падение с размахом

— Ну, чего и стоило ожидать. Особенно от тебя. Тем более сейчас — когда ни в коем случае нельзя падать, получать ранения и пачкать одежду. Конечно же, ты первым упадешь, поранишь колено и испачкаешь штаны. — А ты можешь завалить е… — Папа! Хенджин дергается и тихо шипит, когда ткань красивых, донельзя дорогих клетчатых штанов задевает рану на колене — Минхо, притоптывающий носком на пороге особняка, к сожалению, совершенно прав: в день, когда ну вообще нельзя наворачиваться, Хенджин первым же делом обжегся о сковороду, пока жарил омлет, получил в лицо тостом, выскочившим из тостера аномально высоко, и споткнулся о порог собственного дома. А почему он вообще здесь?! Хенджин искренне не любит пороги с детства — разбитый сотни раз подбородок тому подтверждение.  — Ты опять упал?! Ну папа! Ты, очевидно, совершенно не можешь совладать с гравитацией. Даже у Криса получается лучше, а ему год! — Даже шестилетняя девочка может переиграть тебя в споре. Поразительно, — Минхо наконец переступает порог, чтобы опустить пакеты на пол и подхватить Джису на руки — русые кудрявые волосы проносятся примерно на уровне глаз все еще сидящего на полу Хенджина. — Но я, в принципе, примерно такого и ожидал.  Шестилетняя язва, усевшаяся на руках названного дяди, как принцесса, щебечет о своих одноклассницах, приюте при частной школе и десяти кроликах в живом уголке, едва ли успевая делать вдох между предложениями. С лужайки доносится звонкий лай, и Хенджин торопливо пытается подняться, но — скорее к сожалению, чем к счастью, — даже к тридцати остается самим собой, и оказывается снесенным тучным, тяжелым и гиперактивным псом. — Тор! Привет, Минхо, — Феликс, услышавший тяжелый вздох еще со двора, вваливается следом, почти не удостаивая гостя взглядом — через секунду оказывается на корточках рядом с разбитым коленом. Тор, оттоптавший, кажется, каждый внутренний орган Хенджина, тоже заинтересованно наклоняется к ране, и заглядывает в глаза хозяина с недоумением. — Зря ты на него напрыгнул, Тор, ему же больно. — Есть такое, — подает голос Хенджин. Хриплый, почти неслышный — помесь неизвестных пород с неустановленным синдромом гигантизма оставила лапу где-то между печенью и легким, и, кажется, перепутала второго хозяина с чем-то вроде хрустящих слаймов — только вместо напитанных губок в Хенджине некоторые жизненно важные элементы.  Хенджин его не винит, нет — у его детей тоже есть подобная привычка. Это у них семейное: прыгать на отца, как если бы он был черной резиновой поверхностью, натянутой по кругу. Джису, будучи четырехлетним и на тот момент единственным ребенком в семье, однажды вывихнула ему руку — после этого Хенджин еще полгода позже Феликса с кровати не поднимался. Да простит его любимый муж, но так шансов стать жертвой дочери меньше — тел-то вдвое больше. Мысленный пузырь рвется внезапно и очень громко в тишине размышлений — попавшая на рану перекись бодрит не хуже, чем к двадцати пяти торкало от энергетиков, — и Хенджин дернулся бы, если бы Феликс знал его немного хуже и не держал ногу в смертельных тисках. — Наша дочь надо мной издевается. Это из-за тебя! — пищит Хенджин, продолжая напрягать ногу, будто бы это поможет уйти от боли. — Не уверен, кстати… Скорее характер у нее больше твой, — Феликс дует между словами на колено и проводит ладонью по чужой голени.  На лице проступает беспокойство, и Феликс уже открывает рот, когда Хенджин кричит громче, чем раньше. Конечно — и не могло быть иначе! — от постоянно напряжения ногу просто свело, и Хенджин, пораженный, падает на спину — ворс ковра щекочет шею, не скрытую за волосами.  — Да… Хотел сказать, что ногу сведет… — Спасибо!  Получается даже больше обиженно, чем драматично — Хенджин краем сознания отмечает эту немного грубую плаксивость в собственном тоне, но поворачивает голову набок быстрее, чем задумывается об этом слишком серьезно. Перед глазами физически — ножка молочного оттенка дивана, но по факту — весь сегодняшний день.  Иногда Хенджин искренне удивляется тому, что пережил семестр в чужой стране в полном одиночестве — он как был скорее интровертом, так им и остался, и друзей завести не удалось — потому что даже в двадцать девять едва ли не умирает во время готовки завтрака. Это, конечно, достаточно забавно со стороны — что-то вроде смешных видео с нарезкой неловких моментов, только без остановки, круглосуточно и круглогодично, — но временами проскальзывает мелкая, деструктивная мысль. Феликс оказывается над его головой куда стремительнее, чем мысль формируется в зеленого, склизкого монстра. Как слайм биотехов. — Все в порядке, — губы проходятся по скуле, мягко касаются кожи на нижнем веке — наверняка родинки, которую сам Феликс отвоевывал с огнями и не давал удалить. — Что бы ты не думал — все не правда. А Джису… Она явно любит тебя сильнее. Я пропустил момент, когда она решала, кому доверять больше. Ты знаешь ее лучше, и должен понимать, что она делает и говорит все не со зла — просто она такая же язвочка, как и ты. Хенджин открывает рот, чтобы что-нибудь сказать — не что-то определенное, но что-нибудь, что выразит благодарность за умение читать его, за способность подбирать слова, — когда со стороны арки раздается шум и тихие, неразборчивые звуки. Как если бы…  Он резко садится — ткань проходится по ране с тем же усердием, но взгляд и все существо направлены на вход в гостиную: там, держась за стену, стоит Крис.  — Это… Феликс заваливается назад — теперь они сидят на полу вдвоем, с одинаково недоуменными лицами таращатся на вход и никто не может и слова сказать. Крис, которому пару дней назад исполнилось десять месяцев, поднялся впервые. Голоса Минхо и Джису доносятся с заднего двора, а Тор, помахивая хвостом, смотрит на ребенка так же удивленно.  Сам. Кристофер Хван-Ли, разглядывающий своих отцов, встал на ноги сам. — С рож… — Папа! — С рождеством… — шепчет Феликс, осаживаясь еще сильнее. Они забрали Джису из дома малютки, когда ей было три — тогда она уже умела составлять предложения, язвить, замахиваться ведерком для песка и убегать от Феликса, когда он пытался объяснить, что бить других детей лопатками — не хорошо. Кристофер родился от Хенджина — тот же вырез глаз, родинка на правой щеке и сообразительность, и они впервые стали родителями младенца.  Долго устоять Кристофер не может: приземляется на колени и ползет в их сторону. Пустышка болтается на его шее, когда пухлощекий малыш подбирается ближе и подползает к Хенджину. — Папа! Сердце плавится и твердеет одновременно — что-то между сладкой ватой и неньютоновской жидкостью: Крис, пыхтя от усилий, ловит пустышку и протягивает полулежащему, задеревеневшему Хенджину.  Справа доносится тихий звук. Следом — чуть громче. Смех нарастает, рассыпаясь по полу самым драгоценным новогодним жемчугом.  — Чтоб ты не плакал, — Феликс проводит ладонями по лицу; Хенджин благосклонно не комментирует чужие влажные глаза и щеки, когда ловит его взгляд. Светлый, до сжимающегося сердца родной, он направлен на него. — Да, Крис? Почему-то я был уверен, что так и будет.  Ребенок оборачивается, бессистемно машет рукой в сторону отца, и Феликс легко проводит по его голове, прежде чем наклоняется: — Мы тебя любим. Даже если тебе кажется, что против тебя все, вплоть до хлеба. Возможно, так оно и есть: в школе — огромный костюм бобра, AO3, целое направление учеников, клумбы и кошка; в университете — баскетбольная команда — от вида мячей и кирпичного Хенджина до сих пор бросает в дрожь и агонию фантомной боли где-то в переносице, — забывчивая работница в кафетерии, заверившая, что в составе пудинга яблочного ароматизатора нет и преподаватель, путавший его с девушкой из медиков четыре года; на работе — декорации, окна, стены и абсолютно непрактичные к использованию десятиметровые провода.  Даже дома — порог у входной двери. Не столь важно, что они живут здесь уже без пары дней год, важно, что порог за это время никуда не делся и подлянку устраивает раз в полторы недели — вычисление Джису, намеренно выработавшей себе рефлекс выглядывать из столовой в проход, когда отец собирается выходить. А возможно, Феликс все же прав: Крис, вымотанный двухсекундой ходьбой, подобно кролику заваливается криво вбок, упирается на торс Хенджина и в моменте засыпает. Может, и не совсем все против него. Щеки касается что-то холодное и влажное, заставляя оторвать взгляд от темноволосой макушки — Феликс проводит по чужому лицу влажной салфеткой, светясь, вероятно, такими же следами умиления на своем.  Тепло детского тела, тихое, сопящее дыхание в бок, ласковый взгляд со стороны успокаивают. Феликс фыркает себе под нос и наклоняется ближе, касается лбом чужого лба и прикрывает глаза.  Его голос, надломленный весом нежности, звучит мягко, будто из-под теплого пухового одеяла, и Хенджин обращается в слух, утыкаясь взглядом в одну из веснушек на вздернутом носу.  — Я вас люблю, — поцелуй на кончике носа остается легким влажным следом, и Хенджин почти вздрагивает. — Четверых. Бесконечно. И я всегда буду за тебя. Могу подраться с тостером, только порог никак убрать не получится. Конечно, может — за почти одиннадцать лет отношений Феликс не раз доказал, что слов на ветер не бросает. Хенджин испуганно моргает, оживляя в своей голове картину маслом: его муж, отец его детей, хозяин его собаки, любовь всей его жизни и тостер — бой явно неравный, потому что победит тостер. — Давай лучше… Ты поднимешь Криса и отнесешь его в кроватку так, чтобы он не проснулся… А мелкую бытовую технику мы оставим на потом. Феликс резко выдыхает смешок на влажную щеку, отстраняется и вздыхает еще раз: пытался сделать вид недовольный, а получился донельзя любящий — иначе он смотреть совсем не умеет. — Я не подписывался на работу сапером… — Но у тебя отлично получается, — подмигивает Хенджин, разминая шею. Колено еще немного печет, празднично-пижамные штаны в красно-черную клетку неприятно касаются раны, но пластырь, наклеенный Феликсом, притупляет ощущения.  Феликс выходит тихо, прижимая к себе ребенка с раненной нежностью и пульсирующей любовью и обходит половицу, издающую тихий звук скрипа при давлении.  В окно что-то ударяется. Хенджин оглядывается и неслышно смеется: к стеклу большого окна прилепилась Джису — сиреневая куртка отчего-то влажная, ладони оставляют следы, а сама дочь что-то кричит, пока Тор дерет штанину Минхо на фоне. — Там снег! Бежим, — громким шепотом кричит Феликс, натянувший один рукав пальто. — Правда? — Да! Скорее! Париж не оставит нам и шанса, если мы промедлим! Он — осторожно — дергает Хенджина вверх, и в глазах пляшут искры. — И все таки! — Минхо врезается в спину и резко разворачивает Хенджина — он почти уверен, что вокруг его головы действительно летают птички. Хенджин почти в замедленной съемке видит, как летит в него Тор, как он пытается притормозить, когда теряет Минхо из виду, но скользит лапами по чуть заснеженному газону и все равно врезается — мордой прямо в рану. — Лучше бы это были десять бобрят!