счастливы

      Утахиме поняла, что заливающий комнату рассеянный свет — всего лишь предрассветная синь. На стене проступал едва различимый силуэт, очертаниями напоминающий далёкую линию гор. Во сне они с Годжо поменялись местами, и теперь он обнимал её со спины. Они слишком тесно прижимались друг к другу. Утахиме застыла в лёгкой панике, боясь нечаянно пошевелиться. Смутно вспомнилось ощущение, как, промокнув до нитки под ледяным дождём, погружаешься в тёплую ванну, но воспоминание оказалось совершенно бессвязным и неуловимым. Зато она отчётливо чувствовала каждый палец, сжимающий её плечо. Чужое дыхание, касающееся макушки. И уверенно вклинившееся между ног колено. Другой ладонью, лежащей на её рёбрах, Годжо прижимал Утахиме к себе, будто пытаясь подстроить под изгибы собственного тела. И сам он чуть сжался во сне, чтобы не оставить между ними ни одного лишнего миллиметра. Она крепко зажмурилась от ощущения полного совпадения их плоскостей. Вся её проклятая энергия восполнилась. Она возбуждённо плескалась внутри, подстёгиваемая участившимся сердцебиением, будто в спокойную гладь реки кто-то швырнул камешек. События прошлой ночи казались теперь расплывчатыми, оторванными от контекста, как фрагменты сна. Утахиме не помнила, что именно говорила, но отчётливо помнила одно — Годжо молчал. И это почему-то казалось важным. Годжо никогда не молчал. Даже в юности его голос всегда опережал появление. Она прикусила губу, почувствовав, как он шевельнулся. Чёрт. Сейчас у неё точно не хватит самообладания, чтобы вынести его болтовню. Хотя, может, он не станет издеваться. Может, наоборот, ужаснётся. Утахиме поморщилась, вспомнив, как он молчал, пока она в полусне тянулась к нему, мямлила что-то бессвязное в шею и, обвивая его руками, жадно ловила то ласковое тепло, то странное умиротворение, что теперь казалось таким размытым. Может, Годжо и сейчас промолчит, ведь то, что она сделала, слишком даже по его меркам. В конце концов, их едва ли можно было назвать коллегами, не то что друзьями. Так что это, пожалуй, уже переходило черту. Утахиме и сама не знала, что хуже — его трёп или молчание. Сердце сбилось с ритма: пальцы Годжо на чувствительной коже живота чуть шевельнулись. Ей показалось, что он невольно вывел подушечками восьмёрку, и мышцы в том месте отозвались лёгкой дрожью. Утахиме вспыхнула; она вдруг остро ощутила твёрдость его тела и плотное кольцо объятий, в которое оказалась заключена. Пульс ускорился от поразительного контраста между лёгким, почти невесомым прикосновением и ощутимой силой, скрытой в этих руках. Теперь Утахиме задумалась о третьем варианте развития событий. Она изо всех сил старалась не шевелиться. Подушка, которую они делили, ещё хранила слабый след его парфюма, а воздух вокруг был пропитан теплом и сонной близостью их тел. Дыхание Годжо шевелило ей волосы, и Утахиме с внутренней дрожью осознала, что его губы почти касаются её уха. На короткий миг — под накатившей волной стыда — ей представилось, как его пальцы опускаются чуть ниже, расстёгивают пуговицу джинсов, осторожно проникают под резинку её… В ней что-то перевернулось. Всё было до смешного неправдоподобно, но Утахиме отчаянно пыталась бороться с чувством, что её это заводит. Годжо Сатору лежал в её постели, во сне крепко прижимал к себе и при этом так осторожно касался. Это её возбудило. По крайней мере (Утахиме надеялась) он спал. Определить это было невозможно — кровь так громко стучала у неё в ушах, что заглушала даже его дыхание. Утахиме до краёв переполнял стыд. Годжо снова лениво провёл кончиками тёплых пальцев по её обнажённому животу, и она до боли прикусила губу, наказывая себя за то, что позволила этой невозможности просуществовать на секунду дольше. Утахиме вспомнила, как однажды, в школьные годы, проходя по коридору общежития, случайно заглянула в одну из приоткрытых комнат. Там, прямо на проводах от приставки, среди рассыпанного попкорна вповалку спали первогодки. Из-под чьей-то руки торчали белые вихры, и она поспешно отвела взгляд, осознав, что стала невольным свидетелем чего-то очень личного. Увидела то, что ей видеть не следовало. Теперь Утахиме сама оказалась втянутой в эту странную ночную близость. Хуже того, постыдно отзывалась на нежные, почти призывные касания и властное объятие. Она пыталась не думать об этом, но против воли в ней зарождалось опасное, нежелательное чувство. На мгновение, в каком-то безумном ослепляющем порыве, Утахиме спросила себя, что будет, если она всё-таки пошевелится — конечно, при условии, что Годжо не спит и делает всё намеренно. Сердце в который раз дрогнуло, потому что она чувствовала. Чувствовала, как в ягодицу вжимается твёрдая линия его эрекции. Она зажмурилась ещё крепче, теряясь в догадках: его реакция не более чем телесный рефлекс или же предназначена ей? Осознавал ли Годжо в полудрёме, кого именно обнимает? Утахиме вспомнила его ночное молчание и решила, что не вынесет, если он вдруг скажет, что она всё не так поняла. Наверное, это просто безумие внезапной близости заставило её думать о нём в таком ключе, решила она. Давно уже никто не обнимал её вот так. Давно никто не оставался до утра. Утахиме вдруг задумалась, что происходит с её техникой, когда она спит. Давно, ещё в храме, наставник говорил, что если достаточно долго держать силу под контролем, со временем это станет привычкой — рефлексом, не требующим осознанного усилия. Где-то в глубине сознания всегда будет запущен механизм, удерживающий энергию, чтобы она не истощала себя во сне, — объяснял старый монах. Но Утахиме удивляла эта нынешняя мягкость Годжо, его тихие довольные выдохи ей в волосы. В ней вдруг что-то болезненно заныло — если она чувствует его, если ощущает тепло кожи, значит, он убрал Бесконечность. Она сосредоточилась, запечатывая все мельчайшие трещины, через которые могло просочиться создаваемое ею счастье, и, закрыв глаза, стала ждать, что будет дальше. Сначала ничего не происходило, и в этом затянувшемся вязком мгновении Утахиме с растерянностью подумала, а не было ли то нежное прикосновение в интимном месте всё-таки намеренным. Но потом, когда свет из незанавешенного окна смелее расползся по полу, Годжо зашевелился. Он чуть расслабил пальцы, потом снова напрягся. Не понимая толком, что чувствует, Утахиме приказала телу расслабиться. Годжо осторожно расцепил объятия и отстранился, оставив после себя тёплую пустоту, отпечаток их близости. Она не открыла глаз, услышав, как матрас сзади чуть прогнулся, непривычно скрипнув под его весом. Послышался тихий шорох — Годжо натягивал обувь, ведь ночью перенёс их прямо в комнату, а не к порогу. А потом Утахиме уловила легчайшее движение атомов, и Годжо Сатору без единого слова исчез из её спальни, растворившись в эфире, из которого явился.

***

Странно, но в конце концов её заставило сдаться вовсе не чувство вины. Просто стало невыносимо от навалившихся мыслей и отсутствия хоть какого-то дела. После ухода Годжо Утахиме вскочила с кровати и наконец-то приняла душ, на который не хватило сил накануне, в процессе то и дело сжимая кулак и ударяя им себя по лбу в тщетных попытках выбить из головы неловкие воспоминания и сопровождающие их бредовые фантазии. Было ещё слишком рано, и она попыталась заняться работой: составляла план уроков, сортировала уже проверенные задания, пока не поняла, что это совершенно бессмысленно. Годжо, нарушив законы физики, подарил ей лишний выходной; следовало бы съездить к родителям. Только оказавшись сидящей на коленях в тесной гостиной родительского дома, с чашкой чая в руках и слушая деревенские сплетни, Утахиме по-настоящему пожалела о своём решении. Вся эта сцена была шаблонна настолько, что сводило скулы. — Утахиме, ты ведь не молодеешь. Отец высказывался чаще, зато недовольство матери чувствовалось куда острее. Утахиме неловко пошевелилась, стараясь не выдать своего раздражения. — Я заклинательница. У меня нет времени. Её родители лишь смутно, в каком-то ограниченном, суеверном представлении, понимали, насколько важна и опасна её работа. Им она казалась чем-то сродни религиозному призванию. В конце концов, они не могли видеть то, что пугало Утахиме в детстве, хотя из фольклора знали, что это потустороннее явление, «нечистое». Монах, обучавший Утахиме, так же в духовных терминах рассказал им о том, кем является их дочь, и родители приняли это объяснение. Сегодня на ней не было одеяния мико, и мать сочла это тревожным знаком. — В твоём возрасте не пристало быть одной, — заученно продолжила она за отцом. — Ты ведь красивая, Утахиме. Протянув руку, она провела влажным пальцем по шраму на лице дочери, будто могла стереть его одним движением. Будто он не стоил внимания. — Сейчас я сосредоточена на работе. Пытаюсь получить повышение, — тихо ответила Утахиме, осторожно отводя материнскую руку от лица. — Я уже почти у цели. — Тебе мало мужчин в Киото? — вдруг спросил отец, и мать поморщилась. Утахиме вспыхнула. На самом деле, мужчин в её жизни было немало. Она позволяла им покупать ей выпивку, целовать, медленно стаскивать с неё одежду. Позволяла исследовать себя. Иногда — когда кто-то ей действительно нравился — она позволяла им почувствовать отголосок своей техники в момент кульминации. Но также она позволяла этим мужчинам, которые, одеваясь, мямлили поспешные и лживые обещания позвонить, исчезать из её жизни ещё до рассвета. Отцу, разумеется, не стоило об этом знать. Им совсем не обязательно было знать, что этим утром в её постели был мужчина. Это кольнуло иглой. Утахиме мысленно потёрла место укола, будто могла перебить остаточное ощущение, но напрасно: одного лишь воспоминания о Годжо хватило, чтобы в ней что-то дрогнуло, и капля техники вырвалась наружу. Её родители всё равно не имели ни малейшего понятия, кто такой Годжо Сатору. Они жили в разных мирах. — Нам бы это принесло счастье, — наконец сказала мать. Они не понимали, что быть магом — всё равно что быть мёртвым. Предназначение Утахиме не имело ничего общего с нормальной жизнью, а то, чего родители от неё требовали, было невозможно в принципе. — Вы были бы счастливы, если бы я вышла замуж? — уточнила она, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально, хотя в интонации всё же прорезалось лёгкое недоумение. Когда-то родители были счастливы. Пока Утахиме не уехала. Потом всё изменилось. После этого она с сомнением стала относиться к институту брака. Видимо, её тон оказался недостаточно нейтральным. Отец с силой ударил ладонью по столу, так что чайный сервиз жалобно звякнул. — Ты будто нарочно не хочешь нас понять, Утахиме. Утахиме моргнула, успев заметить огорчение в глазах матери до того, как та отвернулась. Сама же она ощутила не вину, а нечто тяжёлое, давящее и неотступное. Что-то другое, чему Утахиме так и не смогла дать имени за все годы с тех пор, как узнала, кто она есть. Для тесного помещения хватило бы самой малости. Так хотелось выпустить капельку того, что жило в ней: пусть бы разлилось по воздуху, как запах роз, оставленных на солнце. Мамино лицо разгладится, и, быть может, проходя с подносом мимо отца, она положит руку ему на плечо. Бремя спадёт с неё, подхваченное тёплым потоком техники Утахиме. Можно выплеснуть из себя чуть больше — как в попытке утешиться наливают щедрый бокал чего-то вкусного, — с надеждой, что это чувство задержится в доме после её ухода. Отец, возможно, улыбнётся, прищурившись, а потом махнёт рукой. Может, даже ненадолго предастся ностальгии, потому что счастье, которое испытает, будет сродни тому, что он чувствовал много лет назад, глядя, как жена вплетает ленту в волосы их дочери под её негромкое пение. Утахиме помнила это время — до того, как явились первые проклятия; ей было, наверное, три. И тогда мама, может, тоже улыбнётся и закроет тему, решив, что им хорошо и втроём. Утахиме могла бы сделать их счастливыми и не знающими тревог. Но она прекрасно понимала, что стоит ей уйти, и всё это мимолётное счастье потускнеет, как старый лак, и осыплется. Родители поймут, что она сделала это, чтобы избежать утомительного разговора, и следующая встреча выйдет ещё тяжелее. Она задумалась, осознают ли они вообще, чего ей стоит отказываться от использования собственной техники. Осчастливливать близких легко и почти не требует усилий, гораздо сложнее сопротивляться этому желанию. Утахиме устало поднялась, поцеловала мать в щёку и осторожно убрала с её лица непослушную прядь. На душе стало чуть легче. — Мне пора возвращаться, — тихо сказала она, стараясь, чтобы голос звучал непринуждённо, и положила руку отцу на плечо — мать давно уже перестала так делать. Утахиме очень хотелось, чтобы при мысли о ней родители не тревожились. Прикосновение к отцу принесло ей утешение, и она понадеялась, что он ощутил хоть малую толику того же. — Не волнуйся, папа. Я с кем-нибудь познакомлюсь, вот увидишь, — с наигранной беззаботностью солгала она. — Постараюсь. Сам знаешь, какие эти городские мужчины. Отец лишь закатил глаза, раскусив её нехитрую манипуляцию, но возражать не стал, видя мягкую улыбку дочери. — Когда тебя ждать, Утахиме? — спросила мать тем же ровным, нарочито непринуждённым тоном. — Скоро. Если не пошлют на какую-нибудь тяжёлую миссию, — ответила она, чуть крепче сжав отцовское плечо. — Приведи хоть кого-нибудь познакомиться с нами, — вставил он сухо. — Хоть раз, Утахиме. Если уж собираешься «стараться», так докажи. Утахиме подавила раздражение и улыбнулась — отработанной, сдержанной улыбкой, которую обычно приберегала для старейшин и директора Гакуганджи. — Хорошо, — солгала она сквозь зубы. — Я сделаю всё, что в моих силах. Утахиме даже не думала выполнять обещание. Это было попросту невозможно и, если честно, совершенно несущественно. Некоторые удовольствия в её жизни были изначально недостижимы, так что не стоило тратить силы на погоню за ними. Проще было убедить родителей в том, что у неё несчастная любовь, чем выдумывать сказку о том, будто она с кем-то счастлива. С этим можно было повременить. В поезде по пути домой Утахиме поймала себя на мысли, что, пожалуй, вечером стоит выпить — хоть немного, пусть даже завтра на работу. Визиты в родную деревню почему-то всегда вгоняли её в бóльшую тоску, чем тихие выходные в Киото. Когда сельский пейзаж за окном сменился городской окраиной, Утахиме представила, как сидит в баре и флиртует с незнакомцем на другом конце стойки, как позволяет ему положить руку ей на бедро, как позже он улыбается и лапает её в такси. Может, она ощутит вкус алкоголя на его языке, пока он будет трахать её на кухне, а после просто ляжет спать, даже не подумав узнать его номер телефона или аккаунты в соцсетях. Утахиме попыталась вообразить, как этот же человек сидит напротив её родителей и ведёт светскую беседу за чаем, и всё это после близости, которая была пустой, поспешной и не приносящей удовлетворения. Нет, просто невозможно было совместить одно с другим. Она скользнула взглядом по непроницаемым лицам попутчиков. Кто-то из них, возможно, грустил, покидая семьи после выходных, а кто-то, как и она, наоборот радовался возможности сбежать. Ради них Утахиме высвободила крошечную искру счастья, надеясь, что стремительный поезд унесёт её до того, как она привлечёт какое-нибудь проклятие. Старый монах, её наставник, объяснял, что всё дело в нарушенном равновесии. Проклятия представляли собой воплощённое отчаяние, и они тянулись к ней как к своей противоположности. Но именно из-за этого Утахиме однажды решила, что счастье, которое она способна извлекать из ничего, тоже не должно существовать. Поэтому выворачивать технику наружу казалось куда более уместным; в уничтожении проклятий той самой печалью, которая их порождала, Утахиме видела идеальную симметрию. И потому другим магам была показана лишь эта сторона её техники. Только много позже Утахиме узнала, что старого монаха, её первого наставника, в обществе магов считали пользователем проклятий. Её перевод из-под его опеки в токийскую школу вызвал у всех тот же мрачный интерес, что возникает при появлении в человеческом обществе одичавшего ребёнка, найденного в глухом лесу. Атмосфера в вагоне изменилась кардинально. Утахиме устало потёрла глаза — она невольно выпустила из себя больше, чем следовало, и воздух загустел от кружащего в нём довольства. Люди удовлетворённо вздыхали, выпрямляли спины, а старушка напротив вдруг заулыбалась ей, будто на каком-то интуитивном уровне поняла, кто был источником хорошего настроения. Утахиме случайно позволила всему тому счастью, которое не смогла разделить с родителями, разлиться вокруг. Когда поезд прибыл в Киото, Утахиме чувствовала лёгкую усталость, но её техника снова была надёжно запечатана. На этом настаивал старый монах. «Держи это в себе, — сказал он в их последнюю встречу. — Держи — и никто никогда не узнает. Так ты будешь в безопасности.» Утахиме отперла дверь в свою пустую квартиру и с кривой улыбкой подумала, что и это в итоге оказалось ложью.

***

Список дел на утро был очень длинным. Утахиме чувствовала усталость — не полное истощение, но в поезде она всё же потратила больше сил, чем планировала. Впрочем, сильнее изматывал не расход энергии, а тяжесть эмоций. Её чувства каким-то немыслимым образом сплелись с техникой, как вены и капилляры оплетают внутренности, и Утахиме сама не могла разобраться ни в природе этой связи, ни в том, как одно влияет на другое. Наверняка она знала только то, что усталость всегда терзала её после визита к родителям. И всё же уснуть никак не удавалось. Утахиме сидела в темноте, прислонившись к изголовью кровати, и смотрела на дрожащие огни города, вернее, той его части, что просматривалась из окна её спальни. На ней была старая растянутая футболка, о существовании которой она почти позабыла. Такие когда-то выдавали в токийской магической школе для занятий по физре, из тех древних запасов, что пылились ещё с восьмидесятых. Тогда шили в основном на мальчиков, поэтому Утахиме пришлось заправить слишком большую для неё футболку в шорты, над чем Сёко добродушно посмеялась. Потом она объяснила, что большинство студентов приносят спортивную форму с собой, и предложила одолжить Утахиме пару лайкровых маек или брюки для йоги. Кажется, Годжо тогда хмыкнул, а потом швырнул свою футболку обратно директору Яга, так и не распечатав пожелтевшую полиэтиленовую упаковку, и заявил, что ни за что её не наденет. Вернувшись этим вечером от родителей и приняв ванну, она устало натянула футболку прямо на голое тело. Влажные пряди волос придали потускневшей тёмно-синей ткани на плечах и у растянутого ворота иллюзию новизны. Теперь Утахиме сидела, лениво водя пальцами по вышивке, и смотрела в ночь, думая о чём-то, что ускользнуло у них из рук. Она так погрузилась в мысли, что когда в углу комнаты обозначилось движение, среагировала ещё до того, как успела закричать. — Офигеть, Утахиме, — присвистнул Годжо, когда стакан с водой ударился о Бесконечность и, не расколовшись, беззвучно закатился под кровать. — Какого хрена, Годжо?! — взорвалась она, одновременно вставая на колени на покрывале и торопливо одёргивая подол футболки, на случай если он уже успел увидеть больше, чем следовало. — Думаешь, стакан воды способен отпугнуть злоумышленника? — вздохнул Годжо. — Вон же лежит твоё проклятое оружие, — он указал на её тайник за стопкой книг у изголовья. — Это был отвлекающий манёвр, — буркнула она, с каждой секундой раздражаясь всё сильнее. Её бесило, что он издевается, а ещё больше — что Шесть Глаз без труда разглядели, где она прятала оружие. Пол был залит водой, но Утахиме не спускала глаз с Годжо. Она кипела от злости — и из-за его вторжения, и от осознания, что перед ней вовсе не убийца или проклятие, а человек, который этим утром сбежал из её спальни, не сказав ни слова. Забавно, что такое поведение задело её, хотя от всех прочих, кто делил с ней постель, Утахиме подобное только поощряла. Но её немного остудил тот факт, что сегодня глаза Годжо были ничем не прикрыты. Утахиме не привыкла видеть его без очков или повязки. Как обычно, даже самый тусклый свет словно застревал в голубых изломах его радужек, чтобы потом вытечь наружу каким-то призрачным сиянием. Стоя на коленях с зажатым между бёдер подолом футболки, она вдруг почувствовала себя очень неуютно. Без повязки на глазах он выглядел иначе: моложе и уязвимее. Мятая белая футболка, серые штаны, взъерошенные волосы — всё в нём напоминало того Годжо, которого Утахиме знала подростком. И если бы не возмужавшая фигура и рост, она бы, пожалуй, решила, что перед ней путешественник во времени. — Чего тебе? — грубо бросила она. — Ты заснула, не договорив, — ответил Годжо тоном оскорблённой невинности. — Не помню, о чём мы говорили, но уверена, что это могло подождать до утра, — холодно отрезала Утахиме. Годжо вдруг расплылся в улыбке, и она напряглась. — Уже утро, — заметил он. Утахиме невольно задумалась, зачем он ждал так долго, чтобы явиться именно сейчас. Спрашивать не хотелось — почему-то она была уверена, что ответ её смутит. — А если бы я сейчас спала? — Тогда я бы тебя разбудил, — буднично заявил Годжо. Утахиме едва не вскрикнула, когда он лениво рухнул на кровать и растянулся рядом. Пришлось отодвинуться, чтобы между ними осталось хоть немного пространства. — И о чём таком срочном ты хотел поговорить? — ей удалось сохранить некое подобие язвительного тона. — У меня есть парочка вопросов. И несколько экспериментов, — ответил Годжо, уставившись в потолок. — Такое чувство, что ты ничего не помнишь. Произошло кое-что странное, а ты оставила это без внимания, Утахиме. Утахиме сию секунду бросило в жар. Кое-что странное? Он намекал на то, в каком виде они проснулись утром? Потому что его молчаливый уход наводил именно на эту мысль. — Странное? — переспросила она, стараясь, чтобы голос не хрипел. — Несколько странностей, на самом деле, — задумчиво произнёс Годжо. — К примеру, я, представь себе, действительно спал. Но, думаю, это покажется тебе не таким интересным, как остальное. Утахиме окинула взглядом вальяжно развалившегося на её кровати Годжо. — Так что всё-таки случилось? — спросила она, поддавшись любопытству. Годжо повернул голову, посмотрел на неё, и в его глазах блеснула знакомая насмешка. Он выглядел до омерзения довольным. Это кольнуло Утахиме, пробудив в ней старую, почти рефлекторную реакцию. На месте нынешнего Годжо ей почудился Годжо-подросток, тот самый, что когда-то так же смотрел из-под очков на маленькую Утахиме в спортивной форме не по размеру. Хотя не исключено, что коварная память дорисовала сцену, которой на самом деле не было. — Ты не помнишь, что чувствовала, когда прикасалась ко мне? У Утахиме болезненно дрогнуло сердце. Она вспомнила, как этим утром одно невесомое прикосновение Годжо довело её до лёгкого безумия и безрассудного жара. В груди шевельнулся остаточный трепет тех эмоций с примесью острого стыда. В тусклом утреннем свете она представила, что будет, если его пальцы скользнут под резинку её белья, и от этой мысли возбудилась. Утахиме крепче сжала подол футболки. Однако сквозь туман смущённых, сбивчивых мыслей она всё же уловила в его словах какую-то странность, пусть и не сразу. — Когда я прикасалась к тебе? Это ведь считалось невозможным, правда? Никто не мог коснуться Годжо Сатору. В её воспоминаниях всё было наоборот — это он прикасался к ней. Дотронуться до Годжо можно было только на его условиях, и все знали, что он не идёт на уступки в этом вопросе с тех пор, как ему вонзили нож в горло. — Попробуй, — тихо сказал он. — Это первый эксперимент. Дотронься до меня. Утахиме смотрела на него, не находя слов. Сердце било в виски. Она не двинулась с места, одной рукой по-прежнему стискивая подол футболки, скрывающей её наготу, а другую, сжатаю в кулак, прижав к бедру. Годжо нетерпеливо вздохнул, взял её за руку, разжал пальцы и положил раскрытую ладонь себе на грудь. Охваченная растерянностью и смятением, Утахиме едва не отпрянула, словно он был раскалённой плитой. — Ну? — подтолкнул Годжо и накрыл её ладонь своей, не позволяя отдёрнуть руку. — Скажи, если это повторится. Под пальцами чувствовались мягкая ткань футболки, упругая грудь и ровный, живой стук сердца. Утахиме сглотнула, в который раз удивившись, что Годжо не мираж, не неосязаемая сила, а человек из плоти и крови. А потом её охватило странное, почти забытое чувство, похожее на дежавю. Это было приятно. Утахиме озадаченно опустила взгляд. Даже через футболку от него исходило удивительное тепло. Она вдруг подумала, что если прижмётся к ткани щекой, та будет пахнуть чистотой, как свежевыстиранное бельё. Это обязательно будет запах хлопка, высушенного на солнце, подсказывала ей интуиция. — Что… — выдохнула она, так и не договорив, пытаясь уловить ускользающее ощущение. — Вчера ночью ты сказала кое-что любопытное, когда коснулась меня. Я хочу проверить, повторится ли это. Утахиме смущённо нахмурилась и попыталась разжечь в себе хоть какое-то раздражение за то, что Годжо прижимал её ладонь к своей груди. Ей не нравилось выражение его лица, не нравилось, что он задаёт слишком много вопросов, как будто она подопытный образец. Наставник всегда учил Утахиме остерегаться тех, кто настойчиво интересовался её способностями. — И что, по-твоему, должно случиться? — спросила она, упрямо поджав губы. — Коснись меня обеими руками. Утахиме уставилась на него, не решаясь отпустить подол своей футболки. Но в этом прикосновении было что-то, что напомнило ей о вчерашнем открытии, которое никак не получалось до конца вспомнить. Наконец она нерешительно разжала пальцы и потянулась к нему. Вторая её ладонь легла Годжо на грудь, чуть выше сердца. Ощущение стало отчётливее. Приятное, мягкое и обволакивающее, оно успокаивало. Всё равно что опустить озябшие руки в тёплую воду. Утахиме закрыла глаза, пытаясь нащупать в теле источник этого внезапного облегчения. Годжо внимательно следил за выражением её лица. Утахиме провела ладонью по ткани, одновременно прислушиваясь к своим ощущениям. Это было и физическое, и эмоциональное исследование, постепенно увлёкшее её. Голая кожа. Она знала: так будет яснее. Утахиме повела ладонь выше, по ключице Годжо, к его открытой шее. Он едва не дёрнулся и насторожился, когда её пальцы внезапно замерли над артерией. — Прости, — нахмурившись, шепнула Утахиме, но руку не убрала, впитывая биение его пульса. — Всё в порядке, продолжай, — неловко пробормотал Годжо. — Похоже, тебе нужен бóльший контакт, чтобы уловить это. Не обращай на меня внимания. Просто… не привык к такому. Утахиме его уже не слышала, целиком погрузившись в ощущения. Подушечкой большого пальца она провела по его кадыку, найдя в этом нечто странно притягательное. Проклятая энергия в ней отозвалась, на миг слившись с энергией Годжо, и резерв вдруг на каплю пополнился. Годжо под её руками улыбнулся. — Почувствовала, да? — мурлыкнул он. Утахиме вдруг вспомнила, как он обнимал её, а она скользила ладонями по его спине под тонкой тканью футболки и прижималась лицом к его груди, вдыхая пряный, цитрусовый аромат одеколона. И вместе с воспоминаниями к ней вернулось ещё немного растраченной энергии. — Что за хрень?.. — прошептала она, хотя так и тянуло прижаться к нему всем телом. — Это ты делаешь? — Я ничего не делаю, — тихо ответил он. — Но моя проклятая энергия… — голос Утахиме дрогнул и стих. — Ты это уже говорила вчера. Она нахмурилась, вглядываясь в его лицо. — Что ты чувствуешь, когда я тебя касаюсь? Годжо улыбнулся той самой мимолётной улыбкой, которая всегда раздражала и, откровенно говоря, немного пугала Утахиме. Правда, на этот раз она быстро сошла с его лица. — Сложно сказать. Утахиме кивнула, медленно осмысливая эту странную информацию. — Это как-то истощает твою энергию? — отрывисто спросила она. Годжо приподнял уголок губ в ироничной полуухмылке. — Утахиме, если и истощает, то настолько слабо, что я ничего не чувствую, — усмехнулся он. — У меня не кончается проклятая энергия. Она бесконечна. Я же Сильнейший, забыла? Раздражение, мелькнувшее на её лице после его слов, не укрылось от Годжо, и он расхохотался. Его детский смех так живо напомнил тот, что когда-то разносился по коридорам токийской школы магии, что Утахиме чуть не отшатнулась. — Я тебе не нравлюсь, — удивлённо протянул он, будто только что это понял. Ладони Утахиме всё так же лежали на его теле, и что-то внутри настойчиво подталкивало её к бóльшему — провести ими по руке Годжо или залезть ему под футболку. Но она лишь тряхнула головой. — Не глупи. Мы коллеги. Старые школьные друзья, — отмахнулась Утахиме. — Ты меня избегала. Потому я и не замечал раньше твою способность… создавать счастье, — задумчиво продолжил Годжо. — Не замечал, потому что я скрываю это, — пробурчала она, умышленно игнорируя очевидный факт: на самом деле он просто не смотрел. Годжо фыркнул. — Судя по всему, не очень хорошо. Утахиме прищурилась и надавила большим пальцем ему на сонную артерию, намекая, что в любой момент может его придушить. Годжо тихо усмехнулся. Когда он улыбался, в уголках его рта появлялась странная складка. Раньше Утахиме не замечала её, просто потому что никогда не оказывалась к нему так близко. Он будто сдерживал улыбку, не давая ей превратиться в ухмылку. До сегодняшней ночи улыбки Годжо Сатору неизменно казались ей дерзкими, нарочитыми и неестественно широкими. — Почему это происходит? — спросила она. Вопрос был обращён скорее к самой вселенной, потому что вся эта ситуация вдруг снова показалась ей совершенно нелепой. Утахиме велела себе убрать руки с его тела, но обнаружила, что наклоняется всё ближе, поэтому упёрлась коленями в матрас, чтобы просто-напросто не лечь на него. У Годжо загорелись глаза. — Не знаю. Но это интересно. Попробуй истратить немного проклятой энергии… а потом проверим, получится ли снова восполнить её через… прикосновение. Похоже, где-то на середине фразы Годжо и сам понял, насколько странно это звучит. Выражение его лица изменилось, а улыбка увяла. — Я не могу. В смысле, не могу без причины расходовать много проклятой энергии, — тихо возразила Утахиме. — Это обязательно привлечёт проклятия. — Я же здесь, — напомнил Годжо. — Всё равно. Не хочу, чтобы они появлялись в моём доме. Он не мог знать, что она почувствовала тогда, в самый первый раз. Утахиме было около трёх, когда то проклятый дух нашёл её, беззаботно напевающую во время игры, и всё тепло, вся безмятежная радость покинули святилище её детства. Проклятие поглотило их, как солнечное затмение. — Когда я пришёл, ты выглядела вымотанной, — заметил Годжо после короткой паузы. — Чувствуешь, что силы вернулись? Утахиме стало не по себе от того, что он это заметил. Она ощутила себя уязвимой и обнажённой, несмотря на надетую на ней футболку. — Немного, — едва слышно призналась она. — Не понимаю, как это вообще возможно. — Потому это и первый эксперимент. Я же тебе говорил, — закатил глаза Годжо, будто она была невнимательной ученицей. — К тому же простой. — И какой тогда второй? — устало спросила Утахиме, с удивлением отметив, что у неё чаще забилось сердце. — Что будет, если я прикоснусь к тебе. Она едва не выпалила, что он уже прикасался к ней этим утром, но вовремя прикусила язык, вспомнив, как Годжо ушёл, думая, что она спит. — Ладно. Валяй, — позволила Утахиме с показным равнодушием. — Прикоснись ко мне. Годжо приподнялся на локтях, пристально всматриваясь в неё, будто ожидал, что она в любую секунду передумает. Потом придвинулся ближе к изголовью и откинулся на спинку кровати. Руки Утахиме, до этого лежавшие у него на груди, бессильно соскользнули вниз. Она вспыхнула, когда Годжо окинул её медленным взглядом, словно решая, где к ней можно прикоснуться. Левой рукой он провёл по её плечу, поверх мягкой, поношенной футболки. Крупная тяжёлая ладонь отчётливо ощущалась сквозь ткань. — Ну, — негромко подтолкнул он. Утахиме попыталась абстрагироваться от этого чувства и сжала пальцы в кулаки, чтобы не прикоснуться к нему ответно. — Гм, кажется, почти то же самое, — ответила она едва слышно. К удивлению Утахиме, Годжо протянул руку и коснулся её шеи. Потом положил большой палец ей на горло, с точностью повторив её недавний жест. У неё вырвался резкий вдох, когда свободной рукой он скользнул ей в волосы, нащупал изгиб у основания шеи и чуть вжал пальцы в мягкую кожу, запутавшись в рассыпанных по спине прядях. — Голая кожа, — сделал вывод Годжо. — Лучше прикасаться непосредственно к коже, — пояснил он. Утахиме молча кивнула, пытаясь хоть как-то упорядочить ощущения, чтобы понять, что с ней происходит. — Ты тоже коснись меня, — скомандовал он, не сводя с неё глаз. Чувствуя, как бешено колотится сердце, Утахиме только и смогла, что моргнуть; она инстинктивно понимала, что Годжо, скорее всего, прав, подозревая, что именно эти условия являются ключевыми, но ей было неловко от того, что эффект проявлялся только у неё. Протянув дрожащую руку, она снова положила ладонь ему на шею — туда, где прикасалась к нему ранее. Глаза закрылись сами собой, потому что в следующий момент Утахиме ощутила всё особенно остро. Проклятая энергия всколыхнулась в ней, словно её взбили, и чуть потяжелела, как тонкая нить, разом набравшая плотность. — Сколько всего экспериментов? — хрипло спросила она, пытаясь отвлечься. — Четыре, — ответил Годжо. — Или пять. Ещё не решил. Утахиме почти задремала от нахлынувших ощущений. Это было что-то умиротворяющее, сытое, и вместе с тем навязчиво толкающее в руки Годжо. Желание прижаться к нему с каждой секундой становилось всё невыносимее. — Какой третий эксперимент? — спросила она, прикусив внутреннюю сторону щеки, чтобы вернуть мыслям ясность. — Сон. Утахиме провела большим пальцем вдоль его челюсти — это была единственная уступка в пользу желания прикоснуться к нему снова. — Не поняла. — Я спал прошлой ночью. По-настоящему спал. Ты что-то сделала со мной. Это немного отрезвило Утахиме. В уголках сознания проступила холодная рациональность. — Я ничего с тобой не делала, — непонимающе возразила она. — Не своей техникой. А… вот этим. Что бы это ни было. — Ты же сказал, что ничего не чувствуешь. Годжо медленно растянул губы в улыбке и вдруг надавил ей на горло, в точности, как она совсем недавно. В его глазах мелькнул игривый, но вместе с тем угрожающий блеск. — Я этого не говорил. — Ты собираешься спать здесь? — догадалась Утахиме. Она вдруг заметила, что Годжо явно был одет либо для сна, либо накинул на себя первое, что попалось под руку. Растрёпанные волосы и глаза без привычной повязки ясно говорили, что он явился сюда импульсивно. Прервав своё ночное бдение. — Всего лишь эксперимент, Утахиме, — криво улыбнулся он. Тело, помнящее его тепло, среагировало быстрее разума. Стоило Утахиме вспомнить о его ладони на её шее, о собственных пальцах, гладящих его кожу, и внутри разлилось сладкое, пьянящее оцепенение. — Ладно. Он торжествующе улыбнулся. Утахиме понимала, что должна была оказать более серьёзное сопротивление или хотя бы предупредить Годжо, чтобы не заблуждался насчёт причин, по которым она согласилась. Но волокна, из которых была соткана древняя магия её тела и тайна техники, требовали иного — податься вперёд и коснуться его ещё раз. — Иди сюда. Подзарядись, Утахиме, — с усмешкой поддел Годжо, устроившись на спине поверх покрывала. Она никак не отреагировала на подначку, медленно придвинулась и нерешительно опустила голову ему на грудь. Устроившись под боком у Годжо, Утахиме выпрямила ноги и прикрыла глаза, когда его запах и тепло кожи одновременно ударили по ней внезапным разрядом. Её ладонь, лежавшая у него на животе, судорожно сжала ткань; внутри всё закипело, и волной вспенилась проклятая энергия. — Сними футболку, — прошептала она и прикусила губу, тут же пожалев о своём порыве… и в то же время чувствуя странное облегчение от того, что всё-таки попросила об этом. Годжо ничего не ответил. Медленно сел и стянул с себя футболку. Утахиме скользнула на прежнее место, когда он снова лёг, и едва не задохнулась от того, как восхитительно ощущалась его обнажённая кожа под её щекой. Уткнувшись лицом ему в грудь, она попыталась сдержаться, но её снова накрыло, стоило случайно провести рукой по его животу. Тепло, мягкий пушок у пояса, упругий рельеф мышц под пальцами… — Блять, — тихо выругался Годжо, но едва ли Утахиме это заметила. Сонливость как рукой сняло. Прикосновения к нему приятно будоражили. Она впилась ногтями в напряжённые мышцы его пресса, и Годжо прошипел что-то неразборчивое. Утахиме бросило в жар; она почти потеряла голову от испытываемых ощущений. Годжо вдруг сунул руку ей под футболку и крепко сжал бедро у линии пояса, уверенно вдавив большой палец в ложбинку под тазовой косточкой. Она испытала прилив возбуждения, замешанный на эффекте от прикосновений к нему, и беззвучно ахнула. Губы сами собой приоткрылись, касаясь обнажённой кожи его груди. Ей было хорошо. Необыкновенно хорошо. Она прошлась ладонью по его груди, поднялась выше, огладила шею, потом коснулась коротких бархатистых волосков на затылке и довольно выдохнула. Проклятая энергия вдруг поднялась до самых краёв, и Утахиме едва не застонала от удовольствия. — Химе, — шепнул Годжо, сильнее сжав её бедро. И она наконец смогла точно определить, какое чувство испытывает, и поразилась, насколько оно ей чуждо. Счастье. Он сделал её счастливой.