Падение Икара

Гостиная в квартире сестёр Ниидзима была погружена в напряжённую тишину, нарушаемую лишь голосом телеведущего, звучавшим слишком громко в этой давящей тишине. На экране сменялись кадры: парадное фото капитана Кейсуке Амамии в гладко выглаженной форме, виды истребителей, пыльная карта Афганистана. Диктор за кадром с деланным пафосом перечислял вехи карьеры, словно зачитывал некролог. «…После школы в Инабе — Национальная академия обороны Японии, где он проявил выдающиеся способности в авиационной подготовке… Окончил в звании младшего лейтенанта, базовая лётная подготовка на учебных T-4… Распределение в истребительную эскадрилью, полёты на Mitsubishi F-2…» Рен сидел, вцепившись в колени, и слушал, затаив дыхание. Его старший брат, которого он не видел целых шесть лет, теперь был человеком, о ком говорила вся страна. Макото сидела рядом, крепко сжимая плечо Рена, пытаясь передать ему хоть каплю опоры, хотя сама волновалась не меньше. «…В 2014 году, зарекомендовав себя как одного из лучших молодых пилотов, он был отобран для программы обмена офицерами с ВВС США… Прибытие в Штаты в 2015-м, переподготовка на авиабазе «Неллис», Невада… Освоение F-15E Strike Eagle…» — У меня у одной какое-то нехорошее предчувствие по поводу всего этого? — тихо, почти шёпотом, проговорила Макото. — Они как будто решили устроить из этого реалити-шоу? Саэ не двигалась в своём кресле, скрестив руки. — Не у тебя одной, — холодно констатировала она. — Боюсь, что министерству обороны позарез нужен козёл отпущения, на которого можно списать всю политическую ответственность за афганский провал. А прессе — очередная скандальная знаменитость, чьё падение соберёт хорошие рейтинги. Будем надеяться, что я ошибаюсь. Рен отмахнулся от этой мысли. Его брата наверняка встретят, как героя — по-другому и быть не могло. «…Прикомандирование к 389-й истребительной эскадрилье «Боевые драконы» на авиабазе «Маунтин-Хоум», Айдахо… Участие в учениях, отработка задач завоевания превосходства в воздухе и нанесения ударов по наземным целям… В 2020 году, в рамках графика ротаций, его эскадрилья направлена в Афганистан… И, наконец, август 2021-го… роковая миссия по прикрытию эвакуации из аэропорта Кабула…» В этот момент изображение переключилось на зал для пресс-конференций. Просторное помещение в штаб-квартире Сил самообороны было забито до отказа. Вспышки фотокамер ослепляли, выхватывая из полумрака возбуждённые лица журналистов. В центре этого безумия, за длинным столом, сидел он. Кей. Он был в своей парадной форме и сидел неестественно прямо. Лицо — маска стоического спокойствия, но Рен, знавший его с детства, видел мельчайшие трещины в этом фасаде — подрагивающую мышцу на щеке, слишком неподвижный, остекленевший взгляд, устремлённый в пустоту перед собой. Рядом с Кеем суетился чиновник в безупречном костюме, чьё присутствие казалось жалкой пародией на поддержку. Чиновник что-то пробормотал в микрофон, и его голос прозвучал фальшиво и слабо: — Капитан Амамия даст краткий комментарий. Вопросы, только по существу. И тут же лес рук взметнулся в зале. Прозвучал первый вопрос: — Амамия-сан! — с вызывающей ухмылкой выпалил журналист. — Не считаете ли вы, что, надев форму страны, сбросившей атомные бомбы на Хиросиму и Нагасаки, вы предали память жертв и дух нашей пацифистской конституции? Макото ахнула, прикрыв рот ладонью. Саэ сжала губы от злости. Она слишком хорошо помнила, каково это — быть мишенью для беспринципных СМИ. Сам же Рен не издал ни звука. Он сидел, вцепившись в край дивана так, что его костяшки побелели. Он смотрел не на экран, а сквозь него, ярость кипела в нём, как раскалённая лава. На экране чиновник начал лепетать что-то невнятное. — Просим соблюдать рамки профессиональной этики. Капитан Амамия действовал в рамках межправительственных соглашений о сотрудничестве… Но его голос потонул в ровном, стальном голосе Кея, который перебил его, глядя прямо на журналиста: — Я носил форму союзника, а не врага, — сказал он с холодным спокойствием. — И защищал жизни людей, которые оказались в опасности после известных событий. Следующий вопрос. В гостиной Рен одобрительно хмыкнул, но его ярость никуда не ушла. Она лишь сконцентрировалась, стала острее. Он видел, чего брату стоили эти слова. Видел едва заметную тень, мелькнувшую в его глазах. А ещё Рен с ужасом понял — это был только первый вопрос. И настоящий цирк только начинался. — Амамия-сан, — следующая журналистка говорила с притворной мягкостью, но её глаза были холодны, как лезвие. — Во время того рокового вылета вы должны были наносить удары по наземным целям. Можете ли вы с уверенностью на сто процентов утверждать, что под вашими бомбами не погибли мирные жители? Дети? На экране Кей замер. Его горло сжалось, и он на мгновение закрыл глаза, будто перед ним пронеслись те самые изображения с тепловизора. — Мы действовали… — его голос дрогнул, и он заставил себя продолжать, выжимая из себя каждое слово. — Мы действовали по строгим правилам ведения боя. Нашей целью были террористы. Но в том хаосе… Гарантировать что-либо на войне невозможно. — Вот видите! — крикнул кто-то из зала, но Кей уже смотрел на следующего журналиста, его взгляд снова стал пустым и отстранённым, будто он возвёл внутри себя защитную стену. Новый нападающий был моложе, с острым, голодным до сенсаций лицом. — Капитан, по нашим данным, ещё во время учёбы в академии вы публично высказывали пацифистские взгляды. Как вы совмещали эти убеждения с управлением машиной, чья единственная функция — нести смерть? Не лицемерие ли это? Тем временем в Токио Рен шагнул ближе к телевизору, его тень накрыла экран, заслонив брата. — Да как вы смеете… — прошипел он, и его голос дрожал от бессильной ярости. Кей на экране медленно перевёл взгляд на журналиста. Казалось, он смотрит прямо через камеру, прямо на Рена, в эту самую гостиную. — Я верил, что смогу приносить пользу, никого не убивая, — его голос был тихим, но каждое слово было отчеканено из стали. — Что можно защищать жизни, не отнимая их. Это была ошибка. Война не оставляет места для таких иллюзий. — Но она оставляет место для убийств? — не унимался журналист, чувствуя слабину. — Из наших источников известно, что после падения вам пришлось вступить в бой на земле. Правда ли, что вы тогда лишили жизни другого человека? Чиновник порывисто потянулся к микрофону, лицо его побелело. Но Кей резким, почти машинальным жестом поднял руку, останавливая его. Он смотрел на своего обвинителя, и в его глазах, наконец, исчезла всякая эмоция. Осталась только тёмная пустота, в которой тонуло всё. — Я… — его голос сорвался в первый и последний раз, став хриплым шёпотом. Он не закончил. Просто опустил голову, и в этом молчании был страшный, исчерпывающий ответ. Чиновник, бледный как полотно, поспешно выхватил микрофон: — Следующий вопрос! В этот момент поднялся другой репортёр, с вульгарной, самодовольной ухмылкой. — Капитан, давайте о более приятном! Известно, что вы годами жили в Америке. Ваши разгульные похождения в Лас-Вегасе уже даже успели стать главной темой в японских таблоидах пару лет назад. Последовала долгая и оглушительно неловкая пауза. Кей медленно поднял голову, и в его взгляде читалось непонимание. — Я не слышу вопроса, — сказал Кей. — Тогда уточню! — журналист даже не смутился. — После всего, что было, кем вы себя чувствуете — патриотом Японии, или американским туристом, которого случайно занесло к нам? И тут Кей медленно поднялся. Его движение было плавным, но полным такой бесконечной, всепоглощающей усталости, что даже некоторые журналисты в первых рядах замолчали. Он посмотрел на море лиц, на вспышки камер, запечатляющих его публичное унижение, и ответил тихо, но абсолютно чётко, без единой ноты оправдания: — Я чувствую себя пилотом, который потерял напарника в этой чёртовой пустыне. Я чувствую себя человеком, который видел, как гибнут сотни людей в этом хаосе, и ничего не мог с этим поделать. Я вернулся домой после стольких лет и в итоге слышу… всё это… всю эту грязь. О каком патриотизме после этого можно говорить? Конференция окончена. Он отодвинул стул, развернулся и пошёл прочь от стола, не оглядываясь. Его прямая спина, державшаяся всё это время лишь на волевом усилии, растворялась в дверном проёме, пока зал взрывался криками и возмущённым гулом. В гостиной воцарилась оглушительная тишина, когда Саэ отключила телевизор. Макото тяжело дышала, глядя то на пустой экран, то на Рена широко раскрытыми глазами. Саэ не отрывала взгляда от них обоих с мрачным, горьким ощущением дежавю. В её сердце что-то ёкнуло, когда она увидела последнее выражение лица Кея — в нём не было ни гнева, ни обиды, только полное разочарование. Что-то подобное испытала и она, когда стала жертвой грязных слухов, распускаемых журналистами на рассвете её карьеры прокурора. Саэ всегда с лёгкой, не признаваемой вслух завистью наблюдала за тем, как Макото и Рен выстраивали свои отношения, и с детской, несбыточной надеждой мечтала о том, чтобы у Рена вдруг оказался красивый старший брат. Но она никогда не хотела, чтобы этот человек прошёл через ту же боль, через то же унижение, что выпало когда-то на её долю, оттого она ощущала себя жертвой жестокого джинна, который исполнил её желание, но не так, как она хотела. Рен стоял, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. Ярость в нём остыла, превратившись во что-то твёрдое, холодное и неумолимое. Он видел не брата, уходящего с конференции. Он видел солдата, покидающего поле боя, которое было устроено его же собственными соотечественниками. И это ощущение было хуже, чем столкновение с самым худшим искажённым желанием в Метавселенной. Ведь, как и много раз до этого, виновником было само общество — безличная система, с аппетитом пожиравшая душу и сердце очередного невезунчика, дабы утолить групповую жажду крови ритуальным жертвоприношением на потеху оголтелой толпе.