счастливы

      Кровать была холодной. Утахиме распахнула глаза, осознав это, но не пошевелилась. Щека упиралась в матрас; спиной она прижималась к стене. Странно: почему-то именно сейчас одиночество вдруг ударило особенно больно, хотя всегда было её привычным состоянием по утрам, ещё и таким серым, как сегодняшнее. Мышцы живота непроизвольно напряглись от неожиданного понимания, а тело одеревенело, принимая простую, но неприятную правду. Она снова одна. Эмоции вспыхнули раньше мыслей в виде злого, обжигающего смущения. Утахиме резко села, будто подброшенная пружиной собственного негодования. Подушки и одеяло снова почему-то оказались на полу, простыня перекрутилась у лодыжек. Эта кровать стала эпицентром постоянного хаоса. На полу валялась грязная куча тряпья — остатки облачения мико. А на ковре она с замиранием сердца разглядела сухой, сломанный лист, который должен был остаться в лесу. Утахиме оглядела себя в поисках хоть какого-то подтверждения. Голые ноги. Под безразмерной, выцветшей школьной футболкой никакой одежды. Внутри через край плещется проклятая энергия. Она сглотнула, ощутив, что вспыхнули щёки, стоило лишь вспомнить, как Годжо натягивал на неё футболку, тихо посмеиваясь над собственной торопливостью, а после — как сунул тёплую ладонь под подол, чтобы задрать его, и опустил голову между её разведённых бёдер. Годжо. Годжо. В следующую секунду смущение сменилось хмуростью, а сердце болезненно ухнуло вниз, ведь Утахиме поняла, что его нет. Её будто окатили ледяной водой. А потом пришла злость. Всё это показалось ей вопиюще несправедливым, особенно когда она вспомнила его протянутую ладонь, лукавую улыбку и важные речи об экспериментах. Тело вдруг откликнулось вспышкой памяти об ощущениях, которые он ей подарил, и тогда всё встало на свои места. Утахиме мысленно пнула себя за то, что не вняла тогда голосу интуиции, и остро возненавидела Годжо, который довёл её до полного истощения, сделал уязвимой перед лицом собственной неуязвимости. Боль полоснула по ней снова, такая острая, что Утахиме мысленно споткнулась. Вспомнилось, каким удивительно мягким был его голос, и от этого смятение, в котором Годжо её оставил, показалась ещё обиднее. — Пожалуйста, скажи, что ты голодная. Утахиме ахнула и рефлекторно рванулась к проклятому оружию, спрятанному за стопкой книг. С широко раскрытыми глазами, стиснув плетёную рукоять ножа так, что костяшки пальцев побелели, она уставилась на стоящего в дверях Годжо. Он слегка сутулился — рост не позволял выпрямится в низком проёме — и оттого казался ещё более расслабленным. — Что, сегодня без стакана воды? — усмехнулся он, склонив голову набок. — Я думала, ты ушёл. — Утахиме прочистила горло: голос предательски скатился до хрипа. — Не-а. Она моргнула и вдруг разозлилась на то, что на всю её кипевшую внутри смесь чувств он выдал лишь дурашливое «не-а». Годжо явно никуда не уходил; застыл в дверях в одних трусах, помятый, сонный, с торчащими во все стороны волосами. Утахиме машинально пригладила собственную шевелюру, предположив, что после их странного совместного сна наверняка выглядит не лучше. И испытала… облегчение? Или ещё большее смятение? Она поспешно отвела взгляд от его обнажённого торса. Он был по-своему красив: гибкий, по-кошачьи пластичный, с сухой мускулатурой. Утахиме уже знала, каков на ощупь этот мягкий пушок, разделяющий бороздки его пресса. Знала, как пахнет его кожа.  Она медленно сунула проклятое оружие обратно за стопку книг, лихорадочно пытаясь придумать, что вообще сказать, если в голове такой клубок чувств. Потом так же медленно перевела взгляд на Годжо и невольно задумалась о том, о чём вообще не следовало думать. Сценарий подобных утренних сцен был Утахиме прекрасно знаком — не раз случалось проходить через это. Вспомнилось, как она сидела на кровати, поджав под себя ноги, и безразлично наблюдала за очередным незнакомцем, застёгивающим ремень и невнятно обещающим позвонить; она лишь скучающе улыбалась и мечтала, чтобы он поскорее ушёл. И сейчас следовало быть такой же холодной и безразличной, вести себя по-взрослому, в конце концов. Она ничего не потеряла. Годжо просто довёл её до оргазма, вот и всё. Но оттого, как он ухватился за притолоку и почти повис в проёме, всматриваясь в неё с непонятным выражением, у Утахиме болезненно свело внутренности. В его движениях было что-то небрежное, расхлябанное, и это слишком отчётливо напомнило того Годжо-подростка, которого она изучила лишь в общих чертах, наблюдая издалека. Она слишком мало знала настоящего Годжо, чтобы судить, нормально ли для него такое поведение. — Который час? — выдавила Утахиме наконец. — Восемь ровно, — ухмыльнулся он. Утахиме взвилась на месте, панически вытаращив глаза. — Что?! Блять! Я же опаздываю! — Она уже неловко выбиралась из постели, лихорадочно соображая, как успеть добраться до работы, и блуждая взглядом по тесной спальне в поисках телефона. — Не опаздываешь. Ты взяла отгул. По семейным обстоятельствам, — расплылся в широкой ухмылке Годжо, так пакостно сверкнув глазами, что Утахиме мгновенно вышла из себя. — Что ты мелешь, придурок? — рявкнула она. Годжо расхохотался — тёплым, грудным смехом, словно его искренне забавляло её раздражение, пока Утахиме без всякого толку панически металась по крошечной спальне. Он поймал её за плечи, не дав протиснуться мимо, и удержал на месте. — Говорю, я взял за тебя отгул. Да расслабься ты. Утахиме метнула на него гневный взгляд; сердце ухало, а руки слегка дрожали. Она пыталась не замечать пальцев Годжо, сомкнутых на её плечах, пока тот смеялся над тем, как внезапно она опешила. — Что ты сделал? — переспросила она, мысленно уже задыхаясь от паники: как же ей теперь объяснять такую неуместную просьбу, да ещё и поданную от её имени Годжо Сатору? Годжо улыбался своей извечно выводящей Утахиме из себя улыбочкой. Потом чуть приглушил её, как будто это тоже входило в тщательно отыгрываемое представление. — Ну… строго говоря, я ничего не спрашивал. Это ты спросила. Тебе бы, кстати, не мешало поставить пароль на телефон, Ута, — задумчиво заметил он.  — Короче, директор Черепаха ответил, что всё ок, только дай ученикам домашку. Утахиме вспыхнула. На миг она забыла об основной проблеме, и ощущение тревоги сменилось другим — нарастающим осознанием его опасной близости и того, как мало на них одежды. Они ведь даже не друзья, едва ли коллеги. Ситуация вдруг обрела слишком интимную окраску, и Утахиме буквально перекрыло. Она заставила себя не смотреть на его руки, сжимающие её плечи. Годжо слегка встряхнул её и улыбнулся шире, будто ждал, что она тоже возрадуется.  — Годжо… зачем?.. — хмурясь, выдавила Утахиме, красная от злости и смущения.  — …ты не можешь просто так взять мой телефон и… Он не ответил. Лишь привычно улыбнулся, глядя на неё сверху вниз. И только теперь Утахиме, чувствуя сухость во рту, впервые заметила: его фирменная улыбка не доходит до глаз. Это всегда скрывали повязки? Или сегодня он улыбался иначе? И вдруг его улыбка совсем померкла, как лезвие, разом потерявшее остроту. Утахиме моргнула, удивившись перемене — Годжо будто устал держать эту маску. — Нам ещё нужно кое-что прояснить, — наконец сказал он, убирая руки с её плеч. У Утахиме неприятно заныло под ложечкой, когда она задумалась, хватит ли ей решимости разобраться в том, что между ними произошло. Жар прилил к щекам, стоило вспомнить собственные пальцы в его волосах или то, как Годжо стягивал с неё трусики. Она-то была уверена, что относится к подобным вещам куда проще. — А-а… — только и смогла протянуть она и откинула с лица волосы, но чёлка снова упрямо упала на глаза. — Ну да. Я же говорил, не меньше четырёх экспериментов. Мы до сих пор не понимаем, как именно работает эта подзарядка, — продолжил Годжо неожиданно серьёзно. Утахиме вновь охватили противоречивые чувства — облегчение и тревога — когда она осознала, что он говорит вовсе не об их вчерашней близости. Не двигайся. И смотри на меня, иначе я остановлюсь. — Четыре эксперимента ты уже провёл, — произнесла она сухо. — Вся вчерашняя авантюра лишь подтвердила, что мою проклятую энергию действительно можно восполнить прикосновением к тебе. Мы это и так знали. — Да, но мы до сих пор не знаем, почему это ощущается… — начал он и резко замолчал, но у Утахиме не нашлось слов, чтобы заполнить повисшую тишину. Голубые — до невозможного голубые — глаза всматривались в неё. Она заставила себя не отводить взгляда, решив не показывать Годжо, насколько её выбивает из равновесия его близость; как зудят ладони от желания коснуться его голой кожи; как манит к нему эта странная алхимия, которую они пытаются разгадать. — В общем, думаю, неплохо бы углубиться в эту тему. Я уже написал твоим родителям несколько вопросов от твоего имени. Твоя мама ответила, что проще поговорить при встрече, так что я предупредил, что мы навестим их сегодня. — Ты что натворил?! — Утахиме едва не сорвалась на визг, так что от потрясения даже дрогнула печать на технике. — Родители ни черта не понимают в моей технике! Они вообще не знают, как вся эта хрень работает! Годжо немного скис после этого заявления. Потом его взгляд забегал, будто он следил за невидимыми струйками дыма, плывущими по комнате. Утахиме догадалась: Шесть Глаз способны улавливать импульсы её техники гораздо лучше, чем кто бы то ни было. — Серьёзно? — протянул он рассеянно. — А вот по сообщениям твоей мамы не скажешь. Мне вообще показалось, что твои предки только и ждут, чтобы помочь. Он говорил, не отрывая взгляда от слабых струек счастья, за которыми она на секунду утратила контроль. Утахиме смотрела на него, от негодования не находя слов. В глубине души она даже пожалела, что он не исчез ночью по-тихому: с этим бы она справилась куда легче, чем с тем, что сейчас творилось у неё внутри. — Зря ты это сделал, — устало вздохнула она, понимая, что родители, скорее всего, уже во всю готовятся к её приезду. — Мама чего угодно наговорит… Она уехала совсем маленькой и навещала их так редко, что родители неизбежно цеплялись за каждую минуту рядом с ней. Это всегда давило — быть объектом восторга, заботы и бесконечных разговоров, будто она какая-то высокопоставленная гостья. Но Утахиме не могла лишить их этого: у них была лишь одна дочь, необычная, единственная, их странная гордость. И она знала, что не вынесет тихого разочарования матери, если отменит поездку. А теперь, ко всему прочему, ей было любопытно. Неужели так можно — просто взять и спросить? — По-моему, ты их недооцениваешь, — тихо заметил Годжо, снова сфокусировав на ней взгляд. — Ладно, нам пора, если хотим успеть позавтракать по дороге. Я жутко голоден. То есть обсуждать всё случившееся он не собирался. При упоминании пищи в желудке болезненно заныло, и Утахиме машинально прижала ладонь к животу. Она вдруг вспомнила, что уже довольно давно толком не ела, и держалась только на перепадах настроения и тотальной сумятице собственных чувств. — Ты миллион дел переделал, пока я спала, неужели не мог соорудить завтрак? — буркнула она угрюмо. Годжо звонко расхохотался, да так неожиданно, что Утахиме даже вздрогнула: такая беззаботная, смеющаяся его версия всегда ставила её в тупик. Она вскользь вспомнила, что только что выпустила из себя немного счастья, и задумалась: могло ли оно как-то повлиять на него? Или эта его лёгкость просто способ дистанцироваться? — Утахиме, ты не понимаешь. Ещё двадцать минут назад я спал, — легко признался он. — Я не сплю. Утахиме приподняла бровь. — В смысле — не спишь? Улыбка Годжо дрогнула, стала кривоватой; он скользнул взглядом по её лицу, оценивая степень недоверия. — В прямом. Я не спал уже много лет. Она тотчас отвергла эту информацию — память вытолкнула её прочь, подменив картинкой: приоткрытая дверь, кучка спящих подростков, и белая, лохматая макушка, уткнувшаяся кому-то в подмышку. Чужая, личная сцена, и Утахиме — её неожиданный свидетель. Но глаза Годжо не давали ей покоя. Улыбка в них по-прежнему не отражалась. — То есть ты плохо спишь, — сухо поправила она, вспомнив его тяжёлое, расслабленное тело, обнимающее её в глубоком сне, и всё же вместе с тем ощущая, как где-то под рёбрами ворочается тревожное предчувствие. — Нет, я вообще не сплю, — криво усмехнулся он. — Только здесь. У неё вдруг защемило сердце, и Утахиме тут же попыталась это нелепое чувство задушить. — Так не бывает. Ты бы уже умер или слетел с катушек, — фыркнула она. Годжо медленно, лениво улыбнулся, словно ждал, когда она сама всё поймёт. Утахиме вскинула голову, чтобы встретить его взгляд, и упёрла руки в бока. На секунду она почувствовала себя упрямым лесным зверьком, над которым склонился насмешливый охотник. Его молчание нервировало, и у неё с каждым мигом этой затягивающейся паузы все быстрее билось сердце. Нужно было срочно что-то сказать, молчать дальше становилось просто опасно. — Утахиме, знаешь, у меня есть одна полезная штука, — мягко поддел он, будто делился секретом. — Называется Обратная Проклятая Техника. — Сука, да ты издеваешься, — прошипела Утахиме, шагнув к двери. — Ого, Ута, ну и язык у тебя. Я-то думал, ты образцовый семпай, — протянул Годжо, не шелохнувшись, когда она попыталась оттереть его локтем с прохода. Утахиме нахмурилась. — Ты вообще не спишь? Просто… «исцеляешься»? Годжо хмыкнул, когда она оставила попытки протиснуться в крошечную гостиную. — По сути да. Зато свободного времени полно, хоть в кружки записывайся. Утахиме смотрела на него и чувствовала, как в сознании щёлкает понимание новой, доселе неизвестной ей грани Годжо Сатору. И она совсем не была уверена, хочет ли принимать в себе это понимание — слишком уж много бед оно сулило. — А последние несколько ночей… со мной?.. — очень осторожно уточнила она. От его хищной ухмылки вдруг не осталось и следа, и Утахиме не смогла бы сказать, исчезла ли она только что или вовсе была воображаемой — такой хрупкой оказалась эта маска. В ушах зашумело, сердце тяжело загрохотало в груди, а перед глазами вспыхнуло воспоминание о той самой первой ночи: как Годжо стягивал с неё кеды, пока она боролась со сном, и его тихий, хриплый голос в полутьме. Ты можешь сделать человека счастливым? Кого? Меня. Годжо медленно моргнул, не отводя взгляда. — Со мной всё нормально. Сегодня даже сон приснился. Утахиме сглотнула, надеясь, что голос не выдаст её чувств, и решилась спросить: — Что приснилось?  Интересно, Годжо заметил, как она дрожит? А тебе самой хоть кто-нибудь делал хорошо, Утахиме? Его лицо оставалось совершенно неподвижным. Утахиме отчаянно хотелось знать Годжо лучше, чтобы понимать, что значит это выражение. Он ведь планомерно рушил все её представления о нём, и это тревожило. Она вдавила ногти себе в кожу, чтобы удержаться в реальности, а не скатиться снова в зыбкие, сумрачные воспоминания.  Глаза, повязка, удовольствие и слёзы. Наконец Годжо снова улыбнулся, и у Утахиме предательски потянуло внизу живота. — Завтрак, — просто ответил он. Она покрылась румянцем; память снова так некстати подкинула яркие картинки минувшей ночи: его губы на её коже и долгий взгляд из-под распустившихся лент повязки. Утахиме бы не вынесла позора, если бы Годжо узнал, что на долю секунды она решила, будто он говорит совсем не о еде. — Ладно, одевайся. Я приготовлю завтрак, — вздохнула она. Годжо склонил голову набок и расплылся в уже набившей оскомину игривой улыбке. — Ты приготовишь мне завтрак? Как мило. Утахиме сердито сверкнула глазами, ещё не до конца оправившись от недавних воспоминаний, но активно стараясь вернуть себе привычную невозмутимость. Этот дурашливый Годжо был ей отлично знаком, но всё же теперь отчего-то казался каким-то чужим, ненастоящим. — Не наглей, Годжо. Я приготовлю нам завтрак. Ты одеваться собираешься? Годжо по-лисьи ухмыльнулся. — А ты?  — Пошёл вон. — Ухожу, ухожу. Быстренько сгоняю в Токио, переоденусь. Не вздумай уйти без меня, — велел он с азартным блеском в глазах. Утахиме раздражённо прищурилась и наконец-то заметила свой телефон на комоде, у самого локтя Годжо. Она схватила его так быстро, будто опасалась,  что он выхватит аппарат у неё из-под носа, лишь бы снова позлить. На экране блокировки громоздилась куча саркастичных мемов от Сёко, заскучавшей на педсовете токийского технического, на котором, очевидно, должен был присутствовать и Годжо. И только теперь она заметила, что обои на телефоне сменились. Дрожащими от раздражения и тревожного предчувствия пальцами Утахиме смахнула уведомления, чтобы полностью рассмотреть картинку. Так и есть: на экране блокировки теперь красовалась она сама, во сне уткнувшаяся Годжо в шею. Он же на переднем плане ухмылялся как умалишённый, держа телефон под углом, чтобы в кадр попала её нога, закинутая ему на бедро, и ладонь, распластанная у него на груди. Заглянув в галерею, Утахиме обнаружила не менее пятидесяти подобных селфи, и на каждом её футболка была непристойно задрана, а Годжо хитро скалился в камеру. — А ты всё-таки задумайся о пароле, — посоветовал он тоном человека, который ничуть не сожалеет о содеянном. — Ты… — выдавила Утахиме, поражённая тем, что творилось с ней: собственное умиротворённое лицо на фотографиях казалось нереальным, особенно на контрасте с сорвавшемся в бешеное стаккато сердцебиением, стоило разглядеть в кадре пальцы Годжо, властно сжимающие её бедро. — Утахиме, — позвал он вдруг, приостановив шокирующий просмотр череды снимков: их оказалось гораздо больше, чем Утахиме изначально решила, и на первых она вообще лежала у него на груди, это потом он просто сдвинул её ради лучшего ракурса. — М-м? — промычала она и стиснула зубы, наткнувшись на кадр, где Годжо улыбается сквозь спутанные пряди её волос, закрывших ему лицо. — Прости, что довёл до слёз. Утахиме резко вскинула голову, но Годжо уже растворился в воздухе и не заметил, как у неё перехватило дыхание.

***

Утахиме украдкой посмотрела на Годжо. Он шёл рядом и с живым интересом разглядывал знакомые ей в мельчайших деталях виды: деревянные дома с перекрёстными балками, паутину проводов над ними, извивающуюся узкую дорогу и холмы, тесно сомкнувшиеся вокруг деревушки, лежащей в низине. Похоже, он не замечал, что своим появлением произвёл фурор, или просто был к этому привычен. Старушки и дети таращились на него без стеснения, а потом, спохватившись, принимались перешёптываться, узнав в спутнице этого эффектного парня девчонку Иори. Он возник в её спальне снова, с купленным где-то по дороге пончиком в зубах, в джинсах и коротком бомбере поверх очередной безупречно-белой футболки; пока жевал, очки успели сползти ему на кончик носа, и белые пряди, не сдерживаемые повязкой, занавесили ему глаза, касаясь тонкой оправы. Утахиме снова охватила тревога: чёрт возьми, что же подумают её скромные родители о таком шумном, беспардонном явлении природы по имени Годжо Сатору? В тёмных очках он был почти точной копией того Годжо, которого она помнила по старшей школе. Застилая постель, Утахиме подняла с пола повязку, заодно собрав грязные лоскуты, в которые превратилась её одежда, и вдруг задумалась, как много говорит о них эта пара предметов. Тогда, в юности, она уже знала о нём по репутации ещё до того, как этот дерзкий, наглый, долговязый подросток впервые сбил её с ног в школьном коридоре. У родителей такой роскоши не будет. Утахиме ждала, что Годжо начнёт возмущаться из-за её категоричного запрета переноситься прямо в дом к её родителям. Но он не возражал — наоборот, как будто даже наслаждался прогулкой из соседнего посёлка, который вчера выбрал наугад. Ей же эта дорога была нужна, чтобы перевести дух и собраться с мыслями; отбросив с лица непослушные пряди, она в который раз пожалела, что не стянула волосы в хвост. Годжо выглядел до безобразия расслабленным и спокойным, а ей приходилось одной рукой прижимать к бёдрам подол платья, чтобы его не подхватил ветер, а второй поправлять объёмный кардиган, то и дело норовивший сползти с плеч. Она поморщилась, когда они свернули на знакомую улицу: родители уже ждали в саду, бурно препираясь по поводу того, что куда поставить, а потому не заметили появления дочери и её спутника. — Так они действительно не маги? — обронил Годжо. — В радиусе двух километров нет ни капли проклятой энергии. Утахиме поправила выбившуюся прядь, наблюдая давно привычную картину: как их брак усложнился, стоило исключить её и её технику из уравнения семьи. — Нет. Они толком не понимают, что именно я делаю и как это вообще работает, — негромко ответила она, почувствовав себя неуютно от его тона. Теперь Утахиме понимала: ему любопытно. Пожалуй, худшее, что с ней могло случиться — стать объектом интереса Годжо Сатору. — Не понимают? — с сомнением протянул он. — Не понимают, что значит сила или слабость? — По нашим меркам — нет. — Как же у них на свет появилась ты? — задумчиво поинтересовался Годжо. Их могли заметить в любую секунду. Утахиме внутренне сжалась, ожидая какой-нибудь нелепости. Она почти наяву увидела, как родители бросаются к ней с суетливой, чрезмерной радостью, наверняка истолковав всё неверно. Она сама не до конца понимала, зачем вообще на это согласилась. Присутствие Годжо на фоне самой личной части её жизни — туманного, захламлённого прошлого — тревожило что-то глубоко внутри. И как бы ей ни хотелось понять, что происходит, какая-то её часть знала: понять, почему это происходит, будет намного сложнее. — Значит, для них ты просто была ребёнком? — продолжил Годжо. — Проблемным ребёнком. Я видела то, чего не видели они. Он, казалось, из принципа отказывался воспринимать невежество её родителей иначе как в положительном ключе. — И всё же они как-то догадались, как тебе помочь? Это… любопытно. — Моя техника их погубила, — отрезала Утахиме. — Сначала самим своим существованием, потом — той пустотой, которая образовалась, когда я ушла. Боковым зрением она уловила, как Годжо пристально изучает её профиль, но повернуться к нему не решилась. — И они понятия не имеют, кто я, да? В этот миг мать Утахиме заметила их приближение. Она мгновенно напряглась, как от резкого толчка, и обернулась, чтобы окликнуть мужа. Тот поднял взгляд и мрачно кивнул, словно мысленно готовился к битве. Утахиме похолодела. Ни улыбок, ни радости встречи — что-то произошло. Приблизившись, она разглядела отчётливое беспокойство в позах и лицах родителей. — Здравствуй, матушка, — тихо и немного формально поприветствовала она, мягко обнимая мать, а отцу позволяя как всегда взять её за плечи и внимательно осмотреть. Собравшись с духом, Утахиме обернулась, чтобы представить Годжо. И очень удивилась, увидев, что он склонился в глубоком уважительном поклоне, в котором не было ни намёка на кривляние. — Это Годжо Сатору, мой коллега, — стряхнув с себя мимолётное оцепенение, нашлась она. — Тоже учитель? — изумилась мать. — Маг? — более сдержанно уточнил отец. — Да на оба вопроса, — просто ответил Годжо. Когда Утахиме увидела, как он улыбается и демонстрирует уважение — в чём бы она никогда его не заподозрила, — её охватила странная смесь эмоций. Какая ирония: человек, неспособный блюсти самый минимальный этикет в общении со Старейшинами, сейчас протягивал её родителям — простым людям — коробку импортных конфет, кланялся и говорил так учтиво, будто это было для него привычно. Но родители переглянулись, и ей захотелось закричать от досады, чтобы не придумывали то, чего она и сама не понимала. Утахиме с усилием отгоняла от себя воспоминания о его прикосновениях, о том, как в темноте звучал его голос, и о том чистом, концентрированном чувстве, что Годжо возвращал ей. Нет! Он не… мой. — Мы встревожились из-за твоих утренних сообщений, Утахиме, — сказала мать, глядя при этом почему-то на Годжо, словно он был удобной точкой, за которую можно зацепиться во время разговора с дочерью. До Утахиме только теперь дошло, что она даже не прочитала, что именно он написал родителям, чтобы устроить этот внеплановый визит. Её слишком выбило из колеи увиденное в галерее телефона — и какого чёрта он вообще решил так поиздеваться над ней? — поэтому открыть переписку с матерью она даже не подумала. — Вот как?.. — рассеянно откликнулась она. — Мы всегда рады тебя видеть, дочка. И рады наконец познакомиться с кем-то из твоих… коллег. Но ты задала нам вопросы, на которые мы не можем ответить, — строго добавил отец, переводя встревоженный взгляд с дочери на высокого гостя. — Ты же знаешь, мы почти ничего не понимаем в твоём… даре, — продолжила мать. — Мы хотели бы разобраться, но… — Он сказал, что нужно быть осторожнее, Утахиме… Годжо-сан… возможно, вы понимаете, — голос её отца перешёл на взволнованный шёпот. — Он прибыл по особой просьбе, — перебила мать. Утахиме обменялась растерянным взглядом с Годжо; внутри у неё всё сжалось от нарастающей тревоги. — Кто? — Твой сенсей. У Утахиме сменилось много наставников за эти годы, но родители называли так только одного человека. Того, кого она давно считала умершим. В каком-то оцепенении Утахиме прошла вслед за родителями в тесный домик, лавируя между мебелью, которая не меняла своего положения с тех времён, когда она только научилась ходить. Все окна были занавешены тканью, и лишь узкие полосы света пробивались сквозь редкие щели. В этих лучах, напоминающих клинья, дрейфовали пылинки, и по их редкой дрожи можно было понять, что в самой метафизике помещения что-то не вполне стабильно. Утахиме сразу поняла — по тому, как больно ёкнуло сердце, — что наставник не присутствует здесь физически. В центре комнаты мерцал едва заметный, зыбкий мираж его фигуры. А следом она чуть не разрыдалась от облегчения: значит, он жив и находится где-то очень далеко.  Но монах изменился — постарел, осунулся. И когда открыл глаза, то остановил взгляд не на ней, а на Годжо, стоящем у неё за спиной. Это вызвало у Утахиме уже иную боль. — Сенсей, — прошелестела она. Старик оторвал взгляд от Годжо и молча воззрился на неё. — Интересно, — произнёс он наконец, — что ты привела с собой Шестиглазого. Утахиме сглотнула; знакомый, полузабытый голос, дошедший до неё из другой точки пространства и времени, отозвался в комнате едва слышным эхом. Монах никогда не был с ней ласков, но и жестокости в нём не было. Он всегда изъяснялся ровным, ничего не выражающим тоном, и пользовался иными словами: то, что в Токио её учили называть «техникой», он именовал «даром» или «благословением». И эта разница понятий говорила сама за себя. Но она понимала, почему его взгляд сначала задержался на Годжо. Тот представлял собой структуру, вырвавшую её из-под его опеки, власть, считающую его методы незаконными и опасно неподконтрольными. Наверняка был приказ убить этого старого человека на месте. — Он никому о вас ничего не расскажет, — заверила Утахиме. — У нас есть вопросы. Они… касаются и его тоже. Происходит кое-что, что затрагивает нас обоих. Мираж перед ней был так неподвижен, что Утахиме на миг показалось, будто проекция дала сбой и превратилась просто в статичный образ старика в монашеских одеждах, ещё более усталого и постаревшего. — Это-то и интересно, девочка, — ответил он. — Может статься, вся твоя жизнь пошла бы по другому пути, если бы Шестиглазый не нарушил всеобщее равновесие проклятой силы. Утахиме покосилась на Годжо, удивляясь его молчанию, и снова обратилась к образу монаха. — Годжо повлиял на мою технику? — Рождение Шестиглазого отозвалось во всех нас, девочка. Но главное — он повлиял на сами проклятия. Это величайшая проблема мира, к которому ты теперь принадлежишь, а потому я удивлён, что ты пришла ко мне лишь сейчас с вопросом, на который тебе могли бы ответить ещё в пятнадцать лет. Утахиме едва не закатила глаза. Мало ей было в юности учиться с тем, кто входит в учебную программу. — Да, мы в курсе, почему Шесть Глаз и Бесконечность такие редкие и такие ценные. Она буквально спиной почувствовала ухмылку Годжо. — Проклятия стали сильнее и темнее. Ты была ребёнком когда это произошло, но разве не помнишь? Вспоминай, девочка. Воздух застрял у Утахиме в груди, как будто между рёбрами вонзили тонкий клинок. Нет. Но в голове вопреки её воле всё же вспыхнуло воспоминание. Крик. Опрокинутый табурет. Песня, сорвавшаяся в истеричный плач, когда она увидела омерзительное существо, тянущееся к ней. Утахиме было всего около трёх, может, чуть больше. Она глянула через плечо на Годжо. Он был младше на три года. — Всё подчинено равновесию. Великое горе, что стало возможным из-за рождения мальчика за твоей спиной, находит совершенный противовес в тебе, девочка. Утахиме вцепилась пальцами в ткань юбки, словно ту до сих пор трепал резкий ветер. Но нет — это просто мир уходил у неё из-под ног. — Сенсей… моя техника… — начала она ровно. — Ты была слишком мала, чтобы постичь это, хотя я и пытался открыть тебе истину в той мере, в какой понимал её сам. Проклятых духов влечёт туда, где они чувствуют провал, бездну. Ты — их великая пустота, девочка. Ты и твоя песня, твоё благословение. Утахиме кивнула, впитывая слова, которые лишь оформляли внятно то, что она и так чувствовала интуитивно. Она прекрасно знала, насколько опасно позволять своей технике разливаться вокруг. — Я хорошо усвоила всё, чему вы меня учили, сенсей, и научилась полностью её запечатывать. Но кое-что произошло, — выговорила Утахиме сипло. — Это связано с Годжо. Монах пристально посмотрел на неё и за миг вдруг будто постарел ещё на десяток лет. — Ты запечатала её слишком хорошо, девочка. Ты слишком искусно обратила её вспять. От подступивших слёз у Утахиме защипало глаза; её охватили разом раздражение и негодование из-за несправедливого упрёка. — Это было необходимо, — выдавила она. — Несомненно. И наверняка дало тебе ту силу, которую так ценит твоё начальство. Утахимэ чуть не подавилась ироничным смешком от того, что подобное было сказано в присутствии Годжо. — Я не сильная, сенсей. Моя проклятая энергия весьма ограничена. Поэтому это открытие показалось нам таким… странным. Монах молчал, разглядывая Годжо, на редкость неподвижного и молчаливого. — Мы выяснили, что можем восстанавливать мою проклятую энергию через… прикосновения. Но так и не поняли, почему это происходит. Утахиме с трудом выталкивала из себя слова; она вспыхивала от одного только звука собственного голоса и тайно надеялась, что Годжо вмешается, подхватит её мысль и хоть как-то облегчит этот мучительный момент. Монах молчал и пронзительно глядел поверх её головы на Годжо. — А ты, мальчик? Что чувствуешь, когда она к тебе прикасается? Утахиме чуть не отшатнулась — так ощутимо было презрение в голосе старика. Годжо хранил молчание, и она забеспокоилась, не вызвали ли речи монаха его гнев. Она не сомневалась, что он при желании отыщет его по одному лишь фантомному следу. Опасно было провоцировать Сильнейшего. Да и откровенно говоря, Утахиме просто боялась, что не переживёт унижения, если Годжо в лоб заявит наставнику, что её прикосновения не вызывают у него ровным счётом ничего. — Сенсей, восполняется моя энергия. И это происходит не за счёт его сил. Мы проверили: я полностью истратила резерв, а он одним прикосновением восстановил его. Но монах будто не слышал — его взгляд был прикован к Годжо, всё так же упорно молчавшему. — Я был убеждён, что никому не дано прикоснуться к тому, кто благословлён Шестью Глазами и Бесконечностью. Утахиме начала выходить из себя. — Да, это так. Я говорю о ситуации, когда он убрал барьер, и я смогла к нему прикоснуться. Взгляд старика метнулся к ней, стремительный, как оперённая стрела. — Отчего же ты себя так долго морила, девочка? Присмотрись. Именно этот голод и утоляют его прикосновения. Утахиме вспыхнула и мгновенно отмела предположение наставника. Всё тело охватил жар, и она поспешила сбивчиво опровергнуть его слова.  — Нет, другие… люди тоже ко мне прикасаются, но такого эффекта нет. — Присмотрись, девочка. И ты, юноша, возможно, поймёшь, что точно так же моришь себя. — Сенсей, — раздражённо начала Утахиме. — Я устал, девочка. И не в силах ответить на вопросы, на которые ты, как тебе мнится, уже ответила. Надеюсь, мы ещё встретимся. — Сенсей! — окликнула она, но хотя образ монаха ещё мерцал в воздухе, его присутствие больше не ощущалось.

***

До самого конца визита Утахиме не проронила почти ни слова. Пока помогала снять ткань с окон, пыталась распутать услышанное, но в мыслях царила нескончаемая буря. Родители, кажется, только порадовались, что беседа с монахом оборвалась столь скоро и что им самим не пришлось ни объяснять, ни пытаться постичь запутанный, опасный мир, в котором жила их дочь. Мать заварила чай и принялась очень робко расспрашивать Годжо. Он же был непривычно обаятелен, настолько, что Утахиме это начинало настораживать — в те редкие моменты, когда она выныривала из трясины собственных мыслей, — ведь он вел себя чересчур располагающе. И она с тоской понимала, что в следующий одиночный визит её забросают миллионом вопросов о нём. Родители принимали каждую его реплику за «хороший знак», и это причиняло почти физическую боль. Уехали они только под вечер, едва успев на последний поезд. Утахиме внутренне кипела от злости, сходя с поезда на маленькой станции, с которой уезжала когда-то в Токио. Да как он посмел? Она должна быть на работе, в своей привычной жизни, делать то, к чему лежит призвание. А Годжо подхватил её, как встречное течение, и понёс куда ему вздумалось, просто чтобы удовлетворить собственное любопытство. Наверняка он сейчас собою доволен — нашёл очередной способ продемонстрировать свою силу, — что способен восполнять её энергию. — Утахиме, — тихо окликнул Годжо, взяв её под локоть. — Что? — Она вскинула на него раздражённый взгляд. И вдруг поняла, что давненько не слышала его голоса. После целого дня болтовни, ухмылок и натурального флирта с её матерью, после того как обезоружил отца разговорами о бейсболе и ленивыми намёками на свои связи и возможности, Годжо Сатору вдруг словно язык проглотил и помалкивал весь обратный путь. — Держись за меня, — сказал он наконец. — Тут никого, перенесу нас. Утахиме нехотя приблизилась, так и не избавившись от внутренней досады. Подняла руки и положила ладони ему на плечи — движение показалось ей слишком интимным, особенно когда пришлось привстать на носки, чтобы дотянуться до него. Она приготовилась, что он немедленно перенесёт их, как и всегда, но Годжо двигался на удивление медленно, почти механически. Сердце гулко ударилось о рёбра, когда его руки легли ей на талию, притянули ближе и чуть приподняли, так что Утахиме непроизвольно крепче обвила его шею, чтобы не потерять опору. Он шагнул в пустоту, и у неё перехватило дыхание. Утахиме крепко зажмурилась, пережидая, пока мир соберётся заново. Воздух собственной комнаты она узнала ещё до того, как открыла глаза. — Это твоё первое прикосновение за сегодня. — Отпусти, — прошептала она. — Нет. Голос у него был низким. — Почему? — Не хочу. Годжо отступил. Кровать уперлась ему в колени, и он осел на матрас, утягивая Утахиме вместе с собой, так что она оказалась сидящей на нём. Лицо немедленно залилось жгучим румянцем, и она отчаянно вцепилась в свою ускользающую злость. Подол платья задрался до середины бёдер, но Утахиме даже не подумала оправить его. Под ладонями ощущались напряжённые мышцы его плеч. — Годжо… — Я соврал, — прохрипел он. — Это невыносимо приятно, Химе. Прикасаться к тебе. А когда ты прикасаешься в ответ, у меня напрочь сносит крышу. — Это из-за моей техники? — осторожно спросила она, ощущая, как в животе разливается тепло. — Нет, — прошептал Годжо. — Почувствуй меня. Руки, удерживавшие её за талию, медленно скользнули ниже, легли ей на ягодицы и притиснули к нему вплотную. Утахиме тихо ахнула, сквозь тонкую ткань белья явственно ощутив его возбуждение. Она опустила глаза и попыталась успокоить моментально участившееся дыхание. Он мягко поддел носом её подбородок, заставляя посмотреть на него. — Плохая идея, — выдавила Утахиме. Её вдруг на миг ослепило понимание: внутри после этого останется пропасть, которую уже невозможно будет ничем заполнить. Что-то разойдётся, и она больше не сможет это запечатать. Возможно, эта трещина существовала всегда, наметившись ещё тогда, когда Утахиме впервые увидела издалека ту дерзкую улыбку и голубые глаза, и с каждым годом только разрасталась по их же вине. Сквозь этот излом её техника и утекала в мир. — Ты согласилась. И обещала, — усмехнулся Годжо, хотя голос у него дрожал. — На что согласилась? — Утахиме сглотнула, стараясь не смотреть на его мягкие губы в опасной близости. — И что я обещала? — Ты согласилась на пять экспериментов. — Какой пятый? Её дыхание ложилось матовым туманом на стёкла его тёмных очков. — Каково это — обладать тобой. Чувствовать тебя всю. Твоё тело, твою технику, — заговорил Годжо сбивающимся, дрожащим шёпотом, когда Утахиме качнула бёдрами, разжигая в себе новую, хищную волну желания. — А я отдам тебе своё тело. Блять, да всё, что попросишь, только позволь. Позволь мне сделать тебе хорошо. Ты сама сказала, Химе. Только я. Только со мной ты чувствуешь это. Кровь шумела в ушах; Утахиме била дрожь — от чувственного напряжения и предвкушения чего-то восхитительного, но пророчащего гибель. — Годжо, нам нужно быть осторожнее. Она увещевала саму себя, предостерегала от того, что уже невозможно было вытравить из тела и памяти. — Монах был прав. Ты впервые за день ко мне прикоснулась. Ощущение такое, будто умираю от голода. Именно в этом и была вся беда — с того самого мгновения, когда она впервые ощутила его прикосновение. Чувство, всколыхнувшее её тогда, тот хаос в сознании… всё, что происходило с ней с той секунды, как старый монах посмотрел на Годжо, а потом на неё, теперь тревожно складывалось в одно чёткое, пугающее осознание. Годжо был великой пустотой — контрапунктом всему, что она чувствовала. Её техника дарила счастье, но себе Утахиме никогда не позволяла быть счастливой. Она содрогнулась, когда Годжо поцеловал её в шею. Он едва прикусил кожу, но Утахиме как огненной плетью хлестнуло. — Не забывай, что ты обещала, — обольстительно мурлыкнул Годжо. — Что я тебе обещала? — сдавленно спросила она. — Сейчас вспомнишь.