счастливы

      Она должна была предвидеть это. Утахиме зажмурилась, когда Годжо вновь приник ртом к её шее, впечатав в пульсирующую артерию поцелуй, от которого вскипела кровь. Она попыталась подавить тихий стон, но бёдра сами сомкнулись на его талии в сладком спазме. — Блять… — выдохнул он ей в разгорячённую кожу, и сильнее сжал пальцы на её ягодицах, явно почувствовав, как Утахиме тряхнуло от сдерживаемого удовольствия. Утахиме прикусила губу и резко распахнула глаза; лицо вновь окатило жаром, когда его приглушённое «блять» дрожащей волной ударилось о шею и скатилось вниз, отозвавшись в каждом нерве напряжённого тела. Годжо опустил голову и прижался приоткрытым ртом к трепещущей жилке; прикосновение его влажного языка вызвало мгновенный термический ожог. Утахиме тихо ахнула и едва сдержала стон, когда он осторожно втянул губами тонкую кожу. — Не надо, Химе, не сдерживайся, — выдохнул он ей в шею. — Ты так реагируешь на мои прикосновения… Утахиме дёрнулась, как от удара; от вибрации его голоса, самого факта, что это Годжо, у неё тяжело, болезненно ухнуло сердце. — Годжо, я… мы… не должны… Он прикусил отметину на её шее, которую сам же и оставил, и Утахиме вся затрепетала. Переместив ладони выше, он вдавил пальцы ей в ложбинку под тазовой косточкой и притёр вплотную к себе. — Почувствуй. Почувствуй, что ты со мной делаешь. Веки дрогнули и сомкнулись, когда она оказалась ощутимо прижата к туго натянувшей ткань его джинс эрекции. Спина сама выгнулась от острой, сладкой вспышки, вызванной намёком на трение через влажную ткань белья. Утахиме жалобно всхлипнула, отдавая себе отчёт, насколько она мокрая, и с такой же ясностью понимая — если сейчас позволит себе утонуть в ощущениях, это станет для неё катастрофой. Она знала себя: знала, когда должна действовать, а когда сдерживаться. Какие прорехи эмоций заделывать. Но сейчас… сейчас всё рвалось наружу, слишком ярко, слишком бурно. Это было опасно. Щёки жарко пылали. Едва ли не пьяная от силы собственного возбуждения, она заставила себя поднять свинцовые веки и встретить его взгляд. — Годжо… — Почувствуй моё сердце. Он поймал её запястье, развернул ладонь и прижал к своей груди, накрыв рукой, чтобы не дать отстраниться. Под пальцами сквозь тёплую ткань футболки часто, настойчиво билось его сердце. Утахиме судорожно сглотнула, недоумевая, почему это настолько её трогает, почему эти тепло и вибрация так приятно отзываются в чувствительной коже ладони. И вдруг её озарило — именно это и стало спусковым крючком. В ту ночь она ещё удивлялась, что руки у него оказались тёплыми, а волосы мягкими. Мягкий и тёплый. Весь удивительно нежный на ощупь. Это же капитально противоречила всем её ожиданиям. Или точнее — перечёркивало каждое давнее представление о нём: о высоком, худощавом, угловатом подростке с раздражающим смехом, который постоянно выкрикивал её имя, стоило попасться ему на глаза. Утахиме ожидала от взрослого Годжо одного — ледяной отстранённости, которая, казалось бы, логично вытекала из его холодной красоты и неестественно ослепительной улыбки. Но за всеми этими неоформленными догадками стоял единственный факт: она никогда бы не подумала, что у неё вообще появится возможность узнать наверняка, действительно ли он такой отталкивающий на ощупь, каким казался со стороны. И поскольку она и мысли не допускала, что Годжо позволит ей до себя дотронуться, куда лучше было вовсе о нём не думать и не представлять, что будет, если к нему прикоснуться. Лучше было воспринимать его в своей жизни как нечто отдалённое: силуэт, мелькающий в приоткрытой двери; отзвук голоса в конце длинного коридора; фигуру по другую сторону стола переговоров, надменно объятую подавляющей, чудовищной мощью. Так было проще, безопаснее, мудрее. Всё лучше, чем позволить себе чувствовать к Годжо Сатору слишком многое. Утахиме вглядывалась ему в лицо, неосознанно сжимая его футболку. Губы Годжо — мягкие, полные — дрогнули в улыбке, которую он попытался тут же спрятать, но без особого успеха. Уголки губ приподнялись… потом опустились, будто он хотел их удержать. На его лице неуловимо сменялись какие-то эмоции. Утахиме не могла разгадать смысл этой подвижной улыбки: та дрожала, как очертания чего-то, лежащего на дне ручья и скрытого за рябью воды. Она сжала его футболку и медленно потянула на себя. Годжо положил ладони ей на щёки и двинулся навстречу так естественно, будто их влекло друг к другу как два небесных тела. Они столкнулись, и когда он углубил поцелуй, нежно, но настойчиво вынуждая её приоткрыть рот нажатием больших пальцев на скулы, у Утахиме подскочил пульс. На вкус он был острым и сладким; его язык проник ей в рот, и от хриплого стона, что вырвался из его горла, когда она ответила, Утахиме прошила дрожь, будто дорожка пороха вспыхнула от их губ прямо до низа живота, до пульсирующего, влажного лона. Он целовал медленно; растягивал удовольствие, посасывая её язык, то чуть отстраняясь, когда дыхание перехватывало, то снова мягко вторгаясь в её рот. Утахиме выдохнула ему в губы, когда его ладони до эгоистичного-томно заскользили по её телу — вдоль шеи, по груди, по талии, бёдрам, зарылись пальцами в волосы, крепче притирая к бугорку эрекции. Но он не спешил раздеть её, не рвался поскорее насытить свой голод, только тихо стонал от того, что она, хотя и удивлённая его неспешным темпом, отвечала тем же. Утахиме провела ладонями по его плечам, погрузила пальцы в мягкие волосы на затылке и вынудила Годжо запрокинуть голову и разорвать поцелуй, чтобы она могла прижаться губами ему под подбородком — там же, где он коснулся её первым. Он грязно выругался, и, пока Утахиме оставляла на его шее аккуратный симметричный след, скользнул ладонью выше, обхватил её грудь и сжал. Сердце рвано трепыхалось; прежде она никогда такого не делала. Не видела в этом необходимости: секс для неё всегда был чем-то эфемерным и коротким. Но, вспомнив его отметину у себя на шее, вспомнив галерею в телефоне, забитую фото с ним, Утахиме вдруг захотела узнать, что почувствует, когда позже увидит на нём отпечаток своих губ. Годжо надавил большим пальцем на сосок, и она дёрнулась — снова вспышка, снова разряд. Он чуть выгнулся навстречу, когда Утахиме, не оставаясь в долгу, мягко втянула ртом кожу на его шее. Когда у него дёрнулся кадык, она чуть не сошла с ума. Пустота. Трещина, которую уже не удастся снова запечатать. — Химе… блять, как же я тебя хочу, — прохрипел Годжо с надломленной, почти беспомощной усмешкой. — Я пытался с этим бороться. Утахиме в наказание с лёгким раздражением прикусила его за тот самый след на шее. — Почему? Годжо вдруг схватил её за волосы и потянул, отрывая от своей шеи, чтобы отплатить тем же. Его губы заскользили по её подбородку и ниже, по линии челюсти, то прикусывая, то целуя. — Слишком много ощущений, — выдохнул он между поцелуями. Губы Утахиме дрогнули и разомкнулись — так сильно её тронула сама фактура его голоса; в ней волной поднялось желание, смущающее своей остротой. Она стащила с него бомбер; Годжо подался вперёд, помогая ей сорвать и футболку. Сглотнув, она положила ладонь ему на грудь — прямо туда, где билось сердце, — чтобы вновь ощутить то электричество, что вырабатывала его обнажённая кожа. Годжо чуть виновато улыбнулся, снимая с её плеч объёмный кардиган. — Теперь ты знаешь, — он едва заметно пожал плечами, возясь с мелкими пуговицами на лифе её платья. Утахиме промычала что-то вопросительное, не доверяя собственному голосу, потому что Годжо одним движением спустил ткань, и обнажённых сосков коснулся прохладный воздух спальни. Он поцеловал вершину каждой груди, требовательно сомкнув пальцы на её рёбрах, и запрокинул голову, потому что Утахиме, не выдержав ощущений, что дарили чувствительной коже его тёплые губы, непроизвольно повела бёдрами. На каждое её лёгкое движения Годжо так отзывался, что останавливаться не хотелось больше никогда. Утахиме протянула руку, сняла а него тёмные очки и бросила их на кровать, чтобы рассмотреть выражение его лица, отыскать в нём ту глубину, которую не разглядела утром. — Вот что я чувствую каждый раз, когда ты растворяешься во мне. И смотришь так пронзительно. — Годжо сглотнул, сдерживая кривоватую улыбку, и в его лице вдруг проступила почти тревога. — Можно и мне узнать кое-что, Утахиме? — Что именно? — прошептала она, заворожённая его взглядом. — Что ты чувствуешь? От его откровенности, граничащей с уязвимостью, напрочь сбивался пульс. Утахиме кольнуло беспокойство: теперь придётся признаться, насколько глубоко то, чему она, возможно, не должна была позволять подниматься на поверхность своего сердца. Но оно уже вырвалось и теперь пропитывало воздух между ними. Ты запечатала её слишком хорошо. Она сняла его ладонь со своих рёбер и положила на грудь, на обнажённую кожу над сердцем. Ей казалось, он заметит всё — как напряглись соски, как дрогнули мышцы, как у неё внутри всё перевернулось от одного его касания. — Я чувствую слишком многое… и тоже пытаюсь с этим бороться. Как и ты. Годжо порывисто поцеловал её, не дав договорить, прикусил ей губу и жадно скользнул языком в рот. Мир перевернулся, и Утахиме, вдруг ощутив под собой матрас, с резким вдохом распахнула глаза. Годжо уже стоял у изножья кровати, одну руку прижимая к её груди, а другой торопливо расстёгивая ремень. — Да, — выдохнул он приглушённо. — Вот именно. Всё. Я чувствую всё. Медленно спуская трусики, Утахиме взглянула на него из-под ресниц и загорелась — от Годжо и того, что хотелось ему отдать… а что взять взамен. Она вдруг с лёгкой дрожью поняла: в этом не могло быть одной только нежности. Весь смысл был и в сладости, и в той тьме, что он будил в ней. Утахиме тонко улыбнулась. Ей всегда хотелось испытать всё это. — Мне нравится, — тихо сказала она. — Мне нравится чувствовать это вместе с тобой. Годжо моргнул, и выражение его лица застыло, как морозное утро. — Хорошо. Он спустил джинсы с бёдер, ловко меняя руки, чтобы продолжать касаться её, одновременно освобождаясь от одежды. Утахиме, внимательно следящая за ним, полыхала от вида перекатывающихся под его кожей мышц и члена, мгновенно бесстыдно встопорщащегося, стоило Годжо наконец избавиться от нижнего белья. Забравшись на кровать, он опустился на колени и, ухватив её за ноги, одним рывком подтянул к себе. Утахиме сдавленно рассмеялась, когда спину обожгло от резкого трения о матрас. Годжо сжал её бёдра, приподнял, подстраивая под себя, и развёл, чтобы провести кончиком члена между влажных складок. Он медленно двинул бёдрами, и головка скользнула по клитору. Сквозь занавесившие глаза пряди волос Годжо внимательно наблюдал за тем, как Утахиме шумно втянула воздух и тихонько ахнула. — Скажи, что хочешь этого. Она изогнулась ему навстречу, потому что это было невыносимо приятно — его жёсткая хватка на бёдрах, влажное скольжения члена — и едва сдержала стон. — Я… хочу… — прошептала она. Годжо коротко зажмурился и качнул бёдрами так, что Утахиме беспомощно дёрнулась, вцепившись руками в простыни. Он снова открыл глаза и окинул её, полураздетую, в сбившемся на талии смятом платье медленным взглядом, остановив его на затуманившихся от желания глазах. — Скажи, что хочешь этого со мной, — хрипло потребовал он. Утахиме поёрзала, пытаясь ухватить хоть крупицу того чувства, которым он её так медленно мучил, и тихо втянула воздух сквозь зубы. Не было уже смысла что-то в себе запечатывать — не сейчас, когда он так смотрел на неё, когда в его руках она становилась и светом, и тенью. — Сатору… — выдохнула Утахиме. — Я хочу с тобой всё. Он улыбнулся. — Блять, повтори это, пожалуйста… — Он наконец отпустил её бёдра, чтобы обхватить основание члена и направить его ко входу. — Повтори, когда я буду в тебе, Химе. Утахиме вскрикнула и напряглась, когда он медленно вошёл в неё. Она была мокрой, готовой, и вся звенела от его дразнящих прикосновений, но всё равно ощутила сладостно-болезненное растяжение мышц. Годжо положил ладони ей на внутреннюю сторону бёдер и развёл их шире; не отрываясь, он следил за тем, как его член скользит в ней, как её тело подаётся навстречу, принимая его так же плавно и охотно, как Утахиме принимала его поцелуи. — Чёрт… медленнее… блять! — выдохнула она, и Годжо, покраснев, подавился хриплым смешком. — Всё, что пожелаешь, Химе. Стоя на коленях, он слегка отвёл бёдра назад, практически выскользнув из неё, а потом снова толкнулся вперёд, задвигая до упора. На его лице застыло тихое изумление, когда он погрузился в неё настолько, насколько позволяли их тела. Утахиме со сбившимся дыханием наблюдала за ним из-под ресниц, ловя одновременно и глубину ощущений, и его мягкое удивление. Глаза Годжо — ярко-голубые в тусклом лавандовом свете спальни — нашли её. Он замер, пока Утахиме не встретила прямо его взгляд, пока их связь не стала осязаемой — и тогда его ресницы дрогнули, и он снова качнул бёдрами. Утахиме тихо застонала — так сладко было чувствовать, как он движется в ней, а она невольно сжимается при каждом толчке. Он не был нежен, но в каждом резком движении чувствовалось благоговение. Годжо поднял её ноги выше в жадном желании видеть всё: как от его сильных толчков вздрагивает её тело, как она дрожит, как выглядит, принимая его. — Я… не представлял… что это будет… так, — выдохнул он, сбиваясь с ритма под напором собственных движений, и Утахиме почувствовала, как в сладком напряжении цепенеет всё её тело. Она ахнула — он был прав. Это ощущалось как яростное, сияющее, нарастающее в крови смятение. Она потянулась к нему, и он подался вперёд, заключая её в полукольцо своих рук, под новым углом проникая ещё глубже… — Сатору!.. — простонала она, не в силах справиться со шквалом ощущений. Он с пошлым шлепком врезался в неё, выбив из Утахиме ещё один жалобный стон, и вдруг остановился. — Скажи это, — выдохнул сквозь зубы, впившись в неё взглядом. Шесть Глаз сверкнули в полумраке — пугающее зрелище, обычно скрытое под повязкой. В животе у Утахиме зашипела искристая дрожь, странный коктейль из трепета и восторга. Она чувствовала себя до краёв наполненной им, растянутой, прекрасно израненной. Она хотела, чтобы он не останавливался, хотела смотреть на его невозможную красоту, хотела большего — хотела именно этого. — Что сказать? — едва слышно спросила она. Губы горели; лоно судорожно сжималось, словно от страха, что он больше не двинется, не продолжит дарить ей усиливающееся блаженство. Годжо вздрогнул, когда она сильнее сжалась на его члене, и хрипло выругался. — То, что ты уже говорила, — низко произнёс он, сжав челюсти. — Скажи это снова, пока я тебя трахаю. Глядя на него, Утахиме вдруг по-настоящему ощутила своё сердце — большое, хрупкое, будто выдутое из тончайшего стекла, оно распирало грудь изнутри, росло, как чудесный, тёплый пузырь. Хотелось расплакаться. Она чувствовала своё сердце. — Всё, — прошептала она. Годжо глухо застонал, будто её слова ударили ему прямо в грудь, и на его лице расцвела улыбка. Он опять задвигался в ней, вкладывая в толчки новую, необузданную энергию, и выдохнул: — Да. Утахиме протянула руку к его шее и большим пальцем нащупала оставленный ею след. Говорить сейчас казалось рискованным, но и молчать было невозможно. Пока их тела двигались в едином ритме, она попыталась понять, как могла когда-то внушать себе, что печаль и радость — всего лишь пустота, выдумка. Но когда тело выгнулось навстречу ему, когда он жадно поймал её приоткрывшиеся в наслаждении губы своим ртом, она содрогнулась от внезапной ясности: нет больше никакой пустоты. Свет и тьма, радость и боль, притяжение и сопротивление, голубое и алое — реальны и существуют. То, что раньше было для неё ничем, оказалось всем. Утахиме провела ладонью по его щеке, отвечая на поцелуй, ощущая, как сердце снова раскрывается под рёбрами. И в следующий миг вспомнила, что именно пообещала ему тогда, в темноте. Пик удовольствия уже подступал, дрожал глубоко внутри, пока он двигался в ней, и она дала ему волю — как делала порой с теми немногими, кто ей действительно… нравился. Частичка её техники просочилась наружу. Счастье разошлось от неё мягким облаком пыльцы, от которой щекотно запершило в горле. — Нет, Химе… остановись, — рвано выдохнул Годжо. — Не делай этого. — Почему? — отрывисто спросила она; он говорил, а сам двигался резче, отчаяннее. Утахиме была на грани. Она хотела кончить, ощущая его член в себе. Хотела рыдать, смеяться, извиваться под ним, задыхаясь от наслаждения. — Этого достаточно. В сознании взрывались вспышки, нервные окончания звенели от нарастающего, сладостного безумия. — Но я обещала, — простонала Утахиме, трясущаяся, напряжённая из-за близкой разрядки. — Этого достаточно, — повторил он, загнанно дыша. Оргазм раскрылся в ней, распустился жарким цветком; тело выгнулось в судороге от той яркой красоты, которую он творил с ней, — острого, захватывающего удовольствия. Годжо издал тихий, захлёбывающийся стон, будто не мог поверить, что она кончает на его члене, и стал двигаться резче, быстрее. Глаза затуманило, и Утахиме зажмурилась, позволяя наслаждению разлиться по нервам, сжать мышцы в нежной судороге. — Сатору… — простонала она. — Так хорошо… ты делаешь мне так хорошо… Воздух взвыл в ушах — её слова подействовали на Годжо, как бензин на пламя. В следующее мгновение Утахиме уже оказалась прижатой к стене на другом конце тесной спальни. Она рассмеялась — растерянно, беспомощно, от переполняющей радости — оттого, что он двигался быстрее, чем глаз успевал уловить. Он жадно вогнал в неё член широким, размашистым движением, прижавшись губами к её шее, и она замком сцепила ноги у него на талии. — Химе… блять, как же хорошо… хочу, чтобы ты тоже это чувствовала… — Его дыхание обжигало. Снова шевеление воздуха — до ушей донёсся грохот разлетевшихся по комнате вещей — и вот он уже под ней, а её колени утопают в ворсе ковра. Утахиме опустила взгляд на Годжо, в экстазе запрокинувшего голову, и увидела, увидела, что он уже на грани. И до дрожи захотела ощутить всё — всю полноту близости, всю глубину этой интимности. — Кончи в меня, — прошептала она, наклоняясь вперёд и прижимая обе ладони к его груди, пока он рваными толчками вбивался в неё. Она положила обе ладони ему на грудь. Ещё пару дней назад такое даже представить было невозможно. Годжо широко распахнул глаза и уставился на неё диким взглядом, и Утахиме невольно истерически хихикнула, когда воздух снова дрогнул, и она оказалась уже под ним, спиной на шершавом ковре. Он ухватил её под колени и развёл ноги в стороны. — Блять, когда ты говоришь… таким голосом… именно то, чего я хочу… — Я серьёзно. Кончи в меня. Утахиме таяла от разливающегося в теле тепла, глядя на то, как он теряет себя. Ковёр жёг кожу, яростные толчки выбивали из неё короткие вздохи, и тело открывалось ему заново, с иным, каким-то тёмным оттенком эротизма. В этот миг он был прекрасен — целиком отдавшийся ощущениям, позабывший себя. Приоткрыв губы, он хрипло застонал и когда кончил с её именем на губах, Утахиме тоже затрясло. Она вся была переполнена им. Утахиме тихо заскулила, подхваченная волной сладкого возбуждения, пока он переводил дыхание, переживая последние судороги оргазма. У неё подгибались ноги, из них уходило напряжение, а Годжо всё продолжал целовать её так же жадно. Его рот был приоткрыт, дыхание сбивалось, и вид у него был совершенно опустошённый. Она почувствовала на губах слёзы. Его слёзы. — Сатору… — прошептала Утахиме. — Утахиме, — хрипло проговорил он, целуя её между слогами их имён. — Ты плачешь. — Да, — тихо признался он, сплетая их пальцы. — Почему? — Ты знаешь, почему. Она и вправду знала. Просто это было слишком — слишком много для одного человека.

***

В темноте спальни Утахиме провела пальцами вдоль ключицы Годжо, спустилась в ямочку у горла и мягко очертила едва заметный шрам. Она знала, как Сатору его получил, и это знание будто добавляло ещё один слой к тем чувствам, что она испытывала к нему, к тому, что ей было известно о нём. — Я солгал тебе, — вдруг прошептал он. — Солгал? — лениво переспросила Утахиме. — Угу. Я влез в твои покупки. В торговом центре. Все пакеты перерыл. Утахиме рассмеялась, но смех оборвался, стоило вспомнить, о каком моменте идёт речь. Это ведь было всего несколько дней назад, но сейчас ощущалось совсем другой, далёкой жизнью. Она вспомнила всё до мельчайших деталей: как суетливо впихнула пакеты ему в руки, как скрипели подошвы по глянцевой плитке, какая нервозность охватила её в присутствии Годжо. Осознание того, как близок тот миг к нынешнему, слегка встревожило: казалось, одно неверное слово тогда, и всего этого могло бы никогда не случиться. — Я ведь просила тебя не делать этого, — тихо упрекнула она, пытаясь вернуть ту чуть раздражённую интонацию, которую обычно приберегала только для него. — Мне хотелось узнать тебя. Утахиме сглотнула, давая его признанию осесть внутри. Сложно было не поставить стену между собой и этой тихой, безоружной искренностью. — Дурак, — ласково сказала она. — Я солгал и о другом: то место у станции я выбрал не случайно. В архиве было мало сведений, но я их внимательно изучил. Нашёл тебя, Утахиме. Именно оттуда начинаются твои учебные записи. Утахиме моргнула, поняв, что краснеет, и удивилась, почему эти слова её тронули, хотя в обычное время не вызвали бы ничего, кроме яростного возмущения. — Зачем? — Из любопытства. Я же сказал: хотел узнать тебя, — неуверенно ответил он, положив ладонь ей на живот. — А ты хочешь узнать меня? Она чуть не ответила, что уже знает его. Его знали все. Годжо Сатору, Шестиглазый, Сильнейший… Утахиме вдруг вспомнила, что её родители не знали, кто он такой. Вспомнила его глубокие поклоны, осторожную вежливость в каждом ответе, вспомнила, как он сидел с ними за чаем в крошечной гостиной. И как это её поразило. Точно так же, как поразила мягкость его волос. Ей ещё многое предстояло узнать. — Да. Я хочу узнать о тебе всё. Она подбирала слова осторожно: ей теперь предстояло примириться с нависшей над головой пугающей правдой. — Хорошо. Его тело откликнулось на её слова — биение сердца под ладонью участилось. — Это техника? — вдруг спросила она, потому что от звука его голоса её неожиданно захлестнула паническая буря эмоций. — Только честно. То, что происходит, когда ты прикасаешься ко мне… это ты делаешь? Это какая-то Обратная Проклятая Техника? Годжо лениво усмехнулся, обхватил ладонью её грудь, мягко сжал и наклонился, чтобы очертить языком сосок. — Нет. — А если я трогаю тебя? Моя техника ощущается? Что-то из меня просачивается? Утахиме непроизвольно повела бёдрами, ощутив, как в ней снова медленно расправляет крылья желание. — Нет. Я не вижу никаких следов. Мне просто… очень приятно. Он нежно втянул губами сосок, слегка прикусив его зубами, и она тихо застонала; под сомкнутыми веками от накатившего удовольствия уже растекалась искристая пелена. — Тогда почему? Годжо спустился ниже, к животу, то мягко прикусывая нежную кожу, то проводя по ней горячим языком. — Теперь знаю, почему мне так хорошо, — обронил он, прижавшись губами к внутренней стороне бедра. — Может, с тобой происходит то же. — Скажи мне. — Нет. Я хочу услышать это от тебя. Утахиме нахмурилась, пытаясь удержать нить рассуждений, пока его язык легко скользил между влажных складок, задевая клитор и пробуя на вкус их обоих, что дарило особый сорт наслаждения. — Годжо, перестань валять дурака, — строго велела она. — Скажи. Он поднял голову, оставил поцелуй на её животе и лукаво улыбнулся. А в следующий миг Утахиме оказалась распластанной на нём. — Разберёшься. Ты же умница, — рассмеялся он и шумно поцеловал её, заметив, как она сердито сдвинула брови.

***

Позже она осторожно откинула со лба Годжо непослушную прядь, задержав взгляд на мягкой линии его ресниц, лежащих на щеках. В безмолвных предрассветных сумерках Утахиме тихо размышляла, испытывая смутное беспокойство. Сейчас царил покой, но утром Годжо исчезнет, а она уйдёт на работу. От этой мысли заныло внутри. Он вдруг, не просыпаясь, нащупал её и притянул к себе, шумно выдохнув ей в шею. Наутро, пока реальность неотвратимо подбиралась к их тёплому кокону, он скользнул в неё сзади, — вялым, сонным толчком, от которого Утахиме резко вдохнула прохладный воздух. И пока она кончала, он тихо стонал, не прекращая медленно двигаться в ней, смакуя каждое мгновение, доводя её до невыносимо сладкого забытья. — Увидимся позже. Это обещание Годжо запечатлел на её губах поцелуем перед тем, как уйти. Утахиме несколько секунд моргала, всматриваясь в дрожащий воздух там, где только что стоял он. На короткий, ошеломляющий миг ей стало по-настоящему страшно от того, что его вдруг не стало рядом. Но миг этот дрогнул и растаял, и она покачала головой, прогоняя нелепую мысль, будто его уход непременно сулит надвигающуюся беду. Потому что, когда она наконец успокоилась и заглянула в себя, выяснилось: ничего не изменилось. Годжо ничего с собой не забрал. Ничто не выветрилось и не растворилось вместе с ним в эфире.

***

В утренней рутине по-прежнему чувствовалась странная, почти сюрреалистичная обыденность, хотя тело приятно ныло после ночи занятий любовью и пришлось толстым слоем консилера замазывать на шее засос Годжо. Уже по дороге на работу пришло сообщение от матери, и Утахиме долго вглядывалась в фотографию на экране блокировки, пока не смогла, наконец, заставить себя сосредоточиться на тексте. Это было реально, томительно, осязаемо. На снимке Годжо ухмылялся в камеру, а она спала, устроившись в его объятиях. Утахиме с усилием отвела взгляд и открыла сообщение. Мама: Утахиме, спасибо, что привела Годжо-сана познакомиться. Такой приятный молодой человек! Утахиме невольно фыркнула — сомнительно, что хоть кто-то мог назвать Годжо Сатору «приятным». Но, поймав себя на том, что покраснела от маминых слов, она тут же напряглась; вдоль позвоночника болезненно натянулась тонкая струна тревоги. Утахиме: Радует, что он вёл себя прилично. Мама: Было так интересно узнать больше о твоей работе. И Годжо-сан очень тепло отзывался о тебе. Мы тобой гордимся! Утахиме уставилась в экран, пытаясь понять, когда это Годжо успел так расхвалить её. Вчерашний день вспоминался как сквозь дымку, и она вдруг осознала, что и весь вечер провела в каком-то растерянном оцепенении. Утахиме: Спасибо, мам. От прохладного воздуха и без того горящие щёки вспыхнули ещё жарче. Мама: Надеюсь, он понимает, какое ты благословение. Мы тебя любим. И очень ждём, что ты приедешь через две недели на свадьбу двоюродной сестры. До ворот киотского магического техникума оставалось всего несколько шагов, но она остановилась и ещё несколько раз перечитала сообщение. В нём будничное странным образом переплеталось с чем-то преображающим. В мире что-то словно сдвинулось, и теперь Утахиме смогла заново осмыслить эти слова, жадно впитывая их суть. Благословение. Она. Но Утахиме вовсе не считала себя благословлённой. У неё и проклятой энергии-то не было толком. А родители ни в малейшей степени не понимали, что вообще значит любое из этих понятий. Утахиме: Я тоже вас люблю. Скоро позвоню. Весь день Утахиме держала в себе это новое тихое знание, переосмысливая привычную точку зрения. Когда в обед класс опустел, она села за парту и долго наблюдала за неторопливо кружащимися в лучах света пылинками. Она слишком хорошо запечатала в себе всё: и радость, и печаль. Годы тренировок и накопленный опыт приучили её к одному: чувствовать нужно как можно меньше. Любой избыток всегда оборачивался для Утахиме катастрофой. До недавних экспериментов она лишь раз позволила себе полностью выпустить проклятую энергию, и этим заработала шрам на лице. Тогда, после удара того проклятия, что рассёк ей щёку, она уяснила: всё требует меры. Даже самопожертвование. И всё же, стоило подумать о родителях, которых она навещала реже, чем следовало, — о поцелуе матери, о лёгком прикосновении к плечу отца перед прощанием, — как сами собой в ней прорастали чувства. Спокойствие, радость, утешение, любовь. Озарение оказалось почти болезненным — настолько внезапно оно пронзило её мысли. Утахиме встревожилась, но, собравшись, попыталась вновь вызвать в памяти те ощущения. Сад под окном наполнился громким смехом учеников, и у неё болезненно сжалось сердце; вспомнились те времена, когда она, ещё совсем девчонка, не позволяла себе ни радости, ни печали. Запрещала себе приближаться к мальчику, к одному неприкасаемому мальчику. Утахиме опустила глаза и всмотрелась в рисунок линий у себя на ладони. Она была благословением. В ней рождалось счастье. Её научили выворачивать его наизнанку в бою, но оно принадлежало ей, а значит, она сама могла решать, кому его дарить. Её счастье. Она могла хранить его в себе, как сосуд, или раздавать понемногу, ничего не требуя взамен. Всё просто. Всё просто.

***

Солнце клонилось к закату, окрашивая стены в густой оранжевый, когда стоящая у раковины Утахиме уловила вблизи знакомую дрожь частиц. Она резко обернулась. На её кухне стоял Годжо, с повязкой на глазах и в привычной форменной одежде токийского колледжа. — Блять, наконец-то, — выдохнул он сквозь зубы. И шагнул к ней, мгновенно сократив дистанцию, и сразу же грубо притянул к себе. Погрузив пальцы ей в волосы на затылке, вынудил запрокинуть голову и жарко поцеловал. Утахиме затрясло от резкого облегчения — губы сами разомкнулись ему навстречу — и она ахнула, когда он вжал её в узкую кухонную столешницу. Прервав поцелуй, Годжо повернул её голову, чтобы стереть пальцем консилер, прикрывающий засос. Утахиме смотрела на него, прикрыв глаза, возбуждённо ловя каждый резкий вздох. Всё было стремительно: он стаскивал с неё шорты, она возилась с его ремнём. Утахиме чуть не рассмеялась — или разрыдалась — когда Годжо вцепился зубами ей в плечо, а она нырнула рукой ему в брюки и высвободила член. Большим пальцем медленно растёрла каплю преякулята по головке, даже сейчас подспудно поражаясь самой возможности вот так его касаться. — Химе, не дразни. Утахиме облизнула уголок губ, глядя на Годжо из-под опущенных ресниц. Сердце сбивалось в такт его поверхностному дыханию. — Да ты сам только этим и занимаешься — дразнишь меня, дурак, — тихо возмутилась она. Он глухо застонал, так что у Утахиме внизу живота разошлись горячие искры. Ей самой уже не терпелось. Годжо вошёл в неё одним быстрым толчком, и она содрогнулась, сдавленно ахнув. Он накрыл её губы своими, скользнув языком ей в рот ровно в тот миг, когда погрузился в неё полностью. Двигаясь без малейшей задержки, уверенно, ненасытно, он вдруг, к изумлению Утахиме, схватил её за бёдра и приподнял, меняя угол так, чтобы войти ещё глубже. Она на ощупь ухватилась за кончики его повязки, пытаясь размотать ту, пока он продолжал в неё вбиваться. Годжо хрипло рассмеялся над тем, что Утахиме никак не удавалось сосредоточиться — она распадалась на атомы под безжалостным ритмом, что он взял, но упорно пыталась увидеть его глаза. Позже, когда они лежали на полу её спальни, запутавшись в пропитанные их теплом простыни, Утахиме раздражённо поддела проклятую тряпку, которая так и не поддалась ей и лишь частично приоткрыла взгляд Годжо. — Тебе стоит сменить повязку. С этими бинтами слишком много возни. Годжо положил подбородок ей на живот и лениво улыбнулся, очертив подушечкой пальца круг у неё на плече. — Нравятся мои глаза, Химе? Утахиме поморщилась; она всё равно считала самомнение Годжо раздражающим, даже когда он нарочно включал его для неё. — Нет. Это просто неудобно. Улыбка Годжо стала ещё насмешливей, но он умолк. Молчание затянулось, и Утахиме вдруг ощутила лёгкий укол тревоги. Её футболка — та самая футболка из какой-то далёкой жизни — сорванная Годжо, валялась рядом, частично погребённая под простынями, как скомканная мечта. В их мире ничто не давалось легко. Не было в нём никаких пауз, ни малейшего шанса на передышку. И потому этот момент теперь казался ей украденным. — Ладно, подумаю над другим вариантом повязки, — наконец вздохнул он, пряча смешок. — Чтобы ты могла срывать её с меня, когда вздумается. Утахиме кончиком пальца провела по линии его брови, едва видимой под распустившейся белой повязкой. Она вдруг вспомнила, что раньше ей казалось невежливым смотреть Годжо в глаза. Как странно думать, что она стеснялась взглянуть на то, что делало его таким исключительным. Сейчас же хотелось смотреть вдоволь, самозабвенно. Хотелось узнать о нём всё. — Когда вздумается? — хрипло переспросила она. — Да. У нас всё только начинается, — заверил её Годжо, и в его словах ей почудилась скрытая сила: они дрожали, как знамя под ветром. — Хорошо. Уголки его губ снова дрогнули, мелькнул и сразу погас дразнящий блеск зубов. — Мне всё ещё любопытно. Утахиме нервно облизнула нижнюю губу. — Не стоит. Я уже поняла, почему так происходит. Выражение Годжо стало неподвижным и каким-то значительным. Он спокойно встретил её взгляд. — Да. Это был не вопрос. — Это не техника, — продолжила Утахиме, не решаясь озвучить правду. — Нет, не она. — Но взаимно, потому и действует именно так. Годжо медленно, с явным удовлетворением расплылся в улыбке. Только он заставлял её чувствовать всё — целиком, до последней грани, поняла Утахиме. И именно поэтому рядом с ним ей никогда не удавалось удержать течь в сосуде с техникой под контролем. — Да. Это взаимно. Что за страшное счастье, что за сладкая печаль. Утахиме поняла, что исполнила данное ему обещание, увидев, как лёгкая краска залила щёки Годжо, и он тихо рассмеялся, когда она чуть крепче обвила его талию ногами. — В тот первый раз, когда ты ко мне прикоснулась… кажется, я уже тогда понял, что для меня всё кончено. Ты помнишь, как я отреагировал? — спросил он, целуя её живот. — Нет, не помню. Я была немного не в себе. — Ты была удивительно нежной. А когда ты коснулась моих волос… меня будто током ударило, — продолжил Годжо. — Было до одури волнительно понимать, что я тебе нужен. Никак не мог перестать думать об этом… какая ты мягкая, тёплая, успокаивающая. Утахиме улыбнулась; сердце вновь разрослось в груди горячим пузырём, и к ней вернулись разрозненные отголоски того странного волшебства между ними. Он говорил дальше, ровным, спокойным голосом. — Мне было чертовски погано от того, что ты меня избегала. Но чувств было так много… Слишком много после стольких лет пустоты. Я постоянно паниковал, и всё равно меня тянуло к тебе. Я должен был всё о тебе узнать. И понять, почему твоя нежность вдруг так на меня подействовала. — Теперь ты знаешь, — сказала она дрогнувшим голосом. — Да. Знаю. А ты? Утахиме медленно кивнула, пригладила ему волосы и осторожно надавила большими пальцами на виски. Она знала. — Тогда скажи. — Ты меня любишь, — прошептала она. Это был не вопрос. — Да. Люблю. И ты меня любишь. Утахиме тихо рассмеялась, хотя горло предательски перехватило, и снова кивнула, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. — Да, — голос дрожал. — И мы счастливы. Солёные капли медленно сползли по её щекам, и Годжо осторожно собрал их губами. — Да, — тихо отозвалась она. — Мы счастливы. Нéчего было больше сдерживать.