падение с размахом

— Проблемы в раю? Хенджин отцепляет взгляд от конспекта, трещащего пометками, оставленными папой после помощи с разбором темы по биологии. Оглядывается на Минхо, хмурит брови и возвращается к разглядыванию схематичных и аккуратных органов. — Я могу называть его мудаком? — в приземлившемся на барную стойку шоппере что-то жалобно хрустит, и Минхо начинает складывать четыре порции пудинга в высокую ванильно-протеиновую башенку на полке холодильника. — Нет! — Значит, не настолько большие проблемы, — кивает Ли, вытаскивая несколько красных яблок — наверное, остановил по пути мистер Эйнсворт, чтобы вручить те, что вырастил сам. Хенджин краем глаза видит, как недовольный недостатком информации Минхо останавливается, продолжая держать по три огромных яблока в каждой руке. Джисон, сидящий напротив и ковыряющийся уже в другой, но также объясненной папой Хенджина теме, поднимает голову: — Феликс просто сказал ему, что Диана не имеет физической оболочки и от нее, по сути, убежать в темноте невозможно. Хенджин закатывает глаза, когда слышит, как Минхо поспешно скидывает яблоки в корзинку и аплодирует — кажется, будь он дементором, высосал бы из своих коллег всю радость. Поднялся бы по карьерной лестнице до дементора дементоров. Феликс, конечно, вообще ничего плохого сделать не хотел — это было больше похоже на поток сознания, когда Хенджин на второй космической запрыгнул на кровать, выключив свет; этот поток сознания, к всеобщей радости, вдребезги разбил хванову надежду на спасение — Диана-то реально сама темнотой является. Но, признаться, Хенджин никогда и не подумал бы, что его — уже как месяц! — парень, которому жалко даже енотов, парочку которых Хван перепугался до визга, запрыгнув на спину Феликса и поцарапав ему шею, вдруг вывалит на него что-то такое. Тот парень, который упал вместе с Хенджином на чужой газон, когда велосипедист слишком поздно решил уведомить о себе звоночком. Тот, который, по словам Джисона, боится взрослых людей в детских люльках, потому что полгода назад на спор посмотрел «Омена» в одиночестве и темноте. Хенджин по огромным глазам вставшего в свете фар олененка видел, что поток сознания напугал даже Феликса, но не мог подчинить себе драматичность: порой ему кажется, что не он ею управляет, а она — им, заставляя даже спустя почти четыре года не позволять папе выключать свет при мачехе и тащить на семейные просмотры фильмов в гостиной Минхо. — Ну Хенни, — плечи продавливаются под весом чужих ладоней, и Хенджин пригибается к столу. — Можешь привязать меня к стулу, лечь в детскую люльку и смотреть на меня оттуда десять часов. Слава богу, что не он один подчиняется своей драматичности — Феликс говорит и выглядит поразительно спокойно, предлагая вариант искупления. — Ты вообще кроме этого ничего не боишься? Массаж приостанавливается, и Ли задумчиво мычит, смотря на нарисованную почку. Изумительный даже так: промокший под моросью, с высохшими разделенными на пряди — уже блондинистыми — волосами, с чуть побледневшими веснушками — солнца не было уже две недели. Отрицательно машет головой, вырывая и себя, и Хенджина, из задумчивости: — Не, не думаю, — он давит пальцем чуть сильнее, поднимая уголок губ на кряхтение снизу. — А сцена в «Омене» выглядела просто страшно странно. Больше меня ничего не пугает. — А феи? — Нет. — Русалки? — Не-а, — голос становится ближе, и Хенджин, разглядывающий все ту же почку, начинает грызть карандаш. — Дети в духовках? — Дети… Дети в духовках? — Минхо обманом заставил посмотреть меня «Дело 39», — спокойно поясняет Хенджин, достающий из пенала хайлайтер. — Летом, кстати. Больше всего в Феликсе нравится непробиваемость — она у них с Джисоном тоже одна на двоих, как тикток-аккаунт или, как говорит сам Хан, извилина. Однажды Хенджин видел, как Феликс выносил на улицу огромного паука из кабинета математики с самым невозмутимым выражением лица на свете, пока учительница — и Хенджин тоже — забивалась в угол. Хван точно сказать не может, но, вероятно, страшнее паука, пары енотов в мусорном баке и велосипедиста только человек, который боится всего этого, а приправляет вселенским ужасом перед детьми в духовке. Тор ему больше не нужен, у него появился свой супергерой — Феликсу восхитительно все равно. Он кивает, ласково тюкая губами макушку, и растекается по ней щекой, что-то бормоча. Серьезный и несерьезный одновременно: Хенджин знает, что среди всего года Феликс едва ли хватается за середину рейтинга, улыбается красным C+ по математике, но пишет свои песни, умеет в умопомрачительные проигрыши на гитаре и учится игре на барабанах — потому что скучно; на второй неделе отношений Минхо вдруг вспомнил о своей тираньей натуре и закрылся с Феликсом, ингредиентами и фотографиями разных калико на кухне семьи Хван — выперся уже через час с ошарашенным взглядом и мукой на щеке: шарлотку Феликс приготовил сам, даже не глядя в рецепт, а Коё среди десяти подставных кошек отличил, не раздумывая; один раз Феликс действительно приволок себя к забору в ночи, потому что за час до этого в Белвью нашел стаканы с клубничной каемкой, напомнившие ему стаканы из Наны. Внимательный, чудесный, дорогой сердцу человек, обернувший это сердце в плюшевый плед доверия и важности за короткий промежуток времени. Хенджин фанатеет по мультфильмам, обожает мечтать, как было бы славно, если бы крысы не болели бешенством, а умели готовить; если бы воробьи не разносили инфекции, а подпевали — даже Минхо был бы в восторге, не остался бы равнодушным перед исполнением птицами Megan Thee Stallion. Искренне желал бы оказаться в утопическом мире и общаться с игрушками, но с восьми лет знает, что от утопии в их мире — однокоренное «утопление», и с одиннадцати с этим уже смирился. Феликс усердно убеждает в обратном, таская букеты пионов к крыльцу, банки энергетиков и пирожные с карамелью в школу и зарываясь вместе с Хенджином в коробки в антикварных магазинах, параллельно доставая антигистаминные — аллергия на пыль у Хвана никуда не делась. — Ой, тут я, — Ли касается маленького полароидного снимка, заставляя его качнуться. Разглядывает пробковую доску над столом, кажется, раз пятый, но каждый — с искренним интересом и удивлением, все дальше пробираясь взглядом по закупоренным в глянцевый картон воспоминаниям. — Что-то я не помню… Но по виду сразу можно сказать, что Хэллоуин. По виду осоловелого Феликса на снимке, перепачканного в искусственной крови и туши, сказать можно много всего, вообще-то, но Хенджин лишь хихикает, переплетая пальцы с чужими и целуя тыльную сторону ладони. — Ты же не пил, почему не помнишь? — Да как-то из головы вылетело… Помню с того вечера только Джисона, с испугу раздавившего тыкву у входа. Такое не забудешь даже перед страхом смерти, — Феликс смеется — то, как Хан замахнулся битой Харли Квин, принадлежавшей Феликсу, и с визгом отдавил тыквенную голову, действительно сложно забыть, — и оглядывает фотографии еще раз. — Это ведь улицы Парижа? Тебе нравится Франция? — Мы с родителями ездили туда дважды, да, — Хенджин переводит взгляд на несколько скучковавшихся фотографий, пестрящих архитектурой волшебного города. — Ты бы хотел там жить? Хенджин, признаться, до второй Homecoming Week следовал своей судьбе: бобры, коттедж — когда мистер Эйнсворт, конечно, разберется с фермой, — и карьера после университета — оригинальностью не отличался и даже загадывать боялся что-то большее. Париж, в который отправляли участвующих в программе обмена студентами, всегда сверкал, подобно алмазу за витриной — очень привлекательно, но не по-своему. Возможно, он бы хотел, но думать об этом было страшно, тем более, когда половину жизни остаешься уверенным, что готов только к маленьким изменениям: сотня метров правее — домик с такой же планировкой; брак от грусти с лучшим и единственным другом и место за камерой. Да и думать об этом было рано: мир совершенно не утопичен, каждая бабочка — шаг в неизвестность и изменение дороги, а Хенджин впервые в отношениях и первый и последний раз на втором году старшей школы. — Похоже, я запустил процесс загрузки, — Феликс липнет губами ко лбу и обхватывает голову руками, стоя на носочках. — Если не хочешь думать и отвечать — не нужно. Что посмотрим сегодня? — Я просто не знаю, это сложно и по-взрослому, — морщится Хенджин, прижимая чужие руки к себе. — «Омена»? — Предатель! Хенджин уверен лишь в нескольких вещах: в «топе самых плохих друзей в мире», в том, что Крис Хемсворт горяч, в своей беспрекословной любви к энергетикам и пирожным с карамелью, в своем папе. С недавнего времени в Феликсе. В том, что поцелуи с ним лучше, чем ягодные энергетики и вкуснее, чем пирожные. Даже после того, как однажды Ли на обеденном перерыве съел плитку мятного шоколада, а об аллергии Хенджина на мяту узнал уже потом. Феликс — мягкий. И буквально, и фигурально: как плед с ворсинками, игрушечный медвежонок или бисквиты авторства Минхо; как солнечный свет, запах мелкопильчатой вишни двадцатого марта и фотографии улиц Парижа. Как тихое «можно я тебя поцелую?» на третий день после признания. Это не был первый поцелуй Хенджина — у Минхо все еще есть привычка затягивать в откровенно стремные авантюры не только себя —, но лучше. Феликс мягкий, у него верхняя губа пухлее нижней, а у Хвана — наоборот, и Хенджину нравится думать о них, как о судьбе: даже губы подобны пазлам. Когда Феликс порывисто вздыхает, приоткрывая рот и наваливаясь на стол позади себя, Хенджин с трепетом вспоминает, что родители на работе. Он обводит языком чужие зубы, вздрагивает, ощущая остроту клыков и слышит нежнейший звук, испускаемый Феликсом. Очаровательно. Когда Ли прижимается ближе, хватаясь за чужую шею, Хенджин отпускает все страхи — он знает, что Феликс опытнее, что бояться и стесняться перед ним не нужно, и это селит в душе спокойствие. Звонок. В дверь. — Блять. — Ты умеешь материться? — Феликс — порозовевший, с опухшими губами, пытающийся сфокусироваться хоть на чем-то, — хихикает. — Горячо. — Я тебя умоляю, Феликс, — Хенджин хмурится, ощущая тяжесть в животе, в ногах и в голове — отвратительнее и не придумаешь. Звонок. Еще один. — Я открою, все нормально. Хван спускается минутой позже — прогнать незваного гостя можно было и быстрее, и все просмотренные документальные фильмы про спальные районы складываются в одну, весьма драматичную и удручающую, картину. У двери, распахнутой почти на полную, стоит Феликс, что-то весело щебечущий и опустивший голову для удобства собеседника. Из разговора можно выловить лишь «печенье» и улыбку Ли, слышимую даже в простых репликах. — Нет, мятное… Мятное точно не нужно, — Феликс прыскает, протягивая руку к своей кожанке и замечая Хенджина, стоящего на лестнице. Подзывает жестом, продолжая копошиться в кармане и разговаривать. — А с карамелью нет? — Нет, но есть с шоколадными каплями и со вкусом тоффи. — Вот, да. тоффи и… Милый, а ты печенье с шоколадными кусочками кушаешь? Печенье. Его секс с лучшим, восхитительным, самым хорошим парнем, оборвала продажа печенья герлскаутом. В ноябре. Хенджин хмуро смотрит на значки, зеленую юбку и берет, пока кадет тушуется под тяжелым взглядом. И не скажешь ведь двенадцатилетнему ребенку, почему Хенджин его не взлюбил. Угукает, продолжая разглядывать причудливый головной убор и мысленно препарируя его. Ребенок, возможно, не виноват, а вот берет — вполне. — Чего ты хмуришься? — Феликс, пожелавший хорошего дня и захлопнувший дверь, поудобнее перехватывает две упаковки печенья и разглаживает морщинку пальцем. — Тут есть тоффи. С ягодным чаем вкусненько покушаешь. — Что она вообще делала здесь в ноябре? — О, это интересно, кстати, — шуршание заварки слабо прерывается звуком закипания, и Феликс, мечущийся между разными тумбами, поясняет: — Собирают пожертвования на высадку деревьев на территориях детских домов. Мило, скажи? — он улыбается, на секунду поворачиваясь. — Сами будут сажать. Весной. Начали продажу раньше, чтобы собрать достаточно. Выглядит спокойно — как солнечный свет или лепесток вишни, которому все равно на то, что ветер сорвал его с ветки. Хенджин задумчиво стучит пальцем по столешнице: может, ему показалось, а то, что было, ни к чему не вело? Вдруг Феликс не любит секс — просто не стал говорить об этом, не посчитав нужным? Они обсуждали сам секс, но Хенджин совсем не помнит, чтобы Ли плохо отзывался о процессе или своих нескольких бывших. Он и правда как животное, наверное. Еще и пубертатное. И, возможно, недостаточно привлекательное в своем опыте взаимной дрочки с лучшим другом, постоянно образующем в своем розовеньком помпоне дурацкие затеи. — О. Господи. Боже, — проговаривает Минхо сквозь сжатые губы, пытаясь сдержать приступ смеха. «Лох» на его лбу, прочитанное наученным Хенджином, ситуацию ни капли не улучшает — знал, какая реакция будет у этого человека, но не пожалуешься же маме — стыдно. Папе — страшно, потому что к лекции о безопасном сексе Хван никогда не будет готов. Тем более от папы — схематичные изображения заставят Хенджина желать слепоты навечно. — Нет, я так больше не могу. Хенджин хмуро наблюдает за согнувшимся в приступе визгливого смеха другом, пинает прикатившийся со спортивного зала баскетбольный мяч и мечтает о спагеттифицировании. Опять. — Говорила мне мама, что из камня нельзя получить кровь… — Тебе самому не смешно? Ты, вероятно, в прошлой жизни не купил печенье у бедного скаута, еще и послал его, — отдышавшийся Минхо выпрямляется и поправляет шорты. — Не могу поверить, что уже второй раз на твоем пути к оргазму стоит… Кадет… — он давит в себе смех, целенаправленно напрягая лицо. — Вкусненько покушал? — Ага, но предпочел бы покушать чего-нибудь другого. Ли приставляет два пальца ко рту, свободной рукой эффектно ловит летящий в лицо Хвана мяч и вкладывает всю свою силу в бросок обратно. Кристофер громко ойкает. — Но если прям совсем серьезно, — Хенджин на реплику поднимает брови: в Минхо серьезности, как в Хенджине профессионального велосипедиста. — Не думаю, что все прям плачевно. Вряд ли ты его не привлекаешь. Ты, кстати, реально рассказал о нашем эксперименте в тринадцать? — Хван кивает, и Минхо задушенно хихикает. — Горжусь. Я уверен, что ты его привлекаешь во всех существующих планах, кис, а лицо у него всегда такое радостное, будто автомат доллар не принял, а доктор пеппер отдал. Но ты все равно лузер, я прямо в восторге. Но он все равно лузер, и Минхо действительно в восторге: верещит в голосовом сообщении, когда Хенджин в этот же вечер пытается силой мысли заставить себя ослепнуть — папа приходит со смены с брошюрой о безопасном анальном сексе, а потом включает на айпаде презентацию. Кажется, Хенджин так и не отмолил свои грехи, но это не очень волнует к концу ноября, когда на горизонте маячит День Благодарения, у Минхо проблемы с учебой — которые, по-видимому, иногда он наживает вполне осознанно, собирая билеты и просиживая штаны в кабинете математики вместо кафетерия, — а ноябрь снова уменьшает контрастность. Раньше, до пятнадцати лет, Хенджин звал это «прятками с солнцем»: Сиэтл — и весь мир — становится нежнее, когда день, собирающий за большим столом семью, приближается; чуть более серым, чуть менее ярким. После пятнадцати, когда папа привел знакомиться первую за четыре года женщину, показавшую свои работы и вдохновившую на профессиональное углубление в фотографию, он стал звать это «уменьшением контраста», как если бы кто-то, сидящий в программе фотошопа, медленно тянул бегунок в самое начало. Даже веснушки Феликса реагируют: половина прячется, и теперь их всего сто двадцать три на лице. Феликс — солнечный, вишневый, мягкий, как плюшевый плед и уютный, как вязаный кардиган, — не очень любит литературу, но ему нравится читать Хенджина. — Что-то не так? — он поднимается на одной руке и просит умный дом остановить Историю Игрушек, заглядывая в чужое лицо. — Что случилось? Я тебя обидел? Кто-то другой тебя обидел? У тебя аллергия на цитрусы? — Нет у меня аллергии на цитрусы, — Хенджин вздыхает, пихая в рот дольку почищенного Ли мандарина. Вселенная доигралась: теперь Феликс думает, что у него реально аллергия на все, что существует в природе. — Ты назвал меня «родной». — Тебе неприятно? — Не совсем, просто… — Хван оборачивается на пробковую доску, цепляет взглядом большую фотографию, оглаживает собаку, запечатленную в прыжке, и разворачивается обратно. — Пока что не надо, ладно? Это мило, но… — Рано? — Ну что-то вроде. Прости. На лицо обрушивается шквал маленьких поцелуев, и Хенджин чувствует, как они задерживаются на родинке на щеке, под глазом и у челюсти, прежде чем прижимаются к губам. Мягко, тепло, вкусно — Феликс крайне любит мандарины, и все губы перемазаны в ярком соке; он задерживается на этом месте дольше, но отстраняется раньше, чем возникает мысль, что он хочет большего. Оставляет крохотный след на уголке и проводит большими пальцами по щекам. — Не извиняйся, все в порядке. Буду знать. Еще что-нибудь, что вызывает дискомфорт? — Запах мужского дорогого парфюма, доберманы, шерстяные пледы, — Хенджин качает головой на каждое перечисленное и возвращается к разглядыванию больших глаз. — И малое количество объятий. А еще я искренне ненавижу прозвище «детка». — Ok, bae — хихикает Феликс, прижимаясь головой к чужой груди. — А вот это мне нравится. На День Благодарения Минхо решает преподнести подарок — стать громче в три раза и шумно объяснить Чонину, почему астрология не работает. Хенджин, ощущая на шее тяжесть мысленного шарфа, пусто наблюдает за всполошенным Яном, доказывающим, что работает: прогнозировал же, что Феликс и Хенджин начнут встречаться. — Каждый раз одно и то же, — миссис Ян, вставшая позади Хвана, вздыхает. — Дети мои, она работает только для тех, кому это нужно. Диана приготовила индейку, а вас интересуют звезды? — Но, мам! — Чонин вскакивает, заезжая локтем по боку Минхо. — Меня, во-первых, всегда интересуют звезды! А во-вторых, его, — Ян тыкает пальцем в сторону брата, и даже отвлеченный Хенджин видит пар, идущий из его ушей, хотя Минхо просто издевается. — Всегда интересует мой интерес к звездам! Человеку девятнадцать лет, а он никак отвязаться не может. Отстань! Может, ты все это время хочешь расклад на отношения с тем пацаном, а попросить боишься? В пять раз громче — теперь две семьи выслушивают лекцию о асексуальности и важности карьеры, не располагающей к отношениям. Даже брак, отложенный на всякий случай, задевают в споре. Останавливает только дошедший до гостиной аромат — мачеха приготовила, как это всегда бывает, лучшую индейку. Мачеха. Хенджин смотрит на женщину, почти четыре года приносящую в новый, их общий дом, радость — негласно всей семьей они делят ее на три, и она начала справляться с этим сразу. Чудесная: добрая, ласковая, до одури умная, особенно в своей профессии; бесконечно красивая со своими длинными каштановыми волосами, зелеными глазами и среднестатистическим ростом. Она смешно шутит, дарит Хенджину любовь, оборачивая ее в самую нежную упаковку, обожает обниматься и папу. Она так похожа на маму. У Хенджина и папы, похоже, одно на двоих мышление: Феликс тоже похож на маму, и когда отец увидел его в реальной жизни впервые, смотрел на Хенджина также, как он — на него, когда Диана перешагнула порог ресторана, где они знакомились. С тоской — они продолжают искать и ждать маму, даже когда попрощались. Хенджину думается, что он познакомит Феликса с ней — той же, что и десять лет назад, смотрящей с улыбкой с камня, красивой и молодой; но позже, когда подготовится немного сильнее; когда «родной», которым звала его мама, будет звучать естественно с пухлых губ. Он знакомил с ней только Минхо и Диану, но почти уверен, что мама была бы счастлива знать, что существует человек, для которого в сердце появилось место также, как для этих двоих. Букет розовых пионов рядом с таким же, оставленным папой раннее, выделяется на сером фоне. Остается цветастым — чтобы мама радовалась. За Днем Благодарения, где мамино место не заняли, а добавили еще одно, всегда следует первое декабря, когда Хенджин приносит новости сюда — на кладбище на другом конце Сиэтла, возле бывшего дома. Теплый шарф, связанный из мыслей, развевается по ветру, когда на плечо опускается рука, а рядом, прямо на землю, приземляется Минхо, поджимающий губы. — Уже рассказал ей? — Конечно, — улыбается Хенджин, разглядывая лицо друга, пришедшего как всегда немного позже — оставляет место для одинокого личного разговора. — Не мог не. Кажется, я люблю Феликса, и мама должна знать об этом. Минхо щурится, внимательно вглядываясь в обращенное к нему лицо. Ищет, за что бы уцепиться: неуверенность, излишнюю, несвойственную твердой мысли задумчивость или грусть. Не находит, переводит взгляд на надгробие и улыбается. — Он так похож на нее. Даже имя… — аккуратное «Франциска», выгравированное на камне, только подтверждает слова. Хенджин вскидывает брови — он на это внимание не обращал. — И характер. Твоя мама чудесная, сколько бы не прошло времени, я буду любить ее вместе с тобой и мистером Хваном. И, — Минхо вскидывает руку, чтобы крепко прижать к своей шее чужую голову, а после — обвить ее руками. — Я рад за тебя, киса. Я люблю тебя, и если Феликс тебя обидит, покажу, насколько сильно, когда буду его пинать. Жестко. — Ну Минхо! — Чего «Минхо»? Заставлю его съесть помпоны. Хенджин смеется, прижимаясь ближе, вдавливая тело Ли в дерево мелкопильчатой вишни, уже отбросившей всю свою листву, и ветер уносит шарф, стягивавший шею, окончательно. Ему повезло со многим: у него чудесный — даже когда приносит домой из больницы смущающие брошюры, а на смене делает презентацию, — папа; красивая внешность, собранная из лучших слагаемых природы; первое место в школьном рейтинге; Минхо, который иногда доводит до желания научить его плавать путем сброса из лодки посреди Пьюджет-Саунд, но все равно первый и лучший друг; восхитительная мачеха. Возможно, ему не очень повезло с прошлой жизнью, где он был серийным убийцей или пинал котят, но, кажется, даже кармические удары не помешали тому, что ему повезло с парнем — первым, и, он надеется, единственным. Потому что Феликс, закрывший ему глаза и сдавленно хихикнувший, шикает на Стива: — Ну чего ты тут вообще забыл? Иди отсюда со своим Бакки, ради всего святого, блин! — Да я бы с радостью, — Стив стягивает плюшевую голову и перехватывает подобно мячу, когда Хенджин освобождается из временной слепоты. — Но положение обязывает. Давайте, погнали. Слышите? Вот и я не слышу, а в зале уже шумно — мы слишком далеко от нашего законного места. — Кстати, — Феликс, тянущий Хенджина за руку, заинтересованно оглядывается на него. Минхо был прав: даже сейчас, когда повода нет, он выглядит так, будто учитель по математике заболел, и контрольную перенесли. Радостно. — Реально ведь не слышно. Интересно всегда было: это как ты так визжал, что Сынмин чуть на тревожную кнопку не нажал, а я даже на трибунах услышал? Ты не сорвал тогда голос? Все-таки не отмолил. Фотограф, приглашенный на игру, Хенджину не знаком — он рассматривает камеру издалека, перескакивает на смуглое лицо, которое раньше не видел, и, потеряв интерес, возвращается к залу, где маршируют чирлидеры. — Стив так забавно пытается сделать вид, что не пялится на своего парня, — сквозь жевание попкорна проговаривает Джисон. — У Бакки теперь шея свернута. — Так ему и надо. — Хенджин! — Феликс картинно распахивает рот, слабо сжимая ладонь Хвана. — Да он все равно будто лишайный, — Хенджин пожимает плечами, кивая на бобра, у которого на голове несколько маленьких лысинок. — Смотри, это уже вторая стадия алопеции. Хенджин чувствует, как ладонь сжимают сильнее, слышит, как Даниэль начинает кричалку, и как Джисон медленно скатывается с пластикового сидения, пытаясь перестать так откровенно и громко смеяться; как Феликс давит смешки — издеваться над бобром, с одной стороны, стыдно. Другая замечает, видимо, те маленькие залысины, образовавшиеся на коричневом плюше. В мире от утопии — только корень, но Феликс, притащивший вместе с собой «плюс один», усердно опровергает то, в чем Хенджин уверен: находит на кухне вазу, ставит принесенные им же пионы, раскладывает монополию на полу комнаты Хвана и очень забавно матерится, когда теряет бюджет, набрасываясь на Джисона с фигурной подушкой. Хенджин, кажется, любит его — возможно по-детски, немного неловко, без опыта; но это легко, когда Феликс укутывает его в плюшевый плед доверия и ласки. — Это было тяжело, — Ли отпружинивает, садясь на матрас, и вздыхает, проводя рукой по лицу. — Честно скажу: не ожидал, что Минхо настолько громкий. Они с Джисоном как две атомные боеголовки. Кошмар. Даже рад иногда, что симпатия Джисона в какой-то мере безответна. Ты представляешь, — он ежится, с ужасом оглядываясь на опирающегося на мягкое изголовье кровати Хенджина. — Что было бы, если бы Минхо был заинтересован в отношениях? А если с Джисоном? — Земля бы схлопнулась. — Это был бы апокалипсис. Катастрофа. Если Минхо при игре в монополию чуть его не убил… Был бы «минус один». Я передумал, — он кивает своим мыслям, снова переводя взгляд на Хвана. — Я боюсь двух вещей: взрослых людей в детских люльках и возможность отношений между Минхо и Джисоном. Отношений у них не будет — Хенджин не понаслышке знает, что Минхо это не привлекает от слова «совсем». Но возможности его не очень интересуют конкретно сейчас, когда папа на ночной смене, мама — в командировке, а Феликс незаконно красивый в своей пижаме с цыплятами. Не уверен, в какой момент плюшевые пижамы стали его возбуждать — наверное, в тот, когда он поймал краш на участника рок-дуэта, поющего кавер на переведенную песню t.A.T.u в первую Homecoming Week. Или в тот, когда Феликс филигранно проигнорировал приветствие «Сэмджином». Или в тот, когда он отсалютовал в камеру, будто зная, что Хенджин начал запись заранее. Это не очень важно: Феликс перед ним, с собранными в неровный пучок блондинистыми волосами, с задумчивым выражением лица и в очень красивой пижаме. Собирается остаться в доме семьи Хван на ночь. — Феликс… Он отвлекается, резво поворачивая голову в направлении голоса, и подползает к ногам с ожиданием в глазах. Будто знает, что именно ему скажут — настолько серьезно смотрит. — Эм… Блин, как-то неловко спрашивать, но я, вроде как, должен, — Хенджин пытается не оставить себе попыток убежать от разговора: после такого будет странно спрашивать, любит ли Феликс бабл-ти. В прошлый раз прокатило, но Ли так на него посмотрел, что стало стыдно. — Я тебя не привлекаю, да? Ну типа, я не собираюсь обижаться или что-то в этом роде, но мне интересно, и ты меня привлекаешь в сексуальном плане, но мне кажется, что в обратную сторону это не работает. Вот. Я бы хотел знать, стоит ли мне идти позориться в секс-шоп, потому что я не асексуален, и вообще, кажется, у меня нормальные такие аппетиты. Вот. Замолкает, начиная трещать голосом где-то в середине, а к концу — бормотать, и не уверен, что Феликс вообще расслышал: он хлопает глазами, переставая ковырять край чужого носка. Хмурится, дергает носок еще раз и широко раскрывает рот. — Чего? Ты когда надумать успел, милый? — Ну… Я намекал, и когда это дурацкое печенье нас прервало, я надеялся на продолжение… — Так, — Феликс разъединяет ноги, сомкнутые в турецкую позу, и просовывает под них свои, приближаясь к лицу. — Ты же помнишь первый год обучения? — Хенджин кивает, и Ли кивает вместе с ним, продолжая вглядываться в глаза. — Отлично. Мы год топтались на месте. Ты правда думаешь, что этот, — Феликс указывает на себя пальцем и поднимает брови. — Человек понимает намеки? Реально? Милый… Я только недавно узнал, что все это время Минхо не просто так очень громко обсуждал тебя с Кристофером на тренировках чирлидеров. И что он не просто так внезапно со мной начал обсуждать ЛГБТ. И что он не просто так кивал на тебя, когда видел меня. Хенджин вообще об этом не знал — Минхо ему не рассказывал, что он обсуждал его с Кристофером или кем-то еще. Несколько вещей встают на свои места: стало понятно, откуда Кристофер знает, в какой колледж поступает Хенджин, и почему Минхо не сомневался, подпихивая Хвана к Феликсу. Он просто знал, что Феликс — бисексуал. — Привлекаешь, конечно, — Ли сжимает чужие бока сквозь пижаму, и снова распахивает рот — теперь Хенджин знает, как выглядит «отпавшая» челюсть. — Так вот к чему были эти фотографии… Знаешь, как мне было стыдно, когда я дрочил на них?! Хенджин, я думал, что я тебя осквернил! Глаза устремляются к потолку, и Хван думает, что извиняться не особо-то и хочется: корпел над фото больше часа, выбирал — дольше, а Минхо, который об этом знал, еще и издевался в своей манере. Даже радует, что ожидаемый результат имеет место. Он подхватывает ладонь Феликса, и прижимается к ней губами. Нежность, любовь, мягкость, желание — все смешивается в один коктейль, и совершенно не понятно, как следует выразить хоть что-то, но у Феликса очень красивые, маленькие ладони. — Мы сейчас с тобой заключим сделку, bae, — Ли целует лоб, удачно подставленный из-за наклонившейся головы. Он так часто это делает, и всегда по-разному: то задержится, то клюнет; но всегда одинаково… Любовно. Будто бы Хенджин не один уверен в том, что их взаимоотношения совсем скоро перейдут в более крепкий, красивый статус. — Когда тебя что-то беспокоит — и меня, конечно — ты говоришь мне сразу. И я тоже. Стесняться — нормально, но так мы решим вопрос быстрее. Ты почти месяц думал об этом… Переживал. А переживать было не о чем — я тоже тебя хочу. Сложно, вообще-то, не хотеть: ты мой парень, я мечтал об этом год, и ты такой красивый, что я рыдать хочу, когда ты просто дышишь. Тепло. Он приподнимает голову Хенджина за подбородок, разворачивая скрепленные ладони так, чтобы чужая оказалась перед губами, и целует. — Пока ты не застеснялся еще сильнее: как бы ты хотел? Мне без разницы, я доверяю тебе в любом случае. Угол комнаты, где плинтус плавно переходит в потолок, очень красивый — Хенджин никогда не обращал внимание на плинтусы, а они такие аккуратные. Он ладонью чувствует, как Феликс начинает улыбаться — заметил. Прежде, чем он начинает говорить, Хван собирает всю свою смелость, оборачивает в коробочку и сует в короткое: — Я готовился. Губы у Феликса очень теплые, нежные, и подходят Хенджину, как пазл. Он прикусывает нижнюю, вздыхает, прижимаясь ближе, как если бы хотел совсем вплавиться в тело Хенджина; передние пряди, выпавшие из прически, щекочут щеки, когда Феликс наклоняет голову и проникает языком между губ. Он дергает подол пижамной кофты, и после короткого кивка с чужой помощью стягивает ее, застывая после. — Ты такой красивый… Сейчас заплачу. — Не надо. Сними, — как бы Хенджину не нравились цыплята, сейчас они медленно, но верно, начинают его смущать. — Пожалуйста. Воздух толчком выходит из легких: Феликс тоже до безобразия красивый. Как картина, только его можно коснуться — Хенджин так рад, до поджатых губ и нехватки дыхания. Он наконец-то может касаться Феликса, и, кажется, он только этого и ждал: облизывает губы, вздрагивая, когда похолодевшие от неловкости руки проводят по плоской груди. Трепет ползет по всему телу — Феликса хочется зацеловать. Полностью. Хенджин был уверен, что он будет пытаться перейти к основной части как можно скорее, но сейчас приходит осознание: пока хочется, Феликс будет рядом — это читается в его глазах, действиях, каждом букете пионов и подставленной под поглаживания макушке. И у них есть целая ночь вдвоем — на часах без малого одиннадцать. Торопиться необходимости нет, а облизать — есть. Он проходится языком по соску и, кажется, погибает от короткого нежного звука, который издает Феликс. Когда-то Хенджин думал, что он хочет Феликса сожрать. Ничего не изменилось. Он проходится укусами по ключицам, вздыхая, когда чужие пальцы пробегаются по лопаткам. До чего же с Феликсом хорошо. Подобравшись поцелуями к кромке штанов, Хенджин поднимает взгляд — и погибает снова, когда встречается с глазами, направленными на него: карие, красивые, прикрытые, с отблеском гирлянды и фильма, оставшегося на беззвучном режиме. С такими, в которых не страшно — и очень хочется — утонуть. Феликс складывает две пары штанов на краю кровати, возвращаясь уже со смазкой и презервативами в руке. Прическа растрепалась еще сильнее, и Хенджин тянет резинку, оставшуюся на нескольких прядях, чтобы вплести пальцы в волосы и снова поцеловать. — Ты такой… — Феликс жмет на плечи, тут же оказываясь над ним и осоловело бегая взглядом по лицу. — Не могу подобрать слово. Красивый, — поцелуй приходится на лоб. — Хороший, — следом — под челюстью. — Восхитительный, Хенджин, — Хван вздрагивает, услышав свое имя, произнесенное загнанно, шепотом и где-то на уровне груди, куда приходится еще один поцелуй. — Изумительный, самый-самый… И со мной. Не могу поверить… Похвала, смешанная со звуками влажных поцелуев, опускающихся ниже, шорохом стягиваемого нижнего белья, щелком крышки лубриканта, выбивает из реальности. — Если что-то не так — говори сразу, помнишь? — Феликс поднимается, чтобы заглянуть в глаза, и слабо улыбается. — М? — Да, конечно. — Славно. Ощущения непривычные: все же, кроме Феликса у него был только он сам, когда речь шла о принимающей роли. Страха по-прежнему нет — это же Феликс; неловкость, сквозящая в коже, заставляет закинуть согнутую руку на лицо, когда в него проникает один палец. Ладони касается чужая, и Хенджин видит, как Ли на него смотрит. Прятаться больше не хочется. Падение с размахом — таким, что и не снился. Хорошо, что падать не страшно, когда внизу — Феликс. Пальцы начинают расслаблять, и Хенджин пытается прислушаться к тому, что ему шепчут. Не выходит — кажется, Феликс и сам не понимает, что конкретно хочет сказать, и осколки фраз не собираются в цельную картину, но звучат ласково. Громкий стон отскакивает от губ, и Ли поднимает голову от живота, чтобы упереться взглядом в чужой. Смотрит. Жмет еще раз, вздрагивает вместе с Хенджином. — Хенджин, — пальцы потирают простату, и Хван сжимает зубы, пытаясь сдержать рвущиеся наружу звуки. — Ни за что не сдерживайся. Красиво. Ты такой… Просто знай, что я в восторге. Когда Феликс убирает пальцы, становится пусто — он отодвигается, чтобы дотянуться до отброшенных чуть дальше презервативов, и Хенджин хнычет, рассматривая напряженные мышцы. — Ну, — лоб обжигает поцелуй горячих губ, и у входа чувствуется давление. Хенджин находит уперевшуюся у головы ладонь и сжимает, переплетая пальцы, когда она приподнимается. — Ты такой тактильный, оказывается. И еще раз: говори сразу. Ну или бей меня. — Не буду я тебя… Бить. Распирающее чувство приносит дискомфорт — все же непривычно. Хенджин разглядывает покрасневшее лицо над собой, ощущает, как Феликс вжимает ладонь в матрас, и тает — он такой красивый. И с ним. И сильный. И красивый… Первый толчок — Хенджин мычит, цепляясь за пальцы и закидывая руку на напряженное плечо сверху. Феликс фокусируется на его лице, замирая, и после короткого «хорошо», толкается снова, оставляя поцелуи на лбу, возле слезящихся глаз и на губах. Прикусывает нижнюю, толкаясь еще раз и прослеживая стекающую из уголка глаза слезу. — Больно? — он останавливается, приподнимается и обеспокоено стирает влажный след. — Нет, — Хенджин слабо двигает бедрами и вздрагивает. Ему не больно — он просто хочет больше. Он искренне желает, чтобы Феликс оказался у него под кожей, чтобы его красивое тело смешалось с хвановым. Чтобы они стали чем-то одним. Чтобы Хенджин коснулся его — не физически. — Хорошо. Пожалуйста… Быстрее. Феликс хлопает глазами, кивает и отстраняется, но почти падает обратно, когда его тянут. — Ближе, Феликс, — умоляюще тянет. Хенджин чувствует, как он плачет, понимает, что выглядит наверняка странно, возможно, неприятно, но ничего не может с этим поделать — кажется, он расщепляется. — Пожалуйста, ближе. — Ты… Бесподобен. Самый красивый человек в моей жизни, Хенджин, — два стона вместе, когда Хенджин непроизвольно сжимается. Феликс шумно вдыхает и перехватывает ладонь поудобнее. — Понял. Звуки. Их много, Феликс совершенно не тихий, Хенджин — еще громче, и он бы смутился, если бы его мысли образовывались хотя бы во что-то, кроме чужого имени. Запах — один, и от Феликса по-прежнему пахнет кокосом и потом. Хенджин, подобно мороженому на жаре, растекается, прежде чем чувствует, как напрягается живот и подгибаются пальцы на ногах. У Феликса низкий, грудной голос, но стонет он совсем иначе. Красиво. Хенджин обмякает, сглатывает и чувствует, как по лицу проходятся поцелуями, как Феликс выходит, оставляя пустоту, выбрасывает в подвинутую раннее урну презерватив и снова возвращается, чтобы прижаться губами ко лбу. После оргазма он выглядит еще мягче: моргает медленнее, двигается — плавнее, сжимает слабее. — Блин… В душ… — Хенджин прикрывает глаза, и на веки тоже опускаются поцелуи. — Я вплавился в кровать. Феликс хихикает, опускает палец в сперму, попавшую на живот, и слабо водит по нему, все еще подрагивающему. Крутит головой, обнаруживает салфетки на тумбочке и игриво поднимает брови, пока тянется к ним. — Что бы ты не подумал: я плакал, пока смотрел «Головоломку», — слабо стонет, когда чувствует, как по животу проходятся. — Да я ничего и не подумал. Первое время вообще считал, что ты асексуален, потому что стесняться секса с папой-врачом мне казалось странным, — быстрый чмок в кончик носа и обнажающая клыки улыбка. — А оказалось возможным. — Да я не стесняюсь секса, блин! Мне было неловко, я думал, что конкретно я тебя не привлекаю. — Я тебя переубедил? Феликс вообще во многом его переубедил. Мир, конечно, все еще не утопичен — Минхо, например, откровенно стебется, заметив небольшую заторможенность в движениях и раздумывания перед тем, как сесть на пластиковый стул в кабинете биотехов, — но явно не от «утопления». Он, кажется, любит Феликса. Обязательно познакомит его с мамой в следующем году, будет тихо мечтать о браке. Он бы хотел ребенка. И узнать, откуда у Феликса такие познания в выживании, почему он не боится ничего, кроме взрослых людей в детских люльках и возможности отношений Минхо и Джисона; откуда он знает столько всего о программировании и почему именно музыка; как он познакомился с Джисоном; действительно ли он, как говорит Кристофер, «выносил ему мозг» Хенджином. Он смог коснуться Феликса — и не только физически. Веснушек зимой у него только сто двадцать три. Хенджин, к сожалению, не морской конек.