на секунду переводит взгляд на Хенджина. — Даниэль, капитан группы поддержки, говорил вам о вечеринке в субботу? В домике в Магнолии. — Это тот, из которого открывается вид на Пьюджет-Саунд? — Феликс задумчиво дергает шнурок на своем рукаве, а после начинает ковырять мех на кигуруми Хана, игнорируя его шипение. — Там уже была вечеринка же, да? Последние дни мы готовимся к выступлениям на параде и подготовке, я запутался… Джисон, нас приглашали куда-то? Хенджин без понятия, что устраивает Чхве Даниэль, знаменитый абсолютной анархией на своих мероприятиях — ему, в целом, это не очень интересно. У него пять дней режима «белки в колесе» и две забитые карты памяти за один лишь пижамный день, в который не входит ни одно выступление. Он, наблюдая за беспокойными маленькими — боже, какие они маленькие! — ладонями, отключается от мира подобно своей разряженной камере, остановившей взгляд на микро-Бакки у входа в спортивный зал. Феликс что-то говорит, Джисон достает из глубокого кармана телефон и тычет пальцем в ячейку календаря, расписанного поминутно; Минхо растекается по плечу, как неудавшийся экспериментальный слайм биотехов, продолжая вертеть штатив на одной ножке, задевая чужие пижамы и игнорируя недовольства. Благодать. Тишина. — Да, и мы придем. Тишина, взорвавшаяся миной под клумбой тюльпанов. Тех, которые растут под окнами кабинета биологии. — Куда придем? — Минхо, скинутый дернувшимся плечом, чертыхается, смиряя недовольным взглядом желтую пижаму и темные волосы, собранные в небрежный пучок. Субтитры, которые Хенджин уже давно научился читать, снова складываются в «ты такой тупой» и совсем не вызывают удивления, в отличие от происходящего. Куда они придут? — Приятно было поболтать, пока-пока! Идем щелкать каждую пижамку и ржать с отпочковавшихся Бакки. Удачи! — Минхо, прокричавший все на одном дыхании, начинает на буксире тащить и штатив, и сумку, и тормозящего Хвана, уткнувшегося взглядом меж чужих лопаток, покрытых хлопковой пижамой с котятами. — Дурак. На вечеринку Даниэля, конечно. Куда еще-то? Вообще ничего не слушал, опять крипово считал веснушки? — С каких пор мы ходим на вечеринки, полные подростков, не умеющих пить? Ты в курсе, что по закону мы алкоголь трогать не должны еще три года? — Хенджин быстро направляет объектив на кучкующихся у фонтана для питья девочек из группы поддержки, машущих в их сторону, и равняется с другом. — У него домик прямо у залива. Я не хочу давать показания, если кто-нибудь утопится! И я не хочу протягивать папе чек со штрафом за запрещенное распитие алкоголя. Или соучастие в убийстве, потому что бездействие — тоже действие, — Хван отпускает камеру, оставляя ее свободно болтаться на шее, и выхватывает катящийся за Минхо штатив. — И вообще… — Бля, какой же ты душный, кис, — натурально дергает веком Минхо и с размаху тычит в чужую грудь указательным пальцем. — Вопрос прозвучал? Нет. Еще вариант перевода: я тебя не спрашивал, ты идешь на вечеринку вместе со мной, перестаешь тянуть кота за яйца и хватаешь быка за рога. Или за… — Ты мерзкий! Хенджину много с чем везет: у него любящий, самый прекрасный в мире папа, разрывающий пространственно-временной континуум, чтобы побыть с Хенджином подольше; очень хорошая мачеха, натаскивающая его для экзаменов на факультет изящных искусств в одном из лучших колледжей; первое место в школьном рейтинге; внешность, ставшая суммой из лучших слагаемых природы —не зря же даже незнакомый Джисон зовет его «красавчиком», — грациозность родной мамы, ее чудесные волосы и папины красивое лицо и высокий рост. Ему действительно повезло с очень многим, кроме прошлой жизни, в которой он, вероятно, все-таки убивал людей или регулярно пинал котят — иначе он понятия не имеет, почему ребенок, воткнувший в его руку карандаш в пятилетнем возрасте, остается с ним по сей день. И лучше бы он продолжал его называть «задрипышем» и тратить на него канцелярию, чем делал то, что делает — душевная организация у Хенджина тонкая, и здоровье не самое крепкое. Он почти уверен, что еще одна минхова выходка может вызвать инфаркт миокарда, потому что это хуже, чем включить хоррор пятнадцатилетней драма-квин; потому что папа до сих пор смеется над разницей Феликса и Криса Хемсворта, подчеркнутой Минхо в разговоре; потому что имя мачехи вызывает в Хенджине переворот всех органов сразу, гирлянды он так и не перестал оставлять включенными, а при Диане не выключает свет в принципе; потому что первое место в рейтинге внезапно стало обязывать его к челночному бегу по кабинетам в январе и июне, когда у Минхо из-за чирлидинга не набраны нужные кредиты; потому что его внешность вдруг стала проходным билетом на мероприятия, ведь «наши лица такие чудесные, давай умножим красоту на два». Во вторник, который твиттер-аккаунт школы и письмо на почте обозначили «днем близнецов», Хенджин, собрав всю волю в кулак, отвоевал самостоятельный отбор аутфита — и очень долго себя хвалил, потому что спорить с Минхо невозможно. Спорить и с Минхо, и с мачехой, подсовывающей блузы Версаче, вдвойне тяжело. Радует только то, что папа всегда на его стороне, и пришел из больницы он как раз в момент, когда хванова воля была на тоненькой ниточке от суицида. Вместе с Хенджином. Минхо нервно одергивает плюшевый свитшот в цветочек и замахивается ногой, чтобы поправить брюки. — Ужас, бля, — он трясет фиолетовыми волосами, укладывая их школьным воздухом и смиренно поворачивается спиной, когда Хенджин замечает кусочек полиэстера, оторвавшегося от красного помпона на тренировке. — И вот тебе удобно в этом? — Ну типа, — бормочет Хван, приподнимая края чужой кофты, чтобы проверить посадку брюк. Они в раздевалке одни, и Минхо, строящий из себя обиженную принцессу, час прыгал по залу вместе с девочками и Даниэлем, снимаемый для видео на ютуб-канал школы. Хенджин отцепляет от влажной спины еще один кусочек, оставшийся уже от белого помпона. — У вас настолько хлипкий реквизит? Или ты решил распотрошить помпоны от обиды на вполне себе вменяемый лук? — Не, просто поставка помпонов правда херовая была, — Ли шнурует кроссовки, подхватывает штатив и направляется к выходу. — Аутфит терпимый, выпендриваюсь для восполнения ульты. Попа чистая? Он ойкает, перевязывает хвост из темных волос, растрепавшийся, пока Хенджин передвигался за чирлидерами, скачущими по залу, и волочет оба рюкзака и штатив с самым несчастным видом, игнорируя то, что его никто не заставлял это делать — вообще-то, он сам подошел к Сынмину и потребовал снять его с занятий для «помощи лучшему на свете фотографу». — Если честно, — ровно проговаривает Хенджин, кивая на место у перил, разделяющих обрыв к кафетерию и второй этаж здания. Устанавливает камеру, поворачивается на снова недовольно ежащегося друга и усмехается: — Ты бы мог сидеть сейчас на курсах и получать оценки за посещения. — А кто тебе носить все будет?! — Минхо укладывает подбородок на чужое плечо и ехидно давит им на болезненные точки, благоговейно слушая шипение Хвана. — Лучше бы благодарил. Давай сдвинем левее, стремный ракурс какой-то. О, гляди! Иногда Хенджин забывает, что Минхо все еще тот человек, который может, не моргнув, воткнуть в руку карандаш. Или продать верблюду песок. Или год строить глазки главе ученического совета, будучи женатым на танцах, уходе за Коё и своей обожаемой аромантичности — или как там называются люди, не любящие других людей. Хенджин называет их Ли Минхо. Забыть об инстинкте самосохранения рядом с Минхо — ошибка; забыть, что в нем от человечности — «пошел к черту» и умение сжимать карандаш в руке — фатальная ошибка. Хенджин в замедленном действии видит, как огромная толпа школьников, растекающаяся по круглым столикам, поднимает головы, услышав полный ужаса вопль. За два дня, проведенных в окружении тысяч и тысяч маленьких Бакки, раскиданных по зданию, как затычки в каждую бочку, Хенджин поверил в то, что он привык к виду бобров. Ему выслали отдельное письмо, подписанное Сынмином, где прописали все передвижения маскота, попросили пофотографировать его на подготовке и матче, щелкнуть рядом с группой поддержки, оркестром и ученическим советом. Даже позволили не фотографироваться с ним самому — хотя это, по словам Кима, обязательно. — Какого хера ты здесь делаешь, блять?! — Хенджин отскакивает на метр назад, пока Минхо, согнувшийся от визгливого смеха, ловит пошатнувшийся штатив и выпавшую из рук Хенджина крышку для объектива. — Стив! Крис? Похуй! — Не Стив, — Кристофер стягивает с головы бобра, ярко улыбаясь и светясь взрывом из волос. — Щелкни меня, планы поменялись. Не бойся, не укушу. — Да я тебя сам, блять, укушу сейчас! — А вот это, кстати — причина, почему каждый второй фанфик по сэмбаккам идет с лавхейтом, — с умным видом изрекает Минхо, забив на зашуганного Хенджина и двигая штатив самостоятельно. — Никакого разнообразия. Знаешь, как я устал их читать? — А в качестве носителя костюмчика там кто? Я просто гетеро, — Крис подкидывает огромную плюшевую голову и шумно двигает задними лапами, двигаясь в сторону Хвана. Хенджин, не ругающийся матом вслух и на людях, искренне уважающий старших — спасибо, воспитание корейцев, — в ахуе. С происходящего, с Кристофера, с того, какой тяжелой оказалась голова Бакки, которую он поймал на чистых рефлексах — с шуток Бана он, кстати, тоже в ахуе. — А Стив с Даниэлем встречается… — А Сэмми не промах, маленькая птичка-разлучница. И всемогущий, раз ориентации меняет. Оба. Тебе с кем? Есть с двумя… Хенджин слышит, как бурчащий об АО3 Минхо включает съемку; как Кристофер, по-прежнему остающийся в гигантском костюме, смеется; как школьники, увидевшие всего лишь Хвана, снова шумят о своем. Держа тяжелую — настолько, что кажется, будто там есть настоящий бобриный мозг, — голову, смотря в уродливые глаза, воткнутые слишком близко друг к другу, он чувствует, как его спагеттифицирует. Это он сейчас, получается, разверещался, как сломавшаяся в мае сирена, визжавшая четыре часа, и вызвавшая потоп в кабинете фотографии вместе с огромным нарядом пожарных. Опять. Зная, что где-то среди трех этажей ходит его возвращение в пубертат. Тот, на мечты о ком он променял романтические сюжеты о Крисе Хемсворте. Тот, перед кем он опозорился уже пятнадцать раз — и пятнадцатый состоит из двух половинок — визгов от вида двухметрового плешивого бобра. Базз Лайтер сказал бы «бесконечность — не предел», Минхо скажет что-нибудь унижающе-поддерживающее, мачеха опять пришлет картинку со смеющимся котом — или уже прислала, потому что у Минхо есть идиотская привычка докладывать о каждом позоре ей сразу, — папа, наверное, купит Хенджину любимые энергетик и пирожное, когда придет со смены. Хенджину хочется, чтобы его реально спагеттифицировало. Расплющило мышцами Чанбина из софтбольной команды. Придавило мозгом Бакки. Задушило помпонами. Умертвило ядовитыми парами экспериментального парфюма какого-нибудь биотехника. Заразило бешенством от трупа крысенка. Или можно просто забыть антигистаминные и погладить Коё. — Бля, стою в двух метрах и все равно слышу, как загоняешься. — Ты обрек себя на чтение моих мыслей еще в Буше, потому что мы соулмейты. — О, ужас, — Минхо выдергивает из рук кусок бобра и сует вместо него камеру. — Иногда я забываю, что мы родственные души. Хвост пистолетом, киса, ничего страшного не случилось — страшно было бы, если бы мы сегодня флайера не поймали и сломали тебе шею весом Люси. Печалька, но не смертелька! Сфоткай меня и твоего будущего бойфренда. — А я иногда забываю, что ты все-таки умеешь меня любить, — Минхо делает вид кота, услышавшего скрип отклеиваемого скотча, и Хенджин хихикает, поднимая камеру. — Поближе, чего как не родные? — Добавим это фото в семейный альбом, — Ли корчится, когда на его плечи приземляется крупная лапа. — Подпишем «я и зять». Нянчить бобрят… Периодически Хенджину думается, что его судьба действительно сложится примерно так — десять бобрят, карьера фотографа и лучший друг — амальгама уколов в эго и поддерживающих шлепков по заднице. Фигуральных и буквальных. Всю жизнь будет плакать над мультфильмами Дисней и Пиксар и своим неудавшимся крашем в участника рок-дуэта, съедет от родителей в двадцать один, купит соседний коттедж, когда мистер Эйнсворт наконец обустроит ферму в Монро, о которой постоянно трещит через забор… — Да ты забудешь Феликса еще до выпускного, — Минхо расстегивает пуговицу на джинсовке и вздыхает. Застегивает. Хенджин насчитал семь щелчков только от одной заклепки; он одергивает чужие руки и расстегивает снова, одобрительно кивая. — Хотя… По тому австралийскому бодибилдеру ты сохнешь лет пять, а он даже не знает о твоем существовании. — Актеру. Это актер, а не бодибилдер, — Хенджин хлопает по потянувшейся к заклепке руке и пихает в нее свой рюкзак. — И семь. Семь лет. — Пиздец… Хенджину временами кажется, что у Минхо вместо мозга помпон. Новенький, красивый и розовый, но из полиэстера — потому что Ли умеет выдать то, что может выдать только незамысловатое шуршание в руках уставшего от жизни чирлидера. Но порой этот помпон приобретает осмысленность — потому что кроме как «пиздец» ситуацию окрестить сложно. Хенджин смотрит в выключенный экран телефона, сканирует опухшие глаза, выступившую даже после крема шероховатость у носа и бросает взгляд на Минхо — выглядит точно так же. Марафон «Холодного сердца» с мороженым и кока-колой, организованный мачехой со вторника на среду, прошел бесследно только дня нее самой — Хван лично отскребал папу от кровати с утра, чтобы он не опоздал на смену в больницу. Ее определенно зовут Диана не просто так. — Мы выглядим как два скуфа, — Минхо чешет нос согнутым пальцем и закидывает рюкзак на свободное плечо, образовывая сзади панцирь из двух. — Не думал, что это произойдет так быстро. Моя карьера хореографа… Мои бобрята… — Это будут мои бобрята. — Ты смирился что-ли? — удивленно дергает бровью Ли, вытаскивая из чужого рюкзака стедикам. Цепляется заклепкой за провод, пыхтит и куксится. — Я отменяю decade day. Я отменяю любой день. Я ненавижу джинсовки. Ну убери провод! — Тебе идут джинсовки, не ной, — Хенджин отцепляет провод от Минхо и крепит камеру, тут же прокручиваясь вокруг своей оси. — Я будто в магазине Adidas где-нибудь в Белвью. Сотни школьников, одетых в стиле девяностых, стекают с лестниц подобно спокойной неньютоновской жидкости — цветастой и где-то даже блестящей, как если бы ребенок обронил рассыпчатый хайлайтер в тару. Учителя, особенно по предметам искусства, выглядят правдоподобнее всего. Хенджин прикидывает фильтр, который наложит на отрывок этого дня в видео, и присаживается на корточки, чтобы заснять забавную обувь, пока Минхо отгоняет от него подростков. — Если ты думаешь, что я не заметил, как ты пропустил вопрос, то все тринадцать лет между нами были ложью. А еще ты меня не любишь. Да пиздуйте вы уже! Хенджин слышит, как шуршит рюкзак, которым Ли замахивается на стопорящихся школьников, и вздыхает. Заметил. Какой-то странный помпон — со встроенным ИИ или надрессированный на докучивания Хенджину. — Ну типа. — Ну ничего-ничего, — Минхо укладывает ладони на чужие плечи и бурчит сквозь мысли, оглядываясь и помогая пятиться. Шипит что-то оскорбительное, когда ему наступают на ногу, и подхватывает подмышками, поднимая. — Сегодня съемка оркестра, а после них репетируют Джисон и Феликс — их тоже надо снять. Вот и поболтаете. Репетицию оркестра, выступающего на параде и подготовке, действительно нужно заснять сегодня — где-то между съемкой урока физкультуры и курса керамики. Если Хенджин и «белка в колесе» эту неделю, то колесо вертят биотехники на второй космической, чтобы проверить, как быстро из его серой жидкости получится протеиновый смузи — Хенджин не удивится, если крутит конкретно тот, которому были интересны органы крысы. В целом, должно сойти за оправдание. Звучит логично. Хван размышляет, с какой силой ему могут сжать бока, если он обронит этот факт сейчас, и отходит от друга. — Оркестр будет снимать Хюнин, не я, — он утыкается взглядом в экранчик, пародируя бурную деятельность и цепляя в кадр Люси, обернутую в оверсайз ветровку и красные колготки. — С курсов фотографии которая — Лиа. У нее снимки динамичнее, и в целом специалистка она хорошая — так мама говорит. — Ты удивишься, но Хюнин у нас в школе три, и все — сиблинги, так что попытка замять мое внимание провальнее, чем мои попытки в математику. Передавая инструкции Лие, Хенджин правда удивляется — спустя несколько месяцев впервые обращает внимание на то, что возле нее крутится одна из чирлидерш-первогодок, очень похожая на свою сестру. То ли Хван сконцентрирован на своей трагикомедии, то ли у чирлидеров перед приемом в команду проходит собеседование на умение в сплетни и сбор странной информации. Лиа щурится, ловя список по эир-дропу, и отбрасывает волосы за спину, поглаживая плечи Бахи. — Вот в гей-драме я еще не участвовала, если честно, — Бахи рядом с ней тихо прыскает и поднимает спортивную сумку. Чмокает сестру в щеку и скрывается за дверьми кабинета, бросив последний задорный взгляд на растерянного Хенджина. — Чего удивляешься? У чирлидеров в помпонах прослушки. Шучу. Шучу я, Сэм, — хохочет девушка, растрепывая уложенные назад темные волосы. — Они связаны и с баскетболистами, и с футболистами — думаешь, негде пособирать всякого? А твой Феликс, вообще-то, общается с капитаном баскетбольной команды. Лиа что-то уточняет, собирая устройства, рассказывает о заказчике на практике, кажется, и шутливо что-то комментирует — Хенджин вообще не уверен. Голова пухнет, и мир окрашивается в нежно-розовый, как если бы он все-таки попал в сериал о влюбленной старшекласснице, которым его регулярно поддевает Минхо. «Его Феликс». Перекати-поле, вертящееся в черепной коробке, состоит не из высохших частей растения, а из скрепленных в цепь «Его» и «Феликс», и на фоне играет саундтрек из сериала с Никелодеона — тот тип эскапизма, который Хенджину импонирует больше всего. Это даже лучше, чем перемотка моментов с напряженными мышцами Тора. Магия момента рушится, когда по заднице прилетает шлепок, и голос его демона сонного паралича кричит «керамика началась». Хенджин трясет головой, прогоняя идиотские мысли. Если существуют параллельные вселенные, то вряд ли хотя бы в одной из них Феликс действительно «его». Правдоподобнее будет, если где-то в параллелях он встречается с Кристофером Баном или живет душа в душу с мистером Эйнсвортом, доя коров и поливая яблони в собственном саду — а они оба гетеросексуальны. Мистеру Эйнсворту, вроде, за пятьдесят. Хенджин все еще несет на себе бремя судьбы с десятью бобрятами, фотографией в семейном альбоме, где Бакки подписан зятем, коттеджем в Сансет Хилл, лучшим другом — который опять везет штатив, а не несет в руках, — и карьерой фотографа. Дома, отсеивая ненужные кадры и видео, Хенджин получает на почту файлы от Лии, подписанные лаконичным «не затопи нас». Семья Хюнин живет ниже по улице, в коттедже больше, чем у семьи Хван, и Хенджин вопросительно дергает бровью, открывая. лиа (фотография): о нет нас топит лиа (фотография): ах иметь навыки динамичной съемки ах феликс с привычкой прыгать по сцене Хорошо, что они с Феликсом не виделись сегодня — в какой-то мере даже удивительно, ведь Хенджин, выплакавший шестьдесят процентов жидкости из своего тела на моменте с дрожащей от холода Анной, выглядел, как рыба-капля. Возможно, он отмолил все сто десять убийств и каждый пинок для котенка; либо так готовится событие хуже, в тысячу раз позорнее, чем опухшее лицо и шершавость носа. Феликс действительно имеет задорную привычку скакать по сцене, когда проигрыши берет на себя Джисон, и когда приходит время взаимодействия с публикой, также вписанное в репетицию. В голубых джинсах-варенках, с заправленной бело-синей ветровкой Adidas, он снова напоминает о том, почему Крис Хемсворт медленно катится все ниже в списке своих достоинств. Феликс выглядит мельче, он даже ниже Хенджина — по подсчетам Минхо, сантиметров на восемь, — и уже; первое время Хвану было даже немного неловко думать о том, что бы он позволил с собой сделать: веснушки — которых около семидесяти на скулах, носу и под глазами, — делают из Ли почти ангела. Где-то через месяц Хенджин смирился — они тогда столкнулись в коридоре, и Феликс поймал дорогущую камеру, Хенджина и папку с документами прямо в полете, а на пол полетели лишь стопка листов и выдержка Хенджина. Хван вместе с кокосовым парфюмом, шлейфом лежащем в воздухе вокруг Феликса, вдохнул пары повторного пубертата и фантазий о сильных руках. — Знаешь, какой мой любимый сериал? — Минхо, снова убежавший от своей документальной семьи, ставит перед Хенджином банку с энергетиком и кривит губы особенной улыбкой. Хван напрягается, но расслабляется почти сразу — он знает любимый сериал Ли, и возможно, он просто поменялся спустя несколько лет. — Какой? — Твой неиронично огромный краш в Ли Феликса и абсолютная социальная неловкость, проявляющаяся только в моменты его появления в поле твоего зрения. Жанры: юмор, драма, главный-герой-долбаеб. Смешнее некуда, — улыбается Минхо, салютуя стаканом со своим лимонадом. — А зрелищности хоть отбавляй. Слюни подотри. Каждый раз одно и то же. Расслабляться рядом с Минхо еще хуже, чем выбрасывать бумажку с расписанным инстинктом самосохранения. Хенджиново эго с каждым днем дружбы все больше напоминает шар для боулинга, но Минхо, являющийся «базой» и ловящий Люси пять дней в неделю, раскалывает этот шар, просто подышав. Пятница меняет в себе буквы местами, и Хенджин, несущий спортивную сумку с мерчом школы, ласково зовет ее «экзекуцией» — сегодня вообще никак не получится скинуть одну конкретную задачу на Лию; да и она воинственно щурится заранее, начиная разговор с нападения. — Я сегодня снимаю фанкамы Бахи и достаю брата — это важно, — она методично жует маффин, стуча ногтем по своей камере. — Никаких гей-драм, только восхищение моей крошкой и буллинг Кая. Сокращенные уроки не греют сердце, а камера, напротив, холодит руку, и Хенджин почти верит, что его детская мечта стать Джеком Фростом исполнилась, и он сможет вполне объяснимо спрятаться от съемки подготовки. Ровно до момента, пока огороженное для фотографа место в спортивном зале не начинает поблескивать в свете медленно садящегося солнца. Зал краснеет от обилия формы, плотнеет от шума и греется от дыхания кучи школьников и части родителей, расползающихся по трибунам, когда Хенджину на плечо с чувством приземляется рука. Минхо, снова стянув кошаче-людское лицо в гримасу попрошайки, медленно наклоняется к чужому уху, стараясь не задеть устанавливающийся штатив и шурша помпонами. Он выглядит немного грустно, и субтитры, сменяющие друг друга, складываются в четкое «дискомфорт» — это обычное дело для таких долгих и выматывающих мероприятий, где Ли должен выступать с чир-группой — он не очень любит юбки. — Пойдем в туалет. — Ты что, один не можешь сходить? — Хенджин фиксирует ножки штатива и быстро проверяет ракурс, захватывающий центр зала, по которому бегают чьи-то младшие братья и сестры. Перехватывает белый помпон, щекочущий оголенное предплечье; Минхо, скривившийся так, будто опять съел банановый пудинг вместо ванильного, закрывает колени красным. — Да что ж из тебя за подружка такая? Друзья должны ходить в туалет вместе! Подержишь меня! Пойдем! — Может, лучше поддержу? — Хван приподнимается, забирая второй помпон и закидывая оба на стоящие рядом друг с другом стулья. Он совсем не умеет спорить с Минхо — особенно, когда он выглядит напуганно и куксится из-за несчастной юбки. — Нет, подержишь, — Ли хватает потеплевшую руку своей ледяной, обхватывает ее сразу двумя и семенит к выходу, расталкивая на пути всех подряд. — Меня жуть как тошнит, так что реально подержать придется, lol. Я говорил, что я ненавижу красный? — Ага, тридцать один раз за сегодня, а виделись мы только на английском. Теперь тридцать два. Я тоже. Возвращаться в зал за минуту до вступительного слова сложнее раз в десять, но Минхо, покрасневший щеками после попыток его умыть, не задевая сценический макияж, снова тараторит какие-то глупости, щипая чужую задницу и называя ее «антистрессом». Он укладывает помпоны себе на колени и помогает поправить покосившуюся из-за кого-то камеру, двигает оба стула и, успокоившись окончательно, растекается по своему. — О, кис, глянь-ка, — кивает он куда-то направо, разговаривая на грани с тишиной, чтобы звук не попал в видеозапись. Хенджин, вопросительно похлопавший глазами, поворачивается, не раздумывая. И разворачивается обратно. Топ он создаст, но позже — если переживет подготовку, завтрашний футбольный матч и соседство с накрашенным Феликсом, опирающимся руками на свою гитару. Ему идет вообще все — если нарядить его в мешок из-под картошки, можно будет пускать на подиум при показе Гуччи — никто подмены и не заметит. Смоки айс, распушенные волнистые волосы, кожанка и массивные ботинки — Хенджин смотрел на него долю секунды, но запомнил все так, будто Феликс — картина, перед которой он стоял неделями. От правды далеко не ушло, но настолько смелых образов Ли еще не показывал. Хенджину страшно даже думать, сколько таблеток для исправной работы сердца ему нужно будет выпить завтра, когда на поле соберутся все полторы тысячи учеников старшей баллардской школы и, вероятно, под несколько сотен их родни. Речь Люси сменяется речью директора, представлением спонсоров Homecoming Week, а Хенджин опять убеждается в том, что Базз Лайтер никогда не ошибается: это — не полет. Это падение с размахом. Он смотрит на спутавшиеся кусочки полиэстера в помпонах Минхо и готовится булькать что-то о сборе его останков после того, как его размажет по этому чудесному линолеуму, когда гипнотизирующие шарики вдруг исчезают из поля зрения. — Скажи мне, что фляк — не страшно, быстрее, — Ли комкает спасительные шарики в руке, протягивая свободную к Хенджину, и тот, наконец, включается. Директор говорит о сплоченности, удаче и матче — совсем скоро уйдет из кадра и с зала. — Фляк — это не страшно, а прыжки в шпагате мы тренировали вместе, — улыбается Хенджин, сжимая чужую руку. — А проще стантов вообще ничего не существует. Минхо судорожно вздыхает, напоследок сжимая ладонь еще сильнее, и исчезает за цветастыми спинами группы чирлидеров, громко зовя Даниэля. В кадре — пусто, остается время на покупку снеков и подготовку чирлидеров к выступлению, и Хенджин открывает ленту твиттера, чтобы скоротать время. Лиа восхищенно трещит о Бахи, Даниэль рассуждает о природе бобров, Крис и Стив ласково поливают дерьмом футбольную команду — все настолько обычно, что даже немного тоскливо. В голове крутится сюжет «Холодного сердца» и сегодняшнего вечера — наверняка Минхо снова променяет нахождение на своем законном месте на дом семьи Хван. Информационный вакуум обволакивает, гул школьников вокруг становится неважным шумом, и мысли плетут из себя аккуратный шарф — Ли сейчас разминается, возможно, шутливо спорит с кем-нибудь из группы, чтобы замять стресс; после шестиминутного выступления в кадр попадет Бакки — сегодня работает Стив; будут раздавать сувениры, а потом зал начнет слушать выступление, оркестр и гимн штата Вашингтон… Феликс, наверное, перепроверяет настройку своей гитары и смеется над шутками Кристофера и Джисона — Хенджин усердно смотрит только в экран и старательно удерживает внимание на посте про бобров, под которым раскрылась дверь в ад в виде длинного треда ответов — и все связаны с грызунами. Кричалка, начинаемая Даниэлем, аккуратно лопает купол вокруг Хенджина. Минхо стоит рядом с капитаном, сценически улыбаясь и размахивая помпонами в ритм слогана. Если бы субтитры были человеком, они бы определенно стали конкретно им, и носили исключительно оскорбительный характер. Хван ловит чужой взгляд, вытягивает «пис» над камерой и показывает язык, наблюдая за тем, как губы растягиваются уже в искренней и веселящейся улыбке. Оскорбительный характер у него, конечно, больше, но сердце Минхо, закаменевшее в раннем детстве, давно стало пушистым и формой напоминало котика. Очень вредного, своевольного, держащего в лапах ванильный пудинг и кивающего головой под американский рэп, но котика. Своеобразная компенсация полиэстрового мозга. — Если бы я простоял там еще две секунды, нажал бы на красную кнопку, — ворчит отстрелявшийся Ли, заваливаясь потным телом на Хенджина. — Ты когда-нибудь слышал более уродливую нарезку, чем эта? Ты прикроешь меня, когда я травану миссис Гейнсборо? Она похожа на бабку из «Корпорации монстров», клянусь. На старости лет коротит так, что мама не горюй — по связкам и нарезке видно. Иногда я даже слышу звук тока и «клик-клак» переключателя от ее башки. Минхо еще что-то ворчит, прерываясь только на глотки из бутылки, агрессивно придавливает к оголенным коленям помпоны и так же раздраженно смахивает с глаз фиолетовые пряди. Хенджин хихикает, бросая взгляд на часы над входом в зал — до следующего этапа Pep Rally еще пятнадцать минут; протягивает кофту на молнии, чтобы Минхо разобрался либо с коленями, либо с ежащимися от прохлады плечами, и разминает шею. — Ой, киса-а, — тянет Ли, застегивая кофту под подбородком. После выступления в его глазах плещется свойственное ему ехидство, а не страх перед ошибкой, которая может стоить флайеру здоровья, и Хенджин от облегчения не обращает внимание ни на интонацию, ни на улыбочку. — Обернись. Это слово — и все его производные, — стало триггером. Мало того, что Минхо постоянно — пос-то-я-нно — использует максимально стремный заговорщический тон, еще и моменты подбирает поразительно хорошо — из разряда триллера, как если бы сам писал сценарий для «И гаснет свет». Но если у Минхо в черепной коробке розовенький помпон, то у Хенджина — перекати-поле, склеенное из «его» и «Феликса». Красивая из них пара. В кадре два микрофона и Джисон с Кристофером, ковыряющиеся в проводах. Хван хмурит брови, поправляя ножки штатива снова и корректируя зум как раз в тот момент, когда в объектив попадает сначала массивный ботинок и нога в обтягивающих джинсах, а потом — Феликс. Снявший куртку. У Хенджина пубертат. В восемнадцать. Почти девятнадцать. — Я животное. — Какое? — тянет Минхо, шумно двигая стул вперед, чтобы уткнуться взглядом в чужое лицо. — Морской конек, — абсолютно безэмоционально отвечает Хенджин, смотря на так удачно стоящего Феликса: в серебристой блестящей майке, на колене, поправляющий стойку микрофона с напряженными руками. — Опять… — Ли вздыхает, зарываясь носом в кофту; вдруг начинает звучать умоляющий тон, приглушенный начесом под тканью: — Я еще от сэмбакков с мпрегом не отошел… — С одной стороны я хочу спросить, — когда Феликс уходит из кадра, Хенджин откидывается на спинку стула и хмурится, смотря на Минхо. — А другая сторона разумная. Когда Ли тянется к сумке, стоящей под стулом, намереваясь достать телефон, Хенджин решает, что это самое время включить режим бесконечного разговора. Положа руку на сердце, клянется: знать не хочет, что имеет в виду человек, который читает фанфики со своим лучшим другом и знает, кто с кем в старшей баллардской спал. Хван в принципе опасается чирлидеров. Минхо — в особенности. Где-то между обсуждением какой-то Беатрис из биотехов, намешавшей пробирку, окрасившую потолок кабинета в черный и тем, какая все-таки Коё милая, из колонок раздается низкое, грудное, адски красивое «раз-два-три». Хенджин под мученический вздох со стороны медленно поворачивает голову. Уже год каждый взгляд на Феликса одновременно забрасывает его на грани вселенной и закапывает под землю. Ли Феликс — удивительный, и Хенджин еще ни разу не отказался от этой мысли. Он переминается с ноги на ногу, улыбается, когда зал внезапно затихает и — Хенджин на скоростях открывает свой мысленный молитвенник, — салютует в кадр, будто знает, что Хван специально включил запись пораньше. — Мне просто интересно, переживем ли мы, — Минхо стекает по стулу, скрещивая руки на груди и пряча ладони в рукавах — кофта Хенджина ему слишком велика. — Если ты помрешь, мне тоже придется. Вся ответственность на тебе. Держи себя в руках, — он кидает осуждающий взгляд, прежде чем продолжить. — И в трусах. — Ты мерзкий! — Ты только что хотел родить — я не знаю, что может прийти тебе в голову! Хотя я бы посмотрел на рождение из мужчины. Как думаешь, кесарево или… — Я заблокирую твой аккаунт на АО3, — Хенджин утыкается лицом в ладони и бурчит: — И в твиттере. Я заходил в твои лайки, и у меня ПТСР. Ты уверен, что ты аромантичен и асексуален? — Проверим еще разок? — Господи… На трибуны шумно садится Кристофер. Кожаная куртка, звенящая цепями в его руках, напоминает о приближающейся, скоропостижной и безысходной смерти Хенджина. Он человек рядовой, слабенький и маленький, и Феликс, незаконно красивый, регулярно подбрасывает ему варианты кончины — сегодня, видимо, решил подкинуть что-то среднее между инфарктом миокарда и комой. Солнце окрашивает его в совсем нечеловеческую красоту. Если на свете есть одна вейла, то это Феликс: с подсвеченными кончиками завившихся волос, отблескивающей тканью майки и минимум семьюдесятью веснушками на лице. Хенджин хочет — уже почти без стыда, — многого, что в обществе озвучивать не принято, но еще он искренне хочет, чтобы Феликс стал хотя бы на одну световую минуту ближе. Он касался Феликса случайно, и всегда в каких-то откровенно глупых ситуациях — которые вспоминает перед сном и чуть не плачет, — но со всей нежностью хочет хотя бы раз провести по его голове; тронуть очаровательный нос кончиком пальца; проверить, насколько меньше его ладони — а они совершенно точно меньше, потому что Феликс поймал его сначала за руку, когда Хенджин намеревался почесать затылком покрытие в коридоре, и уже потом перехватил; послушать его спокойный голос, разрезающий тишину; увидеть и убедиться в том, что в нем есть капля человеческого. Он хочет его коснуться — и не обязательно физически. Ему все еще катастрофически, абсолютно не везет с его in real life крашем, но Хенджин с каплей грусти осознает, что это уже даже не «краш». Возможно, дело в детской впечатлительности, отсутствии как такового опыта — мачеха уверенно говорит, что Крис Хемсворт вообще не считается, — или еще чем-то, но, кажется, для падения с величайшим размахом ему хватило смеха в коридоре, пойманной камеры и помощи после приступа аллергии на первом году. — Все выступление смотрел на тебя и не мог понять, ты хочешь лечь под него или разрыдаться, — Минхо хлопает по чужому плечу, обращая на себя внимание и поджимая губы. Хенджин, отснявший две песни, смотрит на него сквозь мысленный шарф, почти не моргая. — Ну, мы живы и ты не родил. О, и ты в трусах. Мама переоценила возможности Хенджина. Он может и хочет вертеться шесть дней в экспериментальном блендере, делающим из его мозга коктейль, но шесть минут исполнения погрузили его в летаргический сон — съемка Бакки, боязливо отступающего от него, с оркестром и чирлидерами, проходит спокойно и с сознанием уровня мертвого крысенка. Хенджин не помнит, как и что он отвечал суетящейся в машине маме, не помнит, как они вчетвером — Минхо, конечно, предпочел дом семьи Хван, — вечером смотрели Хатико, и только со слов Ли знает, что он тыкал в его опустошенное тело пальцем, когда Хенджин и бровью не повел на смерть пса. — Знаешь, я обрыдался, сижу, весь такой сопливый, твой папа в мини-истерике, твоя мама воет, а ты, — Ли, жующий протеиновое печенье, внезапно больно втыкает палец в чужое солнечное сплетение, выбивая из Хенджина задушенный стон. — Главный собачник планеты, заставляющий меня — меня, блин! — купить со-ба-ку, — он хмуро на каждый слог выбивает кряхтения из Хенджина, продолжая методично жевать. — Сидишь такой — вообще в астрале. Я думал, только Чонин такими приколами занимается. Мне не нужен второй астроном в семье. — Астролог. — Бля, да хоть археолог, — фантик приземляется в урну, и Минхо, вздохнув, поднимается. — Суть ты понял: это было стремно. Не знаю, что за мысль ты поймал вчера, но она какая-то деструктивная. Выплюнь. Я переодеваться, не скучай, — он подхватывает спортивную сумку и оглядывает Хенджина с ног до головы. — И не думай, тебе вредно. Если ад существует, то один из кругов в нем называется Homecoming Week. Заправляет им Минхо, вместо свистка использующий имя Диана; вместо испытаний из фильмов в нем — съемка выступления рок-дуэта из их школы, падения в коридорах, жуткой силы приступы аллергии прямо перед Феликсом и бегущий за грешником двухметровый бобр. Хенджин руку на отсечение даст — так и есть. На улице влажно, небо затянуто тонкими облаками, трибуны, счищенные от мороси, скрываются за силуэтами. Хенджин обводит взглядом красно-белые сидения, баннеры и флаги; натыкается на работников, проверяющих крепость установки ворот; следом — на огромного схематичного бобра, выстриженного узором посреди поля. По коже ползут мурашки. В этого бобра лежа поместилось бы примерно десять Хенджинов и пять с половиной Минхо. — Это пиздец. Шипение на ухо выбивает дух — эта привычка появляться как раз в моменты, когда Хван размышляет о чем-то страшном, у Минхо прямо со знакомства. Хенджин дергается, коротко икнув, и бросает взгляд на Ли — бледного, с трясущейся губой и взъерошенными волосами. — Ты чего? Тошнит? Тебе плохо? Домой? — Нет, я забыл наколенники, — Минхо цепляется за чужое плечо, расширенными глазами бегая по лицу Хенджина. — Тетя, дядя и Чонин уже здесь — они не успеют до приветственного выхода, а без наколенников я не могу пойти на газон с этим номером. Половину от выступления я на коленях ползаю. Винты, фляки и сальто — я не могу. Бросив взгляд на отрегулированный заранее штатив, Хенджин поднимается и коротко печатает в семейный чат ситуацию: родители выехали из дома, но они живут намного ближе, чем семья Ян, и вернуться в Сансет Хилл даже по пробкам — дело максимум двадцати минут. Вспоминать откровенно странный сюжет любимого сериала Минхо мучительно, но, в целом, когда он отвлекается и начинает визжать, что Хенджин категорически не прав — терпимо. Покраснел от вредности. Он активно жестикулирует, использует только ему понятные слова и выглядит убедительно, но устраивать с ним словесные битвы — дело принципа. — Оп, — Хенджин чувствует, как с его хвоста слетает резинка, когда тяжелая рука активно треплет по голове. Папа улыбается, протягивая Минхо запечатанные наколенники и разглядывая форму на нем. — Ну ты как всегда — великолепно выглядишь. Затмишь всю группу из двадцати человек, хотя одет так же. — Вот-вот, — мама копошится в сумке, достает забытую — снова — бутылку с водой и протягивает Хенджину вместе с двумя запакованными протеиновыми печеньями. — Ну все, постоим на страже камеры. Минхо, малыш, что у тебя с волосами? — пальцы с гигиеническим маникюром пытаются быстро поправить спутанные фиолетовые пряди, но сдаются, когда ничего не выходит. — Господи, просто сделайте ее заново. Уже в гримерке Хенджин опускается на корточки, чтобы отрегулировать новые и не совсем привычные наколенники. Минхо, поправляющий макияж, напевает какой-то стремный рэп, состоящий из исключительной пошлости, и Хван морщится, слушая не до конца разборчивый, но все же понимаемый мотив. Дверь аккуратно раскрывается, шуршание сбивает очередное небогоугодное слово на половине, и шестое чувство замирает в ужасе, когда Хенджин медленно оборачивается. — Ой. Лучше и не скажешь. У Феликса, видимо, в голове хороший такой словарный запас. Он бегает взглядом от Минхо к Хенджину и обратно, когда из-за его плеча высовывается ярко-синяя макушка Джисона. — Ох, ё-мое, — хихикает он, раскрывая дверь немного сильнее. — Просим прощения. Родители Хенджина… Мама, вернее — в жизни, кстати, она еще красивее! — попросила передать сумку. Ты забыл телефон. И Минхо забыл телефон. А еще она попросила… Господи, что она попросила? Все мысли выбила своей красотой. Что-то про начало матча сказала и про фотки. Ваши. Джисон тараторит со скоростью белки-летяги, нападающей на орех — неловко всем без исключения. Даже Хану, у которого в описании аккаунта твиттера просьба перенаправлять нюдсы в его дм. — Так, — Минхо отстраняет кисточку от лица, вздыхая. — Ребят, под юбкой все еще шорты. И Хенджин говорит, что если он гей, это не значит, что ему нравятся все парни — не шарю. Напомню, что мне не нравятся люди. И хватит подкатывать к чужим матерям, это стремно. — Я не подкатываю к чужим матерям! Констатирую факты — впервые видел Хван Диану в реальной жизни. Я подкатываю только к тебе, — заискивающе протягивает Хан, блаженно улыбаясь и благополучно пропуская самую важную часть из реплики Минхо. Хенджин дергает бровью — будь у него такая непробиваемость, уговора с Ли, направленного на их брак после тридцати, если Хван не найдет себе мужа, не было бы. Там — в черновике брачного договора, существующем уже без малого четыре года, — есть указания на собаку и кошку, добавленные в прошлом году. — Сумка… Хенджин, твоя сумка, — Феликс неловко топчется на месте, прежде чем подойти и протянуть клатч скорее всего красному, как рак, Хвану. Зря он показывал фотографии Феликса своей маме. У Хенджина в голове, как наяву, проносится загадочное хихиканье, с которым, почти наверняка, на трибунах сейчас сидит мачеха. Феликс выглядит сегодня иначе, но продолжает быть самым — да простит его Крис Хемсворт — красивым человеком в жизни Хвана. Они с Джисоном одеты одинаково — как если бы снова наступил день близнецов, и нужно было бы прийти в похожей со своими друзьями одежде. — Вы Наной что-ли вдохновлялись? — Минхо оценивающе разглядывает сначала Джисона, потом — Феликса, и хмыкает. — Кис, это же твоя любимая манга, да? Вот так совпадение. Джисон хихикает, Феликс — отводит взгляд, разворачивая кисть и упираясь в нее подбородком. Хан веселым тоном рассказывает, что идея в голову пришла Ли, и что он не знает, откуда эти аутфиты — в его вкусе сериалы. Теперь гримерку наполняют странными словами о сюжете два голоса, пока Хенджин оперативно помогает вернуть волосам нормальный вид, а Феликс продолжает стоять, уткнувшись взглядом куда-то в стену. Невозмутимость Минхо поражает, непробиваемость Джисона — унижает. — Ну все, не грусти, а то попа не будет расти, — Хенджин на мгновение прикладывает ладонь к фиолетовой макушке и поворачивается спиной к Минхо, успевшему между разговорами шепнуть на ухо о страхе. Он говорит о таком крайне редко, но метко — Хван вовсе не удивлен, что событие, которому посвящена целая неделя и огромный стадион, пугает своим масштабом, тремя выходами и почти беспрерывным надрывом голосовых связок. — Я вот не грустила… — Мой любимый антистресс, — улыбается Минхо, шлепая по заднице. — Чего вы все распереживались-то? Идем на встречу Homecoming Football Game! — Он всегда такой? — тихо спрашивает Джисон, когда Минхо галопом отскакивает от них на несколько метров, направляясь к выходу из полумрака коридора. — Ага. В кадре двадцать один человек выглядит отлично — фон, украшенный баннерами и флажками в руках болельщиков, органично сочетается с привычной формой чирлидеров их школы. Хенджин бросает взгляд на восхищенную семью Ян, сидящую через несколько сидений: Чонин радостно хлопает, пока миссис и мистер Ян гордо записывают Минхо на телефоны. На лице Ли ни следа ужаса, и сквозь уже профессиональную маску просачивается только напряжение от ответственности за поддержку. Хенджин, к своему стыду, все равно отлетает, когда три четверти от выступления проходят — случайно возвращается глазами к тому месту, куда посеменили Джисон и Феликс после выхода к стадиону. Феликс… Хван поджимает губы, гуляя взглядом по гитаре, обернутой в чехол, полосатой кофте, выглядывающей рукавами из-под драной майки и по лицу. Лицу, повернутому к нему. Ли ему улыбается. Хенджин растерянно хлопает глазами, с испугу забывая отвернуться и икая, когда Феликс — Хван снова раскрывает свой сборник молитв, — подмигивает. — Ой-ой-ой, — тянет мама, когда Ли возвращается к разглядыванию заключительных акробатических элементов посреди поля. — Я, похоже, не должна была этого видеть… Такой милый мальчик, хочу его пощелкать. Много-много. Когда начнете встречаться, сразу скажи, что мама попросила побыть моделью. — В смысле «когда»? — Ну в смысле, — мачеха недоуменно поднимает брови и оглядывается на папу, ища поддержку. Не находит — он погружен в перескакивание глазами по чирлидерам. Вздыхает, оборачиваясь обратно и хмурясь. — Так он же смотрит так… Как смотрят, ну, на тех, кто нравится. Тебя следует сводить к офтальмологу? Я не понимаю… Или, — она пытливо щурится. — Что у тебя с самооценкой вообще? Ты такие вещи иногда выдаешь, когда про Феликса говоришь, что я потом ночь спать не могу — тебя обижает что-ли кто-то? Нормально у него все с самооценкой — есть зеркало и папа, ярко улыбающийся, когда Минхо делает винт, пересекая поле по диагонали. У него красивый папа, и отражение — тоже, так сказал даже Джисон. Просто одно дело — быть красивеньким. Другое — быть красивеньким и глупеньким. Третье — быть красивеньким, глупеньким и позорищем. Хенджин ежедневно грустно смотрит на свое дело, подписанное жирной цифрой три. — Ага, моя прошлая жизнь и карма, — Хенджин фыркает, вставая, когда музыка завершается. Вытягивает обе руки, показывая два пальца вверх и язык — чтоб Минхо не расслаблялся. Смеется, когда через камеру видит, как показывается и быстро прячется язык Ли. — Да тебе же этот все докладывает о моих позорах. Конечно я буду бояться дышать в сторону человека, который чисто случайно чуть не довел меня до отека Квинке. А потом увидел, как мне прилетает по лицу дверцей шкафчика. Потом проходил рядом, когда меня сбил скейтер. В школьном коридоре. Потом… — Ну не ты же на скейтборде правила нарушал, — включается папа, усевшийся на сидение и успевший, видимо, уловить суть повторяющегося из раза в раз разговора. — И дверцу тоже открывал не ты. И уж тем более не ты виноват в том, что к тем антигистаминным оказался нечувствительным. Феликс, в свою очередь, не несет вины за то, что понятия не имел, что один лишь запах бананов может вызвать такую реакцию. Это все — случайности. Стесняться — нормально, но ты грустишь из-за этого, а у нас сердце разрывается, когда ты расстроен. Хенджин возвращается к сидениям ниже, снова начиная разглядывать темную макушку. Он привык думать, что ему абсолютно не везет со своим крашем, но Феликс, ни разу не засмеявшийся с бьющих в хванову спину кармических ударов, на самом деле, чудесный кандидат. Как-то раз он слышал, что у него есть фан-аккаунт в твиттере — и не был удивлен совершенно. Он добрый; красивый — сочетающий в себе феминность и маскулинность; с чудесным, просто волшебным, голосом, и — Хенджин узнал об этом из расследования Минхо — его семья занимается благотворительностью. Семья Хван тоже занимается ею, раз в год отправляя в больницу, где лечили родную маму, деньги, и этот факт стал таким поразительным, что Хенджин разрыдался, когда Ли показал ему отчеты о переводах в фонд помощи больным детям. Феликс похож на фею, и Хенджина кидает из стороны в сторону, когда он просто замечает его возле шкафчиков или радостно бегущим с уроков. Когда он поет, сминая улыбку, лезущую на лицо; когда дает пять Джисону, собирает вещи, вынесенные для выступления, со стадиона и широко кланяется в благодарности за аплодисменты. — Словами не описать, как я хочу его пофотографировать, — мама задумчиво прижимает палец к подбородку и поворачивается корпусом к Хенджину. — И тебе нужно. Представь, какими способами можно обыграть его внешность… Таких фотосессий ты еще не проводил. Нам жизненно необходимо, чтобы он наведался к нам в качестве модели. — Мама… — Хенджин проводит рукой по лицу и смотрит на женщину сквозь пальцы. Жизнь с фотографкой такого уровня, как уровень мамы — жизнь, обреченная на оценку людей через призму объектива. Вся семья — считая, конечно, Минхо — уже в шаге от становления профессиональными моделями. Даже папа, который по профессии диаметрально противоположен этой отрасли. Но стоит отдать должное наметанному глазу — Феликс в кадре выглядит очень естественно. И обыграть веснушки, вьющиеся волосы и огромные, похожие на оленьи, глаза, можно разными способами — один креативнее другого. У Хенджина профдеформация, а он еще даже не отучился в университете. А еще у Хенджина пубертат одновременно с экзистенциальным кризисом. В девятнадцать. И, возможно, тревожность. А может и не тревожность вовсе — он считает, что все доводы обоснованы, и в доказательство приводит Минхо статистику подростковых попаданий в отделение реанимации после попоек. И это Хенджин еще не уточнил, что будет с детьми, накидавшимися сомнительными коктейлями в доме, в двадцати метрах от которого — Пьюджет-Саунд! — Забор, — голос Минхо прерывается звоном металла, на который опускается его нога в массивном ботинке. Хенджин, стоящий от него в двух метрах, все равно видит, как дергается нижнее веко, украшенное темными блестками. — Здесь забор. И ты реально думаешь, что в доме за десять миллионов долларов делают сомнительные коктейли? О, да. У Хенджина определенно экзистенциальный кризис. И ужас, когда он оглядывается на гигантский трехэтажный коттедж, который Феликс и Минхо ласково назвали «домиком». — Там бассейн! — верещит Хван, тыкая пальцем в сторону колыхающейся глади. — Ага, это определенно бассейн, и, Боже, я никогда не был так удивлен бассейну на территории дома стоимостью с тебя. На, — Минхо сует ему в руки апельсиновый сок и медленно вздыхает, поднимая ладони вместе с грудной клеткой — будто бы это Хенджин здесь главный источник его стресса. — Я был на вечеринках Даниэля много раз, кис. И, я серьезно, он нанимает бармена — от сомнительного здесь только твои переживания и тот факт, что вы с Кристофером реально не пьете. Возможно, чуть-чуть анархичная обстановка ближе к концу, но не смертельно — перестань тревожиться. Это — юность и ее плоды. Думаешь, мистер Хван позволил бы пойти туда, где его единственному сыну угрожает потенциальная опасность? Взболтанные переживаниями эмоции вдруг мягко оседают на дне желудка под тяжестью кислоты сока — аргумент про папу звучит убедительно. Но бассейн по-прежнему не внушает доверия — огромный, подсвеченный фиолетовым, глубокий, а Минхо не умеет плавать, но собирается пить. Много — сам так сказал. В их школе чересчур много подростков, клюющих на свободный коттедж в богатом районе. И пьющих. Им всем явно меньше двадцати одного, а по ощущениям из сотни — или больше, Хенджин сбился со счета на сорок третьем — не пьют действительно только он и Кристофер Бан, выныривающий из воды и со смехом кидающий надувной мяч в Чанбина из софтбольной команды. Хван, держащий в руке третий за вечер стакан с апельсиновым соком, растекается по шезлонгу и следит за цветастым мячом, летящим от Чанбина к Джисону, следом — к Сынмину, опустившим в воду только ноги. Удивительная сила вечеринок — никогда бы Хенджин не подумал, что эти четверо могут контактировать. От Сынмина мяч прилетает Джисону прямо в лицо. Хенджин фыркает, наблюдая за растерянным Ханом, когда на него медленной, но тяжелой и смертельной лавиной катится осознание: Джисон здесь. Джисон, у которого вместе с Феликсом в твиттере — и в голове Хенджина — стоит «плюс один». Они с Феликсом действительно друг от друга не отлипают, пародируя крупный комок жвачки — курсы у них одни, в дуэте состоят вместе, тикток-аккаунт — общий. Вряд ли Феликс отстал от него. Где-то в этом гигантском доме ходит его мечта. Хенджин, у которого голова кружится только при мысли о физических активностях, никогда так быстро себя не соскребал с поверхностей — даже когда безбожно опаздывал на встречу с клиентом в студии. В коттедже душно, пахнет смесью духов, соков и алкоголя. Школьников здесь страшно много, и Хенджин дергает бровью в удивлении, замечая на одном из диванов Бахи, но не разглядывая рядом с ней Лею. Разбираться в сбоях синдрома старшей сестры он будет в понедельник, когда прозвенит звонок на урок фотографии, но сейчас, пересекая пульсирующую толпу, он планирует только найти то место, о котором ему рассказал Минхо: из окна какой-то комнаты на третьем этаже можно пролезть на козырек над вторым этажом, и там, вероятно, достаточно тихо, чтобы Хван предался деструктивным мыслям без опасений быть замеченным или сбитым с пути к саморазрушению. Планировал. Феликса он нашел. Иногда это становится похожим на судьбу, и Хенджин начинает понимать двоюродного брата Минхо настолько, чтобы можно было присоединиться к его клубу астрологии, таро и чего-то там еще — Чонин всегда говорит очень умные слова, которые слишком тяжело запомнить человеку, считающему себя закоренелым скептиком. Он, вроде, даже основал клуб в Буше, который ведет за собой — а раз все настолько серьезно, что частная школа одобрила количество участников, значит и лжи там мало. А еще это все похоже на одно крупное вселенское издевательство, но Хенджин знает, что значимости в нем столько, сколько в камешке гравийной дорожки на территории дома мистера Эйнсворта. Феликс будто сам заправляет пульсацией огромной толпы в гостиной; управляет ультрафиолетом, ритмом музыки и мерцанием гирлянд под потолком; держит в своих руках влияние на общую атмосферу. И на Хенджина, вставшего, как затупившая от перегрева камера в сорокаградусную жару. — И вот опять ты превратился в американскую школьницу перед крашем, — Минхо, обладая чудесной — и очень, к слову, раздрадающей — способностью перекрикивать грохочущую музыку, пораженно хохочет. — Я действительно американский школьник перед крашем. И, Минхо? Ты реально смотришь сериалы про старшую школу? — А я и не говорил, что имею что-то против краснеющих учеников старшей школы, — он подмигивает, перехватывает стакан в своей руке и исчезает за слепящими белыми спинами. — Ты мерзкий! Вряд ли Минхо его услышал, но это и не было нужно — Хенджину хотя бы здесь хотелось почесать чувство собственного достоинства. К сожалению, он действительно ученик старшей школы перед своим крашем — Феликс явно его даже не видит, а коротит Хенджина хуже, чем миссис Гейнсборо, ставящую хореографии чирлидерам в старшей баллардской. Еще немного, и он действительно грохнется, как завещал Базз Лайтер. На козырьке правда намного тише. В ушах до сих пор стучит кровь, напуганная непривычной обстановкой коттеджа и Феликсом. Хенджин спинывает камешек с покатой крыши и наблюдает за тем, как он подскакивает, ударяясь о черепицу. Кажется, намного проще было бы продолжать плакать по сорокалетнему незнакомому мужчине, контакт с которым ограничивается улыбками с экрана и перематыванием видео с моментами напряженных мышц. Намного проще было бы согласиться встречаться с Бомгю, признавшимся ему в Буше — единственное признание в жизни Хенджина. Много чего было бы намного проще, но только не то, где находится сейчас Хенджин — на пороге взрослой жизни, смирившийся с судьбой, закрученной на бобрятах и коттедже рядом с родительским, но по-прежнему зависающий, когда Феликс на него даже не смотрит. С козырька виден угол бассейна, который теперь подсвечен ярко-розовым, и голова Сынмина, покоящаяся на плече капитана софтбольной команды. Даже глава ученического совета, упорно таскающий пудинги для Минхо больше года, смог сдвинуться с мертвой точки, а Хенджин продолжает листать аккаунт Феликса с закрытки и ставить на повтор минутные каверы на песни Конана Грея, крутя большую часть просмотров. Через час стоит спуститься, вылезти из норы самобичевания и проследить за тем, чтобы Минхо, не умеющий плавать, но каждый раз под градусом рьяно желающий научиться, не потопил последнюю надежду на брак вместе с собой. Мимо катится камешек. — Как-то ты грустно выглядишь для того, кто сейчас находится на большо-ой вечеринке. — Я не люблю вечеринки, — бурчит Хенджин, смотря, как камень последний раз подскакивает и пропадает за границей козырька. — Меня вообще… — Чего тебя? — Феликс устраивается удобнее, опираясь на стену и шумно втягивая какой-то коктейль из высокого стакана. — М? — Заставили. Меня. Что ты?.. Ли ежится, ставя стакан на подоконник и раскидывая руки в стороны. Наклоняет голову к плечу — поразительно похожий на мальтипу с растрепанной укладкой и вьющимися прядями — и улыбается. — Ну вот, — он вздыхает, продолжая бегать взглядом по легкой рубашке и кольцам на чужих руках. — Ты снова делаешь это. Хенджин хмурится — шарф мыслей, стремительно набирающий длину и ширину, не подкидывает никаких вразумительных идей, когда Феликс, вынужденный из-за масштабов места, находится всего в метре от него и пахнет своим кокосовым парфюмом с тонкими нотами коктейля и пота. — Делаю что? — Ну… Это, — Феликс обводит руками чужой силуэт в воздухе, поджимая губы. — Боишься меня. Я что-то не так сделал? Сказал? Когда? Извини меня, я не хотел. Если честно, ты — последний человек, которого бы я хотел напугать. Кровь перестает пугливо стучать в уши, и земля, по ощущениям, тоже останавливается, прислушиваясь к очередному позору Хенджина. В прошлом году, снимая Homecoming Week, Хван наткнулся в объективе на маленькую фигуру семнадцатилетнего подростка, поющую кавер на переведенную песню t.A.T.u, и полетел; потом, посмотрев «Историю Игрушек» в сотый раз, понял, что начал падать. Попытки высмотреть в яркой толпе школьников одну определенную темную макушку стали рутиной, и даже Минхо через месяц перестал вздыхать и возмущаться — понял, что это бесполезно. Родители хихикали с абсолютного контраста плакатов с Крисом Хемсвортом и видео Феликса с аккаунта HanLee в тиктоке, Минхо — продолжал называть его «старшеклассницей перед крашем», Хенджин — обижался, но усердно тянул друга подсмотреть, как Джисон и Феликс репетируют в актовом зале, и поджимал губы, когда Ли радостно прыгал вокруг цветущей мелкопильчатой вишни возле главного входа в школу двадцатого марта. Никогда и не подумал бы, что лучшим подарком станет яркая улыбка веснушчатого знакомого незнакомца, с которым связывает десять с половиной позорных случаев — на тот момент всего лишь десять с половиной. Он выхватывал феликсов голос среди сотен чужих, его вьющиеся пряди — среди десятков таких же, его гитару — среди семи почти одинаковых, потому что кроме HanLee в их школе еще несколько групп. А сейчас, спустя год, оказывается, что со своим стремлением оградить Феликса от своего позора — и себя от вероятности отека Квинке — он выглядел так, будто боится его больше жизни. — Я не боюсь… Тебя? — Хенджин, теребя манжету, цепляет взглядом обнимающихся Сынмина и Чанбина. Не сказать, что он полностью уверен в этой мысли, но и не уверен в том, что боится Феликса в самом прямом значении этого слова — скорее, опасается последствий для своего ментального равновесия. — Прости, если это выглядело так. — Тебе неприятно находиться рядом со мной? Хенджин оборачивается еще раз, отлепляя взгляд от двух каштановых макушек. Свет от бассейна почти не доходит до высоты третьего этажа, но успевает коснуться блесток, которые Феликс нанес на скулы; оттенить веснушки и нижнюю губу, которая, оказывается, вблизи еще меньше в сравнении с верхней. Волшебный. — Нет, совсем нет, — размахивает руками Хван, шмыгая. — Это… Стечение обстоятельств. — То есть… Ты, — Феликс дергается, когда Хенджин вдруг перебивает его громким, несдержанным и лопающим окутавшее их мнимое спокойствие чихом. — Будь здоров. Правда не боишься меня? — Спасибо. Нет, не боюсь… Феликс. Возможно Хенджин отложит создание «топа самых плохих друзей в мире», отдавая честь знанию Минхо об этом месте — вряд ли в любом другом случае выпал бы шанс действительно, прямо по обращению к самому Феликсу, произнести его красивое, сливочно-кокосовое на вкус, имя. Возможно он отмолил все грехи, которые накладывал друг на друга в своей прошлой жизни, чтобы наконец разглядеть несколько маленьких веснушек над пухлой верхней губой. — Это хорошие новости. Да сбережет тебя Юпитер, — улыбается Феликс, когда Хенджин чихает еще раз. — Тебе холодно? Давай зайдем в комнату. Salve. В свете торшера, включенного самим Ли, он выглядит в тысячу раз красивее — Хенджин вспоминает, что хотел выпить таблетки для сердца, но не стал; зря. «Gesundheit», произнесенное низким, спокойным голосом, прорезающим тишину, звучит, как обоснованный диагноз в медицинской карте. Как причина сегодняшней смерти Хенджина. Или жизни, потому что его личный чек-лист касаний Феликса вдруг обретает ровную галочку. Возможно вселенная решила его наградить, сжалившись над значимостью в один камешек и пятнадцатью случаями ужасного позора, когда Феликс, поджав губы, поднимает его руку и сравнивает со своей в размерах — ладошка на фалангу меньше, и даже массивные кольца не делают ее визуально крупнее. — Эм… Могу я, — Феликс заглядывает в глаза, отсвечивая блестками в пространстве торшера, и импульсивно переплетает свои пальцы с чужими. — Обнять тебя? Я хочу кое-что сказать. У Хенджина слезятся глаза. Его драматичность и детская впечатлительность — и опыт в тактильности, состоящий из минховой привычки тянуть руки туда, куда явно не стоит и любопытства, вынудившего поцеловаться с ним же в тринадцать — его когда-нибудь убьют. Он несколько раз кивает, давясь воздухом, когда Феликс реально его обнимает. Сколько раз ему снилось что-то подобное? Хван, закрепившийся на первом месте в школьном рейтинге и любящий математику, таких чисел не знает. — Вкусно пахнешь, — Феликс вздыхает, прижимаясь еще ближе и задирая голову, чтобы устроить часть подбородка — которой дотягивается — на плече. — И, кстати… Ты мне нравишься. В глазах темнеет. Хенджин чихает так, как никогда в жизни не чихал, и ударяется своей головой о плечо Феликса, тут же испуганно смотря на него сквозь слезы. Встрепенувшийся Ли, порывисто проводящий рукой по месту удара на чужой голове, вдруг несколько раз моргает и начинает откровенно таращиться. «Блять, Коё». Возможно — Хенджин, честно сказать, не в восторге от количества сегодняшних возможностей, но продолжает составлять в голове Excel таблицу с миллионом столбиков, — все его наказание сложилось в короткое «Коё». Калико, живущая на территории старшей баллардской школы, питающаяся за счет школьников и столовой, наверное, живет свою вторую жизнь, а в первой Хван случайно ее пнул. Глотая антигистаминные, опухший, красный Хенджин, успевший смириться с мыслью, что он умрет раньше, чем вспомнит, где конкретно оставил свою сумку, косится на Феликса, переодевшегося и извиняющегося уже в двадцать седьмой раз. — Ничего страшного, Феликс, — отвечает в двадцать восьмой раз Хенджин, перекатывая на языке рафаэльное имя. За эти извинения они проговорили дольше, чем за прошедшие полгода вместе взятые. — Блять… Боже, — Феликс, прижимающий ладонь к своему лицу, уже полностью блестящий — макияж рассыпался по волосам, рукам и худи Даниэля — нервно хихикает. — Я больше никогда в жизни не буду пить… Если бы не те четыре коктейля, ни за что бы не забыл ужасы твоих аллергий. Хуже всего то, что Феликс их вообще помнит. В принципе о них знает. Хенджин уже собирается ответить, думает, что уточнит о количестве коктейлей — Ли совсем не выглядит, как человек, который успел влить в себя больше литра алкогольных напитков — когда слышит громкий оклик Минхо и шумный всплеск воды в бассейне. Катастрофический вечер, превратившийся в путешествие по русским горкам и волейбол хвановой нервной системой, заканчивается рядом с мокрым до атома другом и Феликсом в промокшем — Минхо очень хотел научиться плавать и был не согласен с тем, что этого делать не стоит — худи и с растекшимся макияжем. — Ты мне тоже нравишься. И, возможно, заканчивается еще началом чего-то нового, что ласково сверкает в глазах Феликса, смотрящего в окно пассажирского сидения машины мамы. И падать, оказывается, не так страшно, когда где-то внизу маячат темные волнистые пряди, около семидесяти — Хенджин, конечно, пересчитает, чтобы знать достоверное количество — веснушек и ладони, что меньше на фалангу.