счастливы

       Она должна была предвидеть это. Иори Утахиме чувствовала лёгкое покалывание, словно по коже водили тонкой ниткой, на которое в ушах неровным боем отзывалась пульсация крови. Опустив голову, она сделала вид, что читает этикетку на узкой коробочке с корейским увлажняющим кремом. Утахиме медлила и из-за этого испытывала чувство вины. Лёгкое жжение в горле напоминало о совершённой ошибке. До этого она рассеянно напевала себе под нос совершенно безобидный мотивчик. Возможно, в него и просочилась капелька проклятой энергии в момент потери концентрации. Но дело было вовсе не в этом. Худшее заключалось в том, что она даже не попыталась предотвратить эту утечку. Давно следовало уяснить: полноценного выходного для такой, как она, просто не может быть. Утахиме вздохнула через нос, пытаясь подавить нахлынувшее раздражение. Иногда она готова была раскапризничаться, как ребёнок, который вскидывает голову, потому что это нечестно, ведь не было ни минуты покоя с тех пор, как в ней пробудились силы. Пальцы сдавили коробочку, оставив на картоне вмятину. Но вспышка досады не могла скрыть того факта, что Утахиме слишком расслабилась, позволив себе свободно чувствовать уже добрых полчаса. Вообще-то, ей было ещё и страшно. Утахиме испытывала тяжёлое, тянущее ощущение, словно всю светлую энергию вокруг, сладкую и тёплую, всосала в себя зияющая пустота. Она чувствовала мерзкий, склизкий отголосок сущности, которая даже не осознавала, что порождает одним фактом своего существования. Сенсей изначально объяснил ей, что она всегда будет воспринимать это острее других. Да, каждому магу было знакомо подобное ощущение, и любой живой человек мог уловить то же самое покалывание на периферии сознания, но именно Утахиме лучше остальных умела отследить резкий отток лёгкости, хорошего настроения, характерный для мрачного вакуума проклятий. Она знала их тягостную алхимию глубже, чем остальные, ей подобные. И потому проклятия неизменно реагировали на Утахиме враждебно из-за её невольного вмешательства. По этой причине семья вынуждена была отослать её — мать объяснила это как могла на ступенях храма, — чтобы она не стала громоотводом для несчастья, что несли проклятия. А когда спустя годы Утахиме приехала в Токио, ей сказали, что она должна стать оружием. Утахиме вгляделась в надпись на этикетке ещё пристальнее — рука начала дрожать. Из динамиков над головой звучала приторная попсовая мелодия, а неподалёку заливалась хохотом стайка школьниц, размазывающих пробники помад друг другу по лицам. Вокруг между рядов с косметикой в ярких, глянцевых упаковках, неспешно бродили покупатели, внешне безмятежные, но на уровне инстинктов становящиеся всё более напряжёнными. А вот Утахиме отчётливо осознавала гнетущее присутствие, нарастающую вибрацию проклятия, похожего на надвигающееся грозовое облако. Она сглотнула. Её так и подмывало исправить то недовольство, которое исходило от остальных покупателей. Но это бы только всё усложнило. Она прекрасно знала, что не нужно ничего предпринимать — проклятие всё равно отыщет её. Даже в толпе. Даже из-за малейшей утечки, вызванной рассеянностью. Глупые создания вряд ли понимали, почему тянутся к ней. Может быть, их привлекала сама Утахиме, когда не концентрировалась. От неё ведь постоянно «фонило». Порой она напоминала себе кран, оставленный приоткрытым, или мелкую течь в подземной трубе. Проклятия улавливали этот её потаённый, непрекращающийся поток, стоило лишь ослабить контроль. И тогда её собственная вибрация вступала в резонанс с их энергией. Но безмозглые или разумные — все они рано или поздно находили её, и каждый раз первоначальное замешательство от встречи оборачивалось яростью. Утахиме прочистила горло, можно сказать, смахнула пыль с клинка своей техники — той самой, что её учили держать под контролем. Боевой версии её дара. Наряду с направляющим каналом техники, создаваемым с помощью голоса, тренировки помогли Утахиме выработать чёткий алгоритм действий в толпе гражданских. Надо было срочно уходить, искать погрузочную рампу или тёмный переулок у торгового центра и дожидаться проклятие там. А ещё достать реальное оружие, соорудить баррикаду и размяться перед боем. Утахиме стиснула зубы. Это был её выходной. Лишь одно соображение, больше напоминающее ироничную надежду, удерживало её перед стендом с корейской косметикой. Дело было в том, что Утахиме ощущала и другую — тяжёлую, удушающую — энергию в пределах торгового центра. Она уловила её ещё на эскалаторе над фуд-кортом и немедленно фыркнула, решив игнорировать. Но чужое присутствие, к великой досаде Утахиме, продолжало сопровождать её во время прогулки по магазинам, несмотря на все попытки вытеснить его из сознания. Чувствовать другого мага с такого расстояния было нетипично. Но проклятая энергия Годжо Сатору и не могла считаться «типичной». Утахиме была уверена, что он тоже почувствует проклятие и уничтожит его, избавив её от хлопот. Но по телу снова пробежала волна дрожи, а в ушах заколотился страх — оно приближалось, и теперь стало ясно, что оно сильное. Сильные находили её быстрее, потому что их любопытство было более осознанным и настойчивым, чем у слабых. Она всё ждала сигнала, вспышки в энергетическом поле, которая поведала бы о том, что Годжо Сатору стёр это проклятие с лица земли. Но единственную вспышку дали мигнувшие над головой лампы. Утахиме настороженно подняла взгляд. Она аккуратно поставила узкую коробочку на полку. Проклятие вот-вот выползет из вентиляции или ещё откуда-нибудь, а значит, нужно как можно скорее выбираться из толпы. Она слишком долго мешкала. Кеды жалобно скрипнули, когда Утахиме резко развернулась к выходу, зная, что проклятие обязательно клюнет на её резкое движение, словно кошка на ускользающую ленточку. Двигаясь вперёд, Утахиме вращала кистями и поводила плечами, разминая суставы. В голове лихорадочно метались мысли, дыхание сбивалось, а ощущение погони не отпускало. Когда толпа немного поредела, Утахиме ускорила шаг. Резкий вдох словно вышиб из неё воздух — Утахиме отшатнулась, налетев на преграду. Сердце рванулось к самому горлу. Одним судорожным движением она отступила; подошвы протестующе скрипнули по мозаичному полу, по жилам разлилось пламя, вызванное испугом. С трудом удержав равновесие, она вскинула глаза и уже приоткрыла рот, чтобы атаковать… Улыбка, солнцезащитные очки и леденец за щекой. — О, гляньте-ка, Иори Утахиме. Воздух, который Утахиме набрала, чтобы пропустить через голосовые связки, вышел из неё удушливым хрипом, ненадолго застряв в горле. Тело затрясло под влиянием напрасно выплеснувшегося в кровь адреналина. — Годжо… — прошипела она, вспыхнув от злости. Он нарочно преградил ей дорогу, возникнув прямо напротив. Всё как обычно — предсказуемый трюк, на который Утахиме почему-то неизменно попадалась. Годжо обожал устраивать шуточные стычки. Но беда в том, что вспышка злости из-за его дурацкой выходки на миг лишила её контроля над потоком эгергии, и проклятие, что гналось за ней, наверняка это почувствовало. — Ты не справилась с тем проклятием? — небрежно поинтересовался он, взлохматив белоснежную шевелюру, из-за чего та приняла совсем растрёпанный вид. Утахиме метнула на него сердитый взгляд. Годжо был таким высоким, что сразу заслонил собой всё окружение, вынуждая сосредоточить внимание только на нём. — У меня выходной, — процедила она. — Так что разбирайся сам. Годжо склонил голову набок, пропустив её слова мимо ушей. Казалось, его заинтересовало что-то другое. — Куда подевался наряд мико? Утахиме сверкнула глазами, прикрыв живот сумками с покупками, как будто пупок, выглядывающий из-под укороченной футболки, был чем-то непристойным. — А ты чего не в форме? — огрызнулась она. Годжо очень медленно улыбнулся и с хрустом раскусил леденец. — У меня выходной. Утахиме только закатила глаза. У Годжо не существовало выходных, он попросту игнорировал расписания и учебные календари. Для него любой день мог считаться выходным. Она уже раскрыла рот, чтобы отпустить едкое замечание, но снова ощутила, как волосы на затылке встают дыбом. Утахиме нехотя обернулась, улавливая движение проклятия в каком-то замкнутом пространстве — наверняка в вентиляционной шахте или воздуховоде — и что-то похожее на глухой скрежет когтей по металлу. Оно её нашло. Как всегда. — Годжо, нам надо… — выдохнула Утахиме, сжав ручки пакетов так сильно, как будто собиралась использовать их в качестве оружия. Но проклятие внезапно замерло, словно натолкнулось на преграду. Утахиме растерянно моргнула и нахмурилась, отметив, что оно начало медленно отступать. Это было осознанное отступление. С таким она ещё не сталкивалась. Утахиме обернулась к Годжо, собираясь вслух отметить эту странность, но осеклась при виде его скучающего выражения. Он лениво подбрасывал в воздух смятую палочку от леденца. — Оно убегает? — прошептала она. — Из-за тебя? — Ну, разумеется, — ухмыльнулся Годжо, и солнцезащитные очки съехали ему на нос. — Так что придётся тебе самой пойти и разобраться с ним, Ута. — Что? Ты не собираешься… — Утахиме раздражённо закатила глаза, оборвав себя на полуслове. — Аргх, ладно. Годжо хмыкнул, когда она сунула ему в руки свои сумки. Утахиме нисколько не смутил тихий смешок, последовавший, когда среди прочих её покупок он заметил фирменный пакет из роскошного бутика нижнего белья. — Не смей в них рыться! — пригрозила она через плечо, решительно уходя прочь. — И в мыслях не было! — неискренне возмутился он ей в ответ. Утахиме стряхнула с плеч напряжение, которое неизменно наваливалось на неё в присутствии Годжо, и свернула в боковой коридор торгового центра, прикидывая, не найдётся ли там выход или служебный проход на улицу. Внутри было людно, и она понимала, что нет другого выбора, кроме как отыскать уединённое место. Переулки были удобны ещё и тем, что в них отлично гуляло эхо. Рывками, почти бегом, Утахиме пробралась к «скелету» торгового центра, скрытому за блеском витрин, зеркалами и огнями вывесок. Она ударила ладонью по кнопке служебного лифта. Заскрежетав, тот лениво пополз вниз, и Утахиме сосредоточилась. Она умела находить проклятия при помощи своего рода эхолокации. Вот только Утахиме отслеживала не звук и даже не обычную сигнатуру проклятой энергии, доступную большинству магов. То самое мерзкое ощущение разверзнувшейся рядом воронки вызывали все проклятия. Большинство людей улавливало его лишь на уровне подсознания, но именно оно и являлось ядром, самой основой, той глиной, из которой они были вылеплены. Их несчастье. И Утахиме умела использовать это, чтобы приманивать проклятия — то, что просачивалось из неё, если она не удерживала силу в себе. То самое, что дрожало в обертонах её голоса и что при желании она могла вывернуть наизнанку, превратив в оружие разрушительной силы. Влетев в тёмный переулок между зданиями — такой узкий и глухой, что солнце сюда почти не заглядывало, а стены даже не потрудились толком оштукатурить, — Утахиме ослабила контроль над своей техникой, используя её как наживку. Вдоль одной стены громоздились мусорные баки, из влажного бетона торчали концы широких труб системы охлаждения. Высоко над головой виднелась лишь тонкая полоска пасмурного неба. Проклятие затаилось в какой-то из этих труб или в другом элементе коммуникаций, что пронизывали весь торговый центр — Утахиме была в этом уверена. Она подняла руку и коснулась одной из труб, пытаясь уловить следы чужого несчастья, потом тихонько запела, чуть расфокусировав взгляд, позволяя ощущениям взять верх над мыслями. Труба загудела в ответ, по металлу прошла волна вибрации, выплеснувшись наружу, и в этом гуле слилось материальное и нематериальное. Утахиме не удержалась от довольной улыбки, почувствовав, что её техника упёрлась в осязаемую преграду. Дальше можно было почти не прилагать усилий. Проклятие само придёт — слишком уж велико его любопытство, особенно сейчас, когда удушающая энергия Годжо осталась позади. Иногда он запирал свою силу в Бесконечности, но это случалось нечасто. Утахиме подозревала, что Годжо просто нравится, когда люди и проклятия его боятся. Она ощутила перемену; дух устремился к ней. Утахиме отступила к концу переулка, и проверила, выдержат ли её вес некоторые из более тонких труб над головой. Потоптавшись на месте, она остро пожалела, что сейчас на ней не привычное многослойное облачение мико, и принялась разминаться: скручивания корпуса, растяжка. У неё не было при себе проклятого оружия, только кулаки и голос, но она знала, что быстра. И хотя этого будто никто не хотел замечать, при должной концентрации Утахиме была способна даже на Чёрную Вспышку. Но нужно было действовать осторожно. Запас проклятой энергии у неё был очень ограничен, и последствия его истощения были весьма неприятны. Такое с ней уже случалось однажды. Она успела выдохнуть и снова сделать глубокий вдох, пока проклятие неслось к ней резкими скачками. Оно было настолько голодным и настойчивым, что, выбираясь из вентиляционной шахты, выломало часть каркаса. Куски штукатурки осыпались ему вслед. Оно рухнуло на землю — безобразное, гротескное создание — и завертело головой, выискивая Утахиме. Его бугристое тело покрывали шипы, в пасти поблёскивали неестественно ровные человеческие зубы, а слишком умные глаза выкатились из орбит, когда оно заметило её и, как все прочие, отреагировало бешеным недоумением. Утахиме нередко задавалась вопросом, что же проклятия надеялись увидеть в конце своего пути? Уж наверняка не миниатюрную тёмноволосую девушку с лентой в волосах. Какое же обещание их манило, если они шли за ней, как акулы на запах крови? Это было лишь одно из проявлений её техники. Та самая крошечная капля крови в океане. Но если Утахиме не зажимала рану, то капля превращалась в поток. Вот только она истекала счастьем. Утахиме выпрямилась, приняла боевую стойку. Потом направила поток — кровь своей проклятой энергии — через лёгкие и голосовые связки. А затем вывернула его, согнув, словно лист металла, так, что он начал сопротивляться и немного вибрировать, отзываясь лёгкой дрожью в голосе. И выпустила из себя. Мелодичный звук, разошедшийся крýгом, словно импульс сонара, рванулся к проклятию. Волны его сразу же ударились о тесные стены переулка и отскочили от них, заметавшись туда-сюда, прямо как звонкие пощёчины. В этом реверсе и заключалась суть её наступательной тактики. Та сладость, та текучая, серебристая радость, которую Утахиме могла сотворить голосом, имела противоположную сторону, и именно она рикошетом полетела в духа. Это было горе, безысходность и отчаяние. Проклятие хрипло взвыло, не способное постичь глубину душевной боли, но чувствующее, как угасает его пыл. Отчаяние, которое Утахиме могла вызвать своим «пением» — если это вообще можно было так назвать, — молотом обрушилось на него. Оно тянуло вниз, как жернов, надетый на шею. Дух сопротивлялся, тряс уродливой башкой, цеплялся за подобие мыслей, но с каждым новым ударом отражающегося от стен переулка звука его плечи опускались всё ниже. Голос Утахиме не убивал сразу, но действовал куда страшнее. Он заставлял переживать полужизнь, тяжелейшую депрессию. Она собрала проклятую энергию в руках, сжала кулак и приготовилась нанести удар. Проклятие застонало, мучительно задёргалось и наконец сообразило, что источником отчаяния была Утахиме. Оно метнулось вперёд почти вслепую, и стон его перешёл в рык. Утахиме напряглась и отвела руку для удара. Кулаки окружили синеватые всполохи энергии. Но проклятие вдруг разорвалось прямо в воздухе, как комок жидкой грязи. Утахиме машинально зажмурилась, когда в неё полетели чёрные капли. Она даже не успела ударить и теперь стояла столбом, открыв рот; в переулке разом наступила тишина, потому что от потрясения у неё оборвался голос. Впрочем, она быстро поняла, в чём дело. Утахиме поморщилась, стирая с лица чёрные ошмётки, и подняла взгляд. На одной из верхних труб невесомо балансировал Годжо с её покупками. Нагло ухмыляясь, он шумно потягивал бабл-ти из большого стаканчика. — Ты слишком долго возилась, так что я пришёл за тобой, — заявил он, прикусив трубочку. — Твоя помощь мне не требовалась, — отозвалась Утахиме ровным тоном, прекрасно понимая, что не стоит давать Годжо повод напомнить ей о её слабости и медлительности. Он был просто невыносим. Утахиме почувствовала, как внутри начинает закипать раздражение, и это было опасно: становилось всё труднее подавлять то самое, что прорывалось из неё наружу. — А ещё мне было любопытно, — пожал плечами Годжо и снова мерзко захлюпал напитком. Утахиме сделала вид, что не услышала этого, сосредоточившись на том, чтобы очистить лицо от брызг. Щёки вдруг обожгло воспоминанием о школьных годах: высокий мальчишка хохочет и толкает локтем темноволосого друга, а потом спрашивает у неё, что она умеет, — и тут же теряет интерес, стоит ей открыть рот. Годжо Сатору, каким Утахиме помнила его в школе, никогда особенно не интересовался техниками, что вмешивались в эмоции. Сёко говорила, что Годжо изменился после всего случившегося. Но Утахиме никогда не стремилась проверить, так ли это. Она тоже решила не проявлять к нему любопытства. Он внезапно материализовался прямо перед ней и задумчиво склонил голову. Утахиме ощутила на себе тяжесть Шести Глаз. Она выпрямилась и спокойно встретила его взгляд — с мужчинами Утахиме всегда принуждала себя держаться именно так, — но внутренне вздрогнула, хотя и постаралась не выдать этого. — Интересно, — обронил он. — На что уставился? — раздражённо буркнула Утахиме. Годжо не ответил. Его взгляд медленно скользил по её лицу, пока он рассеянно покусывал трубочку от бабл-ти. Утахиме моргнула — и тут же мысленно обругала себя за то, что сдалась так быстро. Её смутил блеск маленькой вселенной в глазах Годжо; она сама ощутила отголосок того страха, который, должно быть, испытывали проклятия, сталкивающиеся с этой клубящейся, неистовой силой. — Всё оказалось совсем не так, как я себе представлял, — задумчиво произнёс он, увлечённо созерцая что-то, видимое только ему, и не замечая, что взгляд Утахиме на миг дрогнул. Она поймала себя на том, что тоже вглядывается. Смотреть прямо в глаза Годжо ей всегда казалось чем-то запретным, в некотором роде даже неприличным, словно нельзя было так открыто пялиться на то, что делало его особенным. Неземные, они сверкали неровным многограньем. Утахиме никогда бы не подумала, что Шесть Глаз могут испускать световые спектры, подобно расколотым кристаллам. Несовершенные. Ресницы у Годжо были удивительно длинными и густыми. Занятно: при неизменно острой улыбке и глазах, будто покрытых ледяной коркой, иметь такие трогательно пушистые ресницы, даже на вид мягкие. — На что уставилась? — вдруг усмехнулся Годжо. За внешней хмуростью Утахиме попыталась скрыть вспышку смущения. Но именно из-за него снова дрогнул её контроль. Она стала пробовать призвать обратно то счастье, что вырвалось из неё против воли, но тщетно. И с каждой неудачной попыткой злость на Годжо только усиливалась, и счастье соскальзывало с неё, как тяжёлый снег с ветки дерева. — Почему же ты не дал мне самой его изгнать? — прищурившись, тихо спросила она. — Раз уж тебе так любопытно? Он улыбнулся, швырнув стакан с недопитым бабл-ти в один из открытых мусорных баков. Ей вдруг стало интересно, чувствует ли Годжо источаемое ею счастье или Бесконечность его отсекает? — Привычка, — пожал он плечами. — Но признаюсь, теперь я заинтригован ещё больше. — И чем же? Моей техникой? О, пощади, — фыркнула Утахиме, скрестив руки на груди. Годжо вновь расплылся в улыбке, потешаясь над её раздражительностью, и склонил голову набок. Он будто бы не особенно вникал в её слова. — Ты знаешь, что и сейчас это делаешь? — мягко спросил он, сунув руки в карманы. Утахиме моргнула, удивившись его тону, и попыталась остановить поток, хотя бы частично взять его под контроль. Не хотелось привлечь к себе ещё больше проклятий. Но она никак не могла понять, что значит его улыбка. Неужели он её чувствует? Последняя мысль вызвала у Утахиме лёгкую панику. — О чём ты? — спросила она, постаравшись, чтобы голос звучал ровно. — Важнее другое, — продолжил Годжо, шагнув ближе, и, чтобы не отступить, Утахиме пришлось задрать голову. — Известно ли об этом кому-то ещё? Кроме проклятий. Утахиме заставила себя стоять на месте, хотя внутренне ужаснулась, ощутив, как щёки вновь заливает жар. — Что ты несёшь? Годжо рассмеялся, светло и беззаботно. — Выходит, ты всё-таки знаешь, — заключил он, — что создаёшь счастье. Губы Утахиме дрогнули и приоткрылись. Услышав вслух то, что было её тайной, она испытала настоящее потрясение. Разумеется, Годжо мог заметить это, стоило ему лишь внимательнее приглядеться к ней в очередной момент потери контроля. Его присутствие всегда выбивало Утахиме из равновесия и мешало сосредоточиться на подавлении потока. Он же довольно сиял, улыбаясь во весь рот, но довольство это вселяло невольные опасения. Неужели это она его вызвала? — То есть твой голос не просто вмешивается в эмоции… Ты и вправду генерируешь счастье? — оживлённо продолжал он, разглядывая её, словно диковинный научный экспонат. — Его мало, оно едва уловимо, но всё равно просачивается. А когда ты поёшь, то просто направляешь этот естественный поток, вывернув его наизнанку. Утахиме сглотнула, раздумывая, стоит ли признаваться. Он ведь обязательно станет насмешничать. Она сосредоточилась, пытаясь мысленно нащупать границы счастья, что исходило от неё. Оно чувствовалось, но едва-едва. Она наткнулась на преграду — Бесконечность Годжо. Значит, его улыбка не была её невольным творением. — Вроде того, — выдавила Утахиме. Улыбка Годжо слегка померкла; он уже что-то активно прикидывал в уме. Утахиме же окатила тревожная волна усталости. Похоже, она и так была на пределе — не стоило тратить остатки проклятой энергии. — Почему проклятия так тянутся к тебе? — в его голосе вдруг появились незнакомые оттенки. — Что их цепляет? — Без понятия, — тихо ответила Утахиме, чувствуя себя на редкость беззащитной и остро желая укрыться от пронизывающего взгляда Годжо. — Покажи мне. — Нет, — отрезала Утахиме, упрямо нахмурившись. — Отстань, Годжо. Он надул губы. Утахиме потянулась вырвать свои пакеты из его рук, в смятении и тревоге из-за возможных последствий того, что её тайна кроме родителей и сенсея теперь известна постороннему. Годжо только улыбался, наблюдая за её неуклюжими попытками ухватить сумки, и явно наслаждался её растерянностью. — Ну пожа-а-алуйста, это так интересно, — заныл он, прикусывая губу, и его дурашливость окончательно вывела Утахиме из себя. — Ради всеобщего блага, бла-бла-бла, и ради общества магов, бла-бла-бла… Утахиме всё же удалось выдернуть пакеты из его рук, но при этом она чуть не потеряла равновесие. — У меня выходной, — отчеканила она, смахнув упавшую на глаза чёлку. Годжо не ответил, лишь надвинул очки повыше и улыбнулся чуть шире. Утахиме откинула волосы за плечи, будто схватка за сумки совершенно её не смутила, и развернулась, с лёгким запозданием взяв себя в руки. На краю переулка что-то зашевелилось. Утахиме остановилась как вкопанная, осознав, что позволила своей технике — той самой доброй, светлой силе, что всегда манила проклятых духов, — разливаться вокруг волнами, пока она самозабвенно злилась на Годжо. Она и сама не знала, почему у неё такой взрывной нрав — и почему именно Годжо умел так легко вывести её из себя. Прищурив глаза, Утахиме повернулась к нему. Годжо рассмеялся по-мальчишески и пожал плечами. — У меня тоже выходной, — непринуждённо заявил он. — В этот раз не буду мешать. И там, где ещё мгновение назад тяжело давила проклятая энергия Годжо, стало пусто. Но Утахиме прекрасно знала, что он никуда не ушёл. Просто позволил проклятию осмелеть настолько, чтобы напасть на неё, а сам наверняка устроился где-то над ней, либо наблюдал с крыши в нескольких кварталах отсюда — с нереальной зрительной остротой, что давали Шесть Глаз, расстояние для него не являлось помехой. Утахиме медленно поставила пакеты на землю, отвинчивая крышку с горлышка своей техники — позволяя светлой силе понемногу выплёскиваться наружу. Проклятие на углу переулка возбуждённо задрожало, уловив ударную дозу добра, что Утахиме впрыснула в тяжёлый и затхлый городской воздух. Она расправила плечи, сквозь зубы обругала Годжо и приняла боевую стойку.

***

— Покажи ещё раз, — настаивал Годжо, пока Утахиме пыталась оторваться от него на людных улицах Токио. На переходе она поспешно юркнула в толпу, едва загорелся зелёный, но Годжо без труда держался рядом, а массы прохожих сами расступались перед ним, словно безмятежное море. — Из-за тебя я опоздаю на поезд, — проворчала Утахиме. — Ты видел это уже дважды. — Из-за меня? — притворно ужаснулся Годжо. — По-моему, тебя задержала твоя же работа. — Ты мог бы изгнать их всех за долю секунды, — буркнула Утахиме, прижимая пакеты к груди — бумажные ручки как-то сумели выскочить из петель. — Смотри-ка, уже по другому запела, Утахиме, — поддел Годжо, толкнув её локтем. — Сама ведь заявила, что справишься. Утахиме лишь закатила глаза, мечтая, чтобы он потерялся в толпе. В школьные годы она терпеть не могла оказываться в фокусе внимания Годжо. Его издёвки заставляли её испытывать эмоции, что мешало держать технику под контролем. — Ты не оставил мне выбора. К настоящему моменту она уже обрела привычное спокойствие. Всё снова было под контролем, а техника аккуратно запечатана. Никто, оказавшись рядом, не заметил бы ничего странного в девушке с распущенными волосами в простой одежде и слегка запачканных кедах. Первое, чему Утахиме научилась задолго до того как овладела обратной стороной своей техники и превратила её в оружие — это «запираться». Сначала она училась укрощать радость, а потом создавать печаль. — Давай найдём ещё одно проклятие, Ута! — голос Годжо звенел энтузиазмом, но его глаз она больше не видела: он снова спрятал их за стёклами очков. — Хочу увидеть это снова. — Я опоздаю на поезд, — терпеливо повторила Утахиме, ускоряя шаг и отбрасывая с лица пряди, подхваченные внезапно налетевшим ветром. Годжо нетерпеливо отмахнулся, будто подчеркивал этим, насколько пустяковым считает её возражение. — Да нам даже и искать проклятия не надо, если ты не концентрируешься, — невозмутимо продолжил он. — Они сами тебя находят. Почему так? И почему мы до сих пор не использовали это тактически? Мы? — Потому что это опасно, Годжо! Особенно если у меня под рукой нет проклятого оружия. Вот как сейчас. Годжо расхохотался, словно в сказанном для него крылось что-то особенно забавное. — Я буду оружием, — радостно заявил он. — Как обычно. Утахиме раздражённо фыркнула, чувствуя, как её всё больше охватывает паника от того, что двигаться быстрее не получается, да и сама спешка потеряла смысл. На поезд она всё равно уже опоздала. Придётся написать родителям и сообщить, что, похоже, приехать не получится. Не хорошо было испытывать по этому поводу облегчение. На перекрёстке она притормозила, лихорадочно прикидывая варианты и силясь отодвинуть Годжо на край восприятия. Сейчас не было возможности уехать скоростным поездом в Киото, как бы ни хотелось снова оказаться в своей постели в маленькой солнечной квартирке. Можно было, конечно, позвонить Сёко и напроситься к ней на ночь, но тогда Годжо уже точно от неё не отвяжется. — Я могу доставить тебя в Киото, — с усмешкой предложил он, отследив цепочку её нехитрых умозаключений по выражению лица. Утахиме помрачнела. Его предложение задело что-то в памяти, вызвав забытый образ Годжо, только осваивающего эту технику в пределах школьного додзё, и Сугуру, смеющегося над его неудачными попытками. Теперь же, как было известно всем, он делал это играючи и на куда бóльшем расстоянии. — Нет, спасибо, — сухо отозвалась она и зашагала вперёд, как только загорелся зелёный. — Да ладно тебе, Ута! Не будь занудой. Мне правда интересно. Всего одно крошечное проклятие, — уговаривал Годжо. — Потом даже пива тебе куплю. Утахиме скривилась, поймав себя на том, что непроизвольно сбавила шаг после этого предложения. Пива ей как раз и хотелось, а не очередной схватки с проклятием, поездки в медлительной пригородной электричке до родительского дома или ночёвки на неудобном диване у Сёко. Ей хотелось пива, а после — оказаться в собственной постели. Потому что всё это и правда выматывало её — чувствовать столько и заставлять чувствовать других. Она и так уже потратила почти все силы, сразившись с двумя проклятиями. От Годжо, конечно, не укрылись её колебания, и он мягко подтолкнул, сменив тон на вкрадчивый: — Всего одно мелкое проклятие. Я куплю тебе пива, а потом доставлю в Киото. Утахиме в сомнениях закусила губу. Мысль о том, что завтра она проснётся в своей кровати, под полосами весеннего солнца на одеяле, не потратив кучу времени на изнурительную дорогу, была слишком соблазнительной. Целый день короткого отпуска, выделенный на дорогу, останется при ней, а родители не станут ни о чём спрашивать. И не придётся терпеть напряжённый ужин, где слово «перспективы» непременно прозвучало бы не раз и не два. Годжо сиял вовсю, чем только сильнее выводил её из себя. — Зачем тебе вообще знать, как это работает? Ты же и так всё понял. — Не бери в голову, — отмахнулся Годжо, стараясь придать лицу серьёзное выражение. Но улыбка всё равно предательски растягивала ему губы — он явно уже праздновал воображаемую победу. Утахиме подозрительно сощурилась. В беспечности Годжо чувствовалась фальшь. Конечно, с тех пор, как она стала преподавателем в Киото, они пересекались нечасто, но впервые ей показалось, что его привычная легкомысленность — лишь маска. — Какая ты непонятливая. Мужчинам такие не нравятся, Утахиме, — назидательно продолжил он. Не сдержавшись, Утахиме ткнула его в бок, но рука ожидаемо провалилась в Бесконечность. Годжо расхохотался, довольный тем, что в очередной раз вывел её из себя, и, схватив за плечи, отодвинул, словно надоедливую тявкающую чихуахуа. Утахиме поражённо распахнула глаза, когда его руки резко и уверенно легли ей на плечи. Она уставилась на длинные пальцы, не в силах поверить, что он так просто сделал это. Ведь все знали: Годжо Сатору неприкосновенен. Как же он сам так легко прикоснулся к ней? Разве Бесконечность не должна была отталкивать всё живое? Сквозь тонкую ткань рубашки явственно чувствовалось тепло его ладоней. — Ты же и так знаешь, что сделаешь это, — буднично заявил он. — Так зачем тратить время? Утахиме открыла рот, но вдох застрял в горле — окружающее пространство вдруг словно схлопнулось. Она судорожно хватанула воздух там, где его уже не было, и в тот же миг они с Годжо бесшумно исчезли из потока токийских пешеходов. Когда ноги вновь коснулись твёрдой поверхности, Утахиме дважды панически вздохнула: первый вдох ещё состоял из частиц другого пространства, второй же оказался сродни щедрому глотку пустоты. Она цеплялась взглядом за Годжо, пока желудок приходил в норму вместе с кровотоком, на миг пошедшем вспять, а сознание тщетно пыталось примириться с тем фактом, что они только что разорвали ткань пространства и времени. Годжо расхохотался над выражением её лица, смахнул с её плеч воображаемую пыль и выпрямился. Утахиме прочистила горло, нахмурилась в ответ на его смех, и только теперь сообразила, что он схватил её только затем, чтобы телепортировать. Пакеты она так и продолжала крепко прижимать к груди, заслоняясь ими, будто щитом. — Годжо, мог бы хотя бы предупредить… — сердито начала она. Он закатил глаза и пренебрежительно махнул рукой. — Да-да. А теперь сделай это. Утахиме осмотрелась, удивившись, как легко Годжо отыскал место, насквозь отравленное проклятиями. Было похоже, что они оказались в заброшенной общественной бане. Издалека доносился зловещий плеск капель, эхо которого металось по затхлому, пустому помещению. Утахиме передёрнуло. Здесь не чувствовалось ничего светлого. — Годжо… — неуверенно начала она, не решаясь признаться, что её проклятая энергия не бесконечна. — Не бойся. Всё, что вылезет, я прикончу. — Годжо демонстративно зевнул, сунув руки в карманы. — Я не боюсь, — раздельно выговорила Утахиме. Может, это было безрассудно, но признаваться Годжо, что её силы имеют предел, совсем не хотелось. А между тем восстановление после полного истощения было крайне тяжёлым, и практически ничто не могло его ускорить. Но всё упиралось в его тон. Он пробудил в Утахиме ту самую древнюю подозрительность, свойственную каждой застенчивой девочке по отношению к самоуверенным мальчишкам. Из глубин полузабытого школьного прошлого всплыло давнее воспоминание. Она как наяву увидела взъерошенную макушку в конце длинного коридора, и в тот же миг по ушам ударил издевательский смех и окрик: «Эй, Утахиме!». Что же двигало его любопытством? Утахиме, уже не та робкая школьница, спокойно встретила его взгляд, вернее, крошечный осколок его взгляда, видимый над краем чуть съехавших тёмных очков. В нём отражался льющийся сквозь разбитые окна рассеянный свет. Годжо больше не улыбался и не пытался ни задеть её, ни пойти на попятный. — Тогда не сдерживайся, — тихо сказал он. Утахиме сглотнула, чувствуя, как щёки заливает лёгкий румянец — радостный и тёплый — и дала волю светлой силе. Из неё хлынул бурлящий, клокочущий поток счастья, и осколки разбитых стёкол, которые ещё держались в осыпающейся замазке, дрогнули. Поток окатил Годжо и его Бесконечность, ударился о стены, сорвался вниз по лестничному пролёту и стремительно разлился по пустым залам, треснувшим и иссохшим чашам общественных купален. Издалека донёсся протяжный стон, отразившийся от кафельной плитки. — Они идут, — тихо предупредила Утахиме.

***

Утахиме была слишком вымотана, чтобы по-настоящему насладиться вкусом пива, стоящего перед ней в высоком стакане. Она глубоко вдохнула и машинально помассировала затылок. — Значит, они чувствуют тебя, — не унимался Годжо, поигрывая бумажным зонтиком из фруктового коктейля и не сводя с неё пристального взгляда. — Наверное. Они улавливают концентрированное счастье, и это их привлекает. Но меня саму они вряд ли чувствуют. — Утахиме кашлянула, поняв вдруг, что сболтнула лишнего. — Потому что всегда удивляются и психуют, когда в конце этой тропинки из крошек натыкаются на меня. — Так ты можешь это контролировать? Включать, выключать? — Я бы сказала, регулировать — прибавлять или убавлять, — поправила она. Годжо кивнул, впитав каждое её слово. Со стороны они, должно быть, представляли собой странную пару. Высокий, красивый и броский Годжо в тёмных очках среди ночи да ещё и в помещении, и она — уставшая, взъерошенная, в окружении безнадёжно измятых пакетов. — То, что я видел, — это был максимум твоей силы? Утахиме медленно покачала головой. Будь её резерв полон, поток вышел бы куда мощней. Почему она вообще откровенничает с ним? Все знали, что её голос причиняет проклятиям страдания. Но почти никто не догадывался, что это были именно эмоциональные страдания, глубокая печаль. И лишь единицам был известен механизм — Утахиме обращала в противоположность то, что обычно излучала сама. Счастье. Годжо всмотрелся в неё особенно внимательно. Утахиме мельком задумалась, видит ли он, насколько низок запас её проклятой энергии. — А на людей это действует? — осторожно спросил он. — Если ты не подавляешь силу, люди тоже попадают под влияние? Утахиме криво улыбнулась. — Хочешь узнать, делаю ли я людей счастливыми? — Да, — спокойно подтвердил Годжо. Утахиме не забыла многочисленные улыбки. С самого детства она умела дарить людям радость. Она помнила то головокружительное чувство, что вызывали в ней смех и восхищённые возгласы. Её любили без оглядки, просто за то, что рядом с ней было хорошо. Но то же самое привлекало и чудовищ. Монах из храма объяснил её родителям, что Утахиме нужно учиться обуздывать то, чего сами они не видят. Лишь тогда существа перестанут её преследовать, когда она научится держать под контролем то, что так щедро исходило от неё и невольно вызывало любовь окружающих. Она и правда научилась — и в куда более юном возрасте, чем большинство магов, — а главное, научилась превращать это в оружие. И, как следствие, улыбок вокруг стало заметно меньше. Вот тогда Утахиме поняла, что без своей техники она уже не любимица и не предмет всеобщего обожания. — Да, это действует и на людей. — Хм, — только и произнёс Годжо. Утахиме потёрла глаза — усталость давила всё нестерпимее. Это было плохо. Обычно она не позволяла себе настолько исчерпывать запас. Лишь однажды Утахиме довела себя до полного истощения, и снова испытывать те «незабываемые» ощущения у неё не было ни малейшего желания. Восстановиться в таком случае помогал разве что сон и длительное бездействие. — Они приходили к тебе ещё в детстве, да? — Кто? — Проклятия. Утахиме замялась: ей было непривычно воспринимать Годжо как человека, которому можно излить душу. Сейчас совсем не хотелось выслушивать очередные насмешки, из-за которых она могла ненароком выплеснуть остатки техники, что ещё теплились в ней. — Да, — всё же призналась она после паузы. — В основном слабые и издалека. Я, сама того не понимая, своей техникой мешала появляться новым проклятиям в деревне. Так что они приходили нечасто… но и этого хватало, чтобы я до смерти пугалась. — Они всегда были враждебны? — Всегда. Годжо криво усмехнулся. — Мне это знакомо, — задумчиво обронил он. — С детства быть мишенью. Утахиме опрокинула в себя остатки пива и в который раз поразилась всей странности происходящего. Доверительный тон Годжо тревожил и заставлял сердце биться чаще. Ей не понравился этот лёгкий излом в линии его рта, и на волне легчайшего опьянения она чуть было не поддалась порыву приоткрыть крышку своей техники и выпустить наружу немного добра. Потому что знала, что может развеять эту тень, упавшую на его лицо. Но в последнюю секунду Утахиме вспомнила, кто перед ней. В заброшенной бане поток её техники просто обошёл Годжо Сатору, словно тот был маяком посреди бушующего шторма. Самой себе же она вдруг показалась хрупким листом бумаги. — Мне пора домой, — вздохнула она, окончательно поддавшись отупляющей усталости. Слишком много Утахиме отдала за этот день, и теперь внутри не осталось даже места для любопытства. Алкоголь смешался с этим изнеможением и только добил её. Для одного стакана пива голова кружилась сильнее обычного. Годжо кивнул, на удивление ничего не сказав, и, пока он расплачивался, Утахиме кое-как добрела до выхода. На улице она жадно глотнула густого воздуха, но внутренней пустоты он не заполнил. — …Киото… — пробормотала она, неуверенно шагнув вперёд. — Эй, потише, Ута, — тихо отозвался Годжо и двинулся к ней, чтобы подхватить, хотя Утахиме не падала. Она вся напряглась, когда его руки легли ей на талию. Тёплые ладони прижались к полосе обнажённой кожи между футболкой и поясом джинс. А в следующий момент тело само по себе расслабилось, будто под влиянием какого-то странного, чужеродного импульса. Утахиме сонно охнула и подалась навстречу, жадно впитывая это ощущение. Прильнув щекой к мягкой хлопковой футболке Годжо, она ощутила волну тепла вперемешку с цитрусовой пряностью дорогого одеколона. Как растёкшееся по хлебу масло, Утахиме уткнулась лицом ему в грудь, недоумевая от собственной реакции. Блаженство. Ей почему-то всегда казалось, что раз глаза и улыбки у Годжо ледяные, то и руки должны быть холодными. — Где ты живёшь? — спросил он, и его голос отозвался у неё под щекой лёгкой вибрацией. В попытке удержать это умиротворяющее ощущение, она обняла Годжо, просунув руки под небрежно расстёгнутую кожаную куртку, и невнятно пробормотала ему в грудь свой адрес. На этот раз перестройка атомов по прихоти Годжо не ударила по ней так сильно, и спустя миг под ногами уже мягко пружинил ворс ковра родной спальни. — Утахиме, тебя вынесло с одного пива? — Удивлённый смешок Годжо сейчас почему-то не вызвал раздражения. Но признаться, что она полностью выжала из себя всю проклятую энергию, Утахиме всё равно не могла. — Я не пьяная, просто… устала. И всё же её охватило странное ощущение, будто силы возвращались. Она скользнула ладонями ему под футболку, очертив пальцами линию позвоночника. Тепло. Такое живое. Утахиме едва не прикусила ткань футболки, в которую вжималась лицом, потому что вдруг ощутила, что внутри собралась крохотная лужица проклятой энергии. Она осторожно отстранилась, пытаясь понять, как такое вообще возможно. Может, она и правда пьяна. Бросив вопросительный взгляд на Годжо, Утахиме прищурилась, наткнувшись на растерянно-ироничную улыбку. В комнате царил полумрак, но занавески были открыты, и огни Киото ложились на пол квадратами. И всё же каждая частица света находила отражение в глазах Годжо. Он смотрел сверху вниз, как она разорвала это странное объятие. — Что это сейчас было? Обычно ей требовался долгий сон и долгая передышка, чтобы внутренний сосуд с проклятой энергией начал мало-помалу наполняться. — Не знаю. Но того, что она сейчас получила, всё равно было ничтожно мало. Растерянная, Утахиме тяжело села на край кровати и безуспешно попыталась стянуть кеды, уперевшись в пятку носком другой ноги. Годжо наклонился и развязал шнурки, тихо посмеиваясь над её неуклюжестью. Пока он помогал ей избавиться от обуви, она разглядывала его вихрастую макушку. Вид встопорщенных белых прядей напомнил ей о ресницах Годжо — они тоже казались мягкими. Рука сама собой потянулась к ним. Утахиме провела пальцами по его волосам, убрав их со лба. Мягкие. Тёплые. Поразительно приятные на ощупь. Годжо вскинул на неё удивлённый взгляд, и Утахиме поспешно отдёрнула руку, потрясённая и своим поступком, и тем, что к ней вернулась ещё капля силы, когда его мягкие волосы коснулись чувствительной кожи между пальцами. — Прости, — прошептала она. — Всё нормально, — рассеянно улыбнулся Годжо. — Просто… я не привык. Ей внезапно пришла в голову безумная мысль: а что, если силы можно восполнить, просто касаясь его? Дикость этого предположения была настолько велика, что Утахиме на секунду забыла, кто перед ней. Годжо выпрямился и посмотрел на неё сверху вниз, и она, смертельно уставшая и едва удерживающая себя в сидячем положении, подняла на него глаза, пытаясь разобраться в своих чувствах. — Утахиме. Зрение слегка поплыло, и она часто заморгала, чтобы вернуть Годжо в фокус. Выражение нависающего над ней лица было невозможно прочесть. — Ты можешь сделать человека счастливым? Утахиме сдержала желание снова дотронуться до него, внезапно почувствовав себя болезненно-уязвимой в отсутствие хоть какого-то оружия. Что это было за ощущение близости, что за тепло исходило от него? — Кого? — Меня. Утахиме упала на кровать — сил сидеть прямо больше не было. Усталость лишила её привычных способов защиты. — Сейчас не могу. Я выжата. — Понятно. — Но что-то происходит… — нахмурилась она, не открывая глаз, — когда я касаюсь тебя. Силы по чуть-чуть возвращаются. — Что? Утахиме вяло протянула руку. — Иди сюда. Обними меня, чтобы немного моей проклятой энергии вернулось, — в полусне велела она. — Тогда я смогу. Переутомление всё же взяло верх, и Утахиме больше не удалось открыть глаза. Годжо молчал так долго, что она уже решила — ушёл. И едва не разрыдалась от облегчения, когда он медленно опустился рядом и придвинулся вплотную. Их тела совпали просто идеально, точно были созданы всегда лежать вот так, слившись воедино. Она уткнулась лицом ему в изгиб шеи, а его рука легла ей на талию, словно магнитная деталь, вставшая в предназначенный для неё паз. В ту же секунду в Утахиме устремился поток чистой энергии, и она сонно улыбнулась, щекой чувствуя его пульс. — Дай мне ещё немножко так полежать, — пробормотала она, скользнув рукой под его футболку, вдоль живота, коснувшись мягкого пушка над пупком. — Странно, но это почему-то помогает. Годжо молчал, позволяя ей эту вольность. Его ладонь вдруг тоже проникла Утахиме под одежду и неуверенно устроилась на изгибе поясницы, в точности скопировав её жест. Он пах дорого, рассеянно отметила она, чем-то тёплым и сладким. Утахиме вдохнула этот аромат, и проклятой энергии снова прибавилось. — Ещё немного, — выдохнула она, уже засыпая. — А потом я сделаю тебя счастливее. — Обещаешь? — мягко усмехнулся Годжо. — Обещаю, — шепнула Утахиме и провалилась в темноту.