счастливы

      Второй раз за двое суток Утахиме просыпалась в чьих-то объятиях. Впрочем, сегодня она, ещё находясь в полудрёме, уже знала, что это Годжо. Его длинное, гибкое тело прижималось к ней так естественно, будто они всегда были одним организмом. На этот раз они лежали лицом друг к другу. Его нос касался кожи у неё под ухом, а тёплое дыхание щекотало шею. Утахиме лежала чуть выше, и со стороны они, должно быть, представляли причудливый символ инь и ян. Во сне она небрежно обвила Годжо ногами; одна уже затекла под тяжестью его тела. Подушки куда-то подевались, а покрывало и простыня сбились, будто во сне они вдвоём кувыркались на постели, цепляясь друг за друга. Одна её ладонь лежала у него на боку, готовая в любую секунду сорваться и пробежать по октаве рёбер, но он уверенно зажал её подмышкой, словно пытаясь остановить. Вторая же ладонь почти интимно тонула в мягких волосах у него на затылке. Годжо ровно дышал ей в шею. До чего же сладким оказался этот совместный сон. И если бы не одно «но», пробуждение обернулось бы чистым, безмятежным удовольствием, и «но» это заключалось в том, что Годжо обеими руками прижимал её к себе с каким-то особым, собственническим напором. Его ладони, жгущие голую кожу под старой футболкой, уверенно лежали у неё на талии, а большие пальцы властно давили на мягкую ложбинку прямо под рёбрами, не позволяя отстраниться. И даже во сне его хватка не ослабевала. Утахиме вспыхнула до корней волос — Годжо снова фактически вжимался в неё, и обнажённой кожей она куда острее чувствовала сквозь тонкую ткань спортивных штанов степень его возбуждения. Она обхватывала его ногами, а он, даже не подозревая об этом, своим телом просто не позволял ей свести бёдра. Прикасаться к нему и чувствовать его прикосновения было всё так же приятно, только теперь к этому чувству добавилась новая, вибрирующая нота, весьма далёкая от недавнего безмятежного спокойствия. Утахиме прикусила нижнюю губу, пытаясь укротить дыхание, которое с каждой секундой учащалось всё сильнее. И возненавидела себя за то, насколько быстро — до обидного быстро — ей вдруг представилось, как легко всё могло бы случиться. Ему достаточно было просто спустить штаны, чтобы медленно войти в неё; такой сонный, ленивый утренний перепихон. Утахиме зажмурилась; её обдало волной жара от одной только мысли о Годжо в таком контексте. Разумеется, она была в курсе слухов о нём. Видела, как он бесстыдно флиртует со всякими юными фанатками и фанатами, щедро раздаёт свою улыбку всем и каждому, кто вьётся вокруг на заседаниях Совета или прочих бюрократических мероприятиях. И смутно помнила, что подростком он был ещё более распущенным. Утахиме это всегда бесило. Но сейчас он спал, и не стоило ничего менять. Ей вспомнилось, как она медленно водила ладонью по его животу, по груди, и как легко утонула в его объятиях, снова шепча какую-то бессвязную ерунду. Утахиме скривилась: боги, ведь Годжо сейчас без футболки потому что она сама попросила снять её, чтобы ничто не мешало его ощупывать. Этого унижения уже было вполне достаточно. Утахиме закрыла глаза и сделала глубокий вдох, заставляя себя успокоиться. Она не ожидала, что в этой синей предрассветной дымке близость способна порождать безумие. Но Утахиме умела смирять чувства и держать себя в узде — отлично умела. Постепенно она расслабилась, выровняла дыхание, которое незаметно подстроилось под дыхание Годжо. И снова то тепло, та тихая сладость простой близости к нему взяли верх, и беспокойные мысли улеглись. Она вспомнила ночное удовлетворение, которое приносили прикосновения к нему, а ещё — насколько странным оказалось обнаружить в себе нехватку того, чего она прежде не замечала. Тело как-то разом обмякло, и Утахиме снова провалилась в сон. Когда она проснулась, яркое весеннее солнце вовсю било ей в лицо. Ни рук на теле, ни переплетённых ног, ни остаточного тепла — ничего этого больше не было. Утахиме лежала одна в холодной воронке смятой постели, запутавшись лодыжками в простынях. Годжо исчез, а вместе с ним исчезло и чувство умиротворения.

***

Утахиме резче необходимого захлопнула ящик стола и поморщилась от громкого звука, который сама же создала. Почти весь рабочий день ей удавалось сохранять спокойствие, но стоило последней группе учеников исчезнуть в коридоре, и она поняла, насколько на самом деле раздражена. За день она ни разу не перекусила, и это, конечно, отчасти объясняло её дурное настроение. Утахиме мрачно перебирала бумаги, размышляя, не удастся ли перехватить чего-нибудь до ужина на территории школы. Но, по правде говоря, аппетита у неё не было. В животе всё стянуло в тугой узел, и, отметив это, Утахиме недовольно нахмурилась. Было до смешного нелепо сердиться на него, и всё же она сердилась. Утахиме бросила взгляд на телефон, но ей в ответ лишь беспристрастно мигнуло время на экране блокировки. С чего бы ему писать ей? Даже заданный самой себе мысленно вопрос имел интонации жестокой издёвки. У Годжо вообще есть её номер? Из унылого любопытства Утахиме открыла общий чат преподавателей двух школ. Группа была создана ради стандартизации учебной программы, но Годжо Сатору заспамил её мемами про хомяков. Утахиме только сейчас заметила, что и сама не удосужилась сохранить его номер. Нехорошо быть лицемеркой. В конце концов, разве она бы не поступила точно так же? Просыпаясь в чужой постели, Утахиме обычно тихонько сбегала. Она помассировала виски, одновременно пытаясь расслабить сведённую от напряжения челюсть. Уткнувшись лбом в сплетённые пальцы уставилась в стол и прислушалась к себе. Её больно задело, определённо — задело и взбесило — что он исчез с первыми лучами, не сказав ни слова, хотя сам же явился среди ночи с предложением провести её остаток в объятиях друг у друга. Ещё Утахиме злилась на себя за то безумие, которое накрыло её перед рассветом. И все эти чувства постепенно сводились к одному. К тихой, глухой тоске. — Ревёшь, Утахиме? Утахиме ахнула и вскинула голову, так сильно дёрнувшись, что стул под ней откатился назад. А потом задушенно выругалась. На краю её стола восседал Годжо Сатору, небрежно уперевшись носком ноги в ручку одного из нижних ящиков. В руке, как какую-то нелепую волшебную палочку, он держал голубой фруктовый лёд. Глаза сегодня ему прикрывала белая повязка, над которой в разные стороны топорщились длинные пряди. Утахиме удивилась, потому что при виде Годжо в школьной форме вдруг испытала ещё одно странное чувство — что-то вроде ностальгии, но по чему-то совсем новому. — Нет, я не реву, — огрызнулась она. — И не смей жрать в моём кабинете. Годжо медленно растянул губы в улыбке, без слов давая понять: посмеет ещё как. — Хочешь? Он сунул ледышку прямо в лицо Утахиме, и холодный липкий край мазнул ей по нижней губе, прежде чем она успела оттолкнуть его руку. — Отвали, я работаю, — проворчала она, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Напомнить тебе, что сейчас рабочие часы? Годжо лизнул подтаявший край льда, с которого ему на пальцы уже начало капать. — Нет, занятия закончились десять минут назад, так что ты официально не на работе. Тебя что, гоняют сверхурочно, Утахиме? Обратись в профсоюз, — насмешливо поддел он. — Чего тебе? — Хочу поэкспериментировать. Утахиме уставилась на него, пытаясь собрать свои растрёпанные чувства в кулак и как-то переварить услышанное под беспощадным дневным светом. — Я занята. Годжо ухмыльнулся, вынув ледышку изо рта. Губы у него блестели, синие от пищевого красителя. — Нет, не занята, — тихо, почти с вызовом заявил он, а потом улыбнулся ещё шире и мгновенно сменил тон. — Хотя… ладно, вру. Ты занята. Мы идём на миссию. На секунду у Утахиме панически сжалось сердце. — На миссию? Но мне не поручали… — пробормотала она, но на полуслове осеклась, наконец разгадав улыбку Годжо. С повязкой на глазах он был более улыбчив… и менее читаем, в отличие от той его ипостаси, которую Утахиме уже дважды довелось наблюдать вблизи. Можно сказать, неприлично близко. — Это неофициально. Но проклятия всё равно нужно будет изгнать, — небрежно объяснил Годжо и с таким мерзким хрустом откусил верхушку ледышки, что Утахиме аж поморщилась. — В общем, поработаем pro bono. Она подняла на него взгляд, а когда до неё дошёл смысл услышанного, широко распахнула глаза. Утахиме старалась лишний раз не изгонять проклятия, если этого можно было избежать. Она всегда поддерживала запас проклятой энергии на определённом уровне: на экстренные случаи, на практику для студентов и всё то, что она тщательно расписывала в своих учебных планах. Всё у неё было по плану. Всегда. И, наверное, именно поэтому внимание Годжо так выводило её из себя: рядом с ним вся её осторожность и дальновидность разом куда-то испарялись. — Годжо, я не могу… — дипломатично начала она, надеясь закрыть вопрос, не признаваясь в слабости, о существовании которой он бы в жизни не подумал. — Это четвёртый эксперимент, — перебил Годжо. Утахиме подозрительно прищурилась, желая хоть как-то прочесть его, сорвать эту повязку и увидеть выражение глаз. Он обаятельно улыбался. Но без глаз эта улыбка теряла смысл; её невозможно было расшифровать. И вдруг ей вспомнился другой Годжо, тот, что остался в темноте её спальни. В его глазах тонул любой свет, пробивавшийся с улиц ночного города сквозь приоткрытые занавески. Она вспомнила его взлохмаченные волосы и мягкую, немного мятую одежду. Тогда он не улыбался ей. Утахиме поспешно моргнула, изгоняя из мыслей этот образ. Годжо чуть склонил голову, и Утахиме накрыла новая волна уязвимости — она явственно почувствовала, что он её разглядывает. Шесть Глаз за этой белой повязкой пристально всматривались в неё, проникая в такие слои, о наличии которых она, возможно, и сама не подозревала. Улыбка на его лице теперь казалась застывшей, уже не живой. — Всё с тобой нормально. С энергией тоже. Может, она слегка и тускловата, но в целом в порядке, — постановил он после короткой паузы. — Ты чуть подтекаешь с тех пор, как я пришёл. Утахиме стиснула зубы и постаралась вновь наглухо закупорить технику. Но Годжо был прав. Она потеряла концентрацию (потому что он выбил её из колеи своим появлением) и не успела заткнуть течь. — Я не собираюсь расходовать энергию посреди учебного дня, — отрезала она, пытаясь вернуть себе внутреннее равновесие. Годжо задержал на ней взгляд, настораживая своим молчанием. — Что сильнее? Счастье или печаль? Утахиме растерянно моргнула, чуть приоткрыв губы. Он не улыбался. — Что действеннее? Радость или грусть? — настаивал Годжо. Странно было не видеть привычной усмешки на его лице. — Гм… печаль разрушительнее, если ты об этом, — осторожно ответила Утахиме, недоумевая, отчего у неё так колотится сердце. — Она… парализует. Подобных вопросов ей когда-то и велел остерегаться наставник. И потому Утахиме встревожилась ещё сильнее. Но медленно вернувшаяся на лицо Годжо улыбка принесла ей слабое облегчение, как что-то знакомое. — Ну, нет, я не об этом спрашивал, — усмехнулся он, оттолкнувшись от стола, и, выпрямившись, протянул ей руку. — Ты же знаешь, что буквально выворачиваешь свою технику наизнанку, да? Это впечатляет. Утахиме вспыхнула; застыв, она уставилась на его протянутую руку, удивляясь собственной реакции. — Счастье нельзя обратить в оружие, — медленно сказала она, повторяя старый урок из детства. Годжо, похоже, надоело держать руку на весу, поэтому он нетерпеливо потряс ею, подавая недвусмысленный сигнал. — Оружие, значит? — с лёгкой усмешкой протянул он, снова улыбаясь по-детски игриво. — Но ты ведь слабая. И что за польза от оружия, которого хватит только на один заход? Утахиме мгновенно вышла из себя. — Я, блять, не слабая, хоть моя энергия и не бесконечна, — прошипела она. — И уж точно выдержу несколько заходов! Годжо прикусил губу, едва сдерживая улыбку — он пришёл в полный восторг от того, что она прямо-таки влетела в заготовленную им двусмысленность. — О-о, Утахиме… да ты флиртуешь. Утахиме метнула на него яростный взгляд, боясь открыть рот, чтобы голос не выдал степень её смущения. Годжо, разумеется, на это и бровью не повёл, только снова пошевелил пальцами протянутой руки. — Пойдём, — позвал он с лукавой улыбкой. — Проверим, правда ли это. Ей до боли хотелось доказать, что он ошибается, и из-за этого она чувствовала себя виноватой. Правильнее было бы держаться выше его поддразниваний. И уж точно не стоило в принципе придавать значение тому, что думал о ней Годжо Сатору. Но «слабая» ударило по старой ране. Перед внутренним взором снова предстал белобрысый мальчишка в точно такой же форме, хохочущий над ней, лежащей в пыли на дне ямы. Тогда он не протянул руку. Утахиме нехотя вложила свою ладонь в его. — Куда?.. Но Годжо рывком поднял её на ноги и громко захохотал, вальсирующим движением увлекая в небытие, и кабинет послушно растворился в вихре атомов. Воздух резко похолодел. У Утахиме перехватило дыхание от смены температуры — лёгкие судорожно сжались. Мир вокруг снова собрался воедино, сложившись из рассыпавшихся частиц. Утахиме не открывала глаз: в ушах ещё звенело, а к горлу подкатывала тошнота. Похоже, они переместились достаточно далеко. Утахиме проглотила изумление. Не стоило давать Годжо повод считать, что он её впечатлил. — Для здоровенных жутких тварей глушь самое то, — полушутя заявил он. Утахиме медленно распахнула глаза, боясь пошевелиться — вдруг ноги подведут. Тогда, в прошлый раз, Годжо держал её крепко, почти прижимал к себе; возможно, поэтому сейчас всё казалось таким… неустойчивым. Она заметила, что он всё ещё держит её за руку, а потом резко перевела взгляд и начала судорожно осматривать место, куда их вынесло. Они стояли посреди пыльной дороги, огибающей холм и проходящей между террасами чьего-то небольшого фруктового сада. Отсюда, с подъёма, Утахиме разглядела среди деревьев крохотные ветхие домики. — Где мы? — спросила она, потому что местность напоминала один из многих закопченных провинциальных посёлков. Утахиме прищурилась. Нет… она совершенно точно бывала тут раньше. — Да какая разница, — зевнул Годжо. — Тут везде одинаково: грязь, палки и сплошные суеверия. — Я знаю это место, — медленно произнесла Утахиме, всматриваясь в изгибы холмов, в поля за ними и в эти некрасивые маленькие домики. — Ты отсюда? — заинтересовался Годжо. — Я наугад выбирал. Утахиме покачала головой, пытаясь отыскать какой-нибудь заметный ориентир. И нашла — вдали у подножия холма приютилась маленькая железнодорожная станция. Станция, где она всегда делала пересадку: ниточка, связывавшая внешний мир с тем укромным, священным местом, в котором Утахиме выросла. Она сидела там в детстве, дожидаясь редкого поезда, пока мать успокаивала её, что в храме холодно, но безопасно. Она сидела там и подростком рядом с другим, уставшим от жизни сопровождающим, который убеждал её, что магическая школа — лучшее будущее для неё, что прежняя жизнь была лишь половиной истории. — Я не отсюда. Просто несколько раз проезжала через эти края, — рассеянно отозвалась Утахиме. — Но это было очень давно. — Странно, — протянул Годжо. — Но даже удобно. Пошли в лес, подальше от людей. Утахиме попыталась отогнать воспоминания, но мозг уже автоматически высчитывал расстояние до дома. Она так делала раньше — сидела на той маленькой станции и строила маршруты, прикидывая, сколько времени займёт побег обратно в её комнатушку, к привычной жизни. Здесь было совсем недалеко. Её деревня располагалась куда ближе к этим холмам, чем храм. Утахиме вдруг остро захотелось сорваться с места, побежать по грунтовой дороге, вниз по склону, к иной возможной версии её детства, где не было ни проклятий, ни странного дара. Но Годжо так и не разжал пальцев. Склонив голову, он следил за выражением её лица — Утахиме чувствовала это, хотя и не могла видеть его глаз за тканью повязки — и, как обычно, стоял слишком близко. Их сцепленные руки чуть дрогнули, Годжо медленно потянул её вперёд, но не на себя, а в пустоту, куда уже сделал шаг. Они материализовались в прохладной тени леса, и у Утахиме тут же свело желудок от этого неестественного способа перемещения. Она прижала костяшки пальцев к губам, пытаясь сдержать подступившую тошноту. — Годжо, я… плохо переношу эти прыжки, — выдавила она. — Прости, мне просто не терпится, — ухмыльнулся он без тени раскаяния. — Что именно? — Давай, Ута, выпускай технику, — поторопил Годжо, толкая её к центру поляны. — Вымани кого-нибудь покрупнее. Утахиме взглянула на него с сомнением. — Годжо, а если… — начала она, но его улыбка вдруг едва уловимо изменилась. — Я рядом. Утахиме сглотнула и сделала несколько шагов вперёд. Проклятая энергия в ней возбуждённо завибрировала, словно техника поняла, что вот-вот будет выпущена, и рябью откликнулась на эту возможность. Утахиме был хорошо знаком этот отклик: стоит дать слабину, и всё хлынет из неё, как в детстве, когда она ещё не умела себя контролировать. Она ещё раз посмотрела на Годжо, потом закрыла глаза и стала аккуратно дозировать силу, позволяя ей выходить ровно и спокойно. Техника растекалась вокруг тёплыми волнами, проклятая энергия радостно журчала, как бьющий из расщелины в скале живой источник. Щёки у Утахиме вспыхнули сладким румянцем, а губы сами собой приоткрылись, выпуская из лёгких длинный выдох облегчения. Сил у неё было больше, чем тогда, в заброшенной бане, поэтому она выпускала технику контролируемым потоком. Листья на деревьях дрогнули, и даже корни уловили ту лёгкую дрожь восторга, которым стала Утахиме. Когда она открыла глаза, энергия всё ещё изливалась из неё ровной рябью, расходящейся кругами, словно сама Утахиме была камнем, брошенным в тёмный пруд. Свет цеплялся за расширяющиеся кольца её техники. Годжо стоял абсолютно неподвижно, когда она нашла его взглядом. Расправив плечи, своим телом он буквально разрезал её волны. Утахиме плотно сжала губы и остановила поток. — Ещё, — негромко велел Годжо. — У тебя есть ещё. — Подожди секунду. Первыми потянулись мелкие крылатые твари — жужжащие крошечные проклятия, мгновенно учуявшие сахарный след счастья в воздухе, просочились сквозь листву. Годжо даже не посмотрел на них, лишь лениво щёлкнул пальцами, и они рассыпались обугленными крупинками. — Ещё, — повторил он, не отрывая от неё взгляда. Утахиме кивнула. — Они приближаются, — прошептала она. — Потерпи. — Знаю, — так же тихо откликнулся Годжо. — Следующее можешь добить сама, если хочешь. Но выпусти из себя всё. Утахиме пристально посмотрела на него, давая понять, что не собирается плясать под его дудку. Она уже ощущала этот мерзкий ваакум; её сладкая энергия втягивалась в пустоту, которую собой олицетворяли проклятия. Она раскрыла рот и запела; яркая, чистая и вибрирующая мелодия прокатилась над лесом, сотрясая древесные кроны наполненными проклятой энергией нотами. Не переставая петь, Утахиме метнула на Годжо дерзкий взгляд: пусть знает, что он вовсе не всезнайка, каким себя мнит. Это был порыв — мощная, нарастающая красота её песни. Утахиме никогда не позволяли делать это, потому что направлять таким образом счастье вовне было слишком опасно. Когда же она обращала технику в противоположность — в сотканную ею печаль и опустошение, — её голос становился дрожащим, напевным, чуть металлическим. Но то, что Утахиме действительно могла сотворить своим голосом вкупе со счастьем, которое излучала, было потоком золота — чистого, сияющего, и страшно тяжёлого. Этот тёплый и густой звук истощал смертельно. Годжо потрясённо застыл. Утахиме невольно улыбнулась, когда последние ноты песни замерли на губах. Он смотрел на неё в ошеломлённой тишине, а она пыталась выровнять сбившееся дыхание. — Блять, это что сейчас было, Утахиме? — просипел он наконец. — Это моя техника, Годжо, — ответила она с деланным безразличием, хотя уже ощущала, как стремительно тает проклятая энергия. В голове у неё тревожно звякнуло; слишком опасно было так обнажать свою слабость. За ушами начало знакомо покалывать. Духи были всё ближе. Годжо не сводил с неё глаз и, хотя сам же велел ей изгнать следующее проклятие, на автомате уничтожал тех, что подползали к Утахиме по покрытым мхом упавшим брёвнам. Она резко развернулась и почти выкрикнула мелодичный звук в сторону похожего на сороконожку проклятия, рвущегося к ней. Оно завизжало, когда печаль её вывернутой наизнанку техники обрушилась на него, а в следующую секунду пылающий синим кулак Утахиме размозжил ему голову. В ушах у неё вдруг зашумело, будто давление резко упало. Что-то крупное надвигалось, но Утахиме понимала, что с ним уже не справится — не осталось сил. — Трать всё, Ута. Этим займусь я, — голос Годжо звучал удивительно мягко. Утахиме опустилась на колени, покачиваясь и мечтательно напевая. После стольких лет удушающего самоконтроля было так приятно наконец дать технике полную свободу. Она будто разом распустила тугой клубок. С каждой секундой Утахиме слабела всё сильнее, но вместе с тем ощущала странное облегчение, почти граничащее с блаженством. Она выплеснула всё до последней капли. Лишь раз в жизни Утахиме проделывала подобное и была уверена, что усвоила урок: так делать нельзя. Она опустилась ещё ниже, медленно легла на влажный ковёр из листьев и мха. Горло жгло. Волосы веером разметались вокруг, косодэ намокло и перепачкалось, но её тихий напев не смолкал. Утахиме чувствовала, как одна за другой в теле рвутся ниточки напряжения, будто кто-то методично перерезает натянутые струны смычка. Ей не о чем было беспокоиться, ведь рядом был Сатору. Сквозь кроны деревьев на её лицо ложились дрожащие солнечные блики; их осторожные тёплые касания были едва ощутимы на раскрасневшейся коже щёк. С какой-то мягкой отрешённостью она вдруг подумала, что умереть однажды с песней на губах — не худшая судьба. Рядом задрожала земля, до Утахиме донёсся едкий запах разнесённого в клочья крупного проклятия и лёгкий, почти беззаботный смех Годжо, которому разрушение доставляло удовольствие. Она же окончательно поддалась истощению, и окружающий мир начал казаться ей зыбким и иллюзорным. Всё в порядке. Неожиданно её резко подхватили, приподняв над влажной землёй. — Химе, проснись, — тихо попросил Годжо. — Я не сплю, — прошелестела она, не открывая глаз. Веки налились свинцом, тело совершенно не слушалось, став пустой оболочкой, в которой не осталось ни капли техники. Годжо подтянул её выше, к своей груди. Утахиме никак не отреагировала, сделавшись совершенно податливой и мягкой, как масло, и тогда он обхватил её крепче и прижал к себе. Большой ладонью накрыл затылок и осторожно прислонил щекой к своей шее. Утахиме пронзило лёгким разрядом, когда уткнувшись носом в ровно бьющуюся под его кожей жилку она вдохнула пряный, цитрусовый аромат. Тепло. Восхитительно тепло. Она что-то благодарно прошептала и попыталась податься ближе, но в мышцах не осталось сил даже чтобы поднять руки и обхватить ими стоящего перед ней на коленях Годжо. — Блять, блять, Химе, прикоснись ко мне, — занервничал Годжо, поймав её запястье и прижимая ладонь к своей щеке. — Проснись и прикоснись ко мне. Утахиме тихо выдохнула; онемевшими пальцами дотронулась до его скулы, но стоило Годжо слегка ослабить хватку, её ватное тело мгновенно потянуло к земле. Она сонно улыбнулась. Веки чуть дрогнули, но всё же открыть глаза так и не удалось. — Ммм… как хорошо… Её голова бессильно свесилась набок. — Блять. Она ощутила рывок — Годжо перехватил её, и перекрестье косодэ на груди натянулось. Громко зашуршала ткань — он сбрасывал с себя одежду. Секунду спустя его ладони уже шарили у её пояса. Утахиме выдохнула, когда он, чертыхнувшись, грубо дёрнул за борта, отчего те жалобно затрещали; даже в полном изнеможении она нахмурилась: хотелось отчитать его за такое варварство. Следом раздался звук рвущейся ткани. — Да сколько же тут, блять, слоёв… — проворчал Годжо, и в следующее мгновение Утахиме обдало лесной прохладой: рукава косодэ разошлись под его пальцами, как папиросная бумага. Он снова крепко прижал её к себе. Утахиме куда отчётливее ощутила разряд облегчения, когда между их обнажённой кожей не осталось преград. Она чуть не застонала; в руках появилось немного сил, и она обвила ими его шею. Утахиме приникла к нему, уплывающим сознанием отметив, как после этого Годжо начало отпускать паническое напряжение. Он удобнее устроил её на своей груди, положив тёплые ладони ей на рёбра, там, где из-под разодранной одежды мико проступала обнажённая кожа. А потом Годжо, не разжимая объятий, упал спиной в мох и на выдохе выругался от облегчения. — Сатору… — прохныкала Утахиме ему в шею, вяло злясь, что не может быть ещё ближе. Он дёрнулся, когда приоткрытыми губами она прижалась к яремной впадине — не целуя, а жадно хватая тепло его кожи, тот живительный ток, которым он напитывал её истощённый резерв. Сознание чуть прояснилось, и Утахиме почувствовала, как проклятая энергия понемногу возвращается, а пальцы Годжо всё сильнее вминаются ей в кожу. Она крепче обхватила его за шею; локти и предплечья пачкались в мокрой листве, но ей было плевать — хотелось ощущать этот поток ярче, больше. Она была обнажена до пояса — от косодэ и подклада остались лишь лоскуты, — и он тоже. Потому-то прикосновения и казались настолько живительными: кожа к коже, сердце к сердцу. — Годжо, ещё, — выдохнула она ему в шею, пытаясь придвинуться ближе. — Блять… осторожней, — сдавленно прохрипел он. — Домой. Спать, — слабо велела Утахиме. — Я совсем выжата. Она почти не ощутила самого искажения пространства, лишь то, как твёрдый грунт под Годжо сменился чем-то мягким. С трудом приоткрыв глаза, Утахиме узнала собственную спальню, расчерченную золотыми полосами вечернего солнца, просачивающегося сквозь занавески. После лесного мрака свет больно ударил по глазам, и она снова зажмурилась, пережидая лёгкое головокружение. — Ещё… пожалуйста. Мне нужно, чтобы ты меня коснулся, — невнятно выговорила она и тихо всхлипнула, когда Годжо осторожно уложил её на матрас, и, отчётливо выругавшись, попытался стянуть с неё ботинки. — Прости, — тихо попросил он. — Прости за всё это. Утахиме улыбнулась, не открывая глаз. — Ты же никогда не извиняешься. — Можно я переодену тебя? — спросил Годжо едва слышно, но Утахиме уже вслепую тянулась к нему, чувствуя, как всё ощутимее её охватывают холод и пустота. — Годжо, трогай меня, пока мне не станет легче. Он застыл, и на миг в комнате повисла задумчивая тишина. — К чёрту. Захочешь — потом прибьёшь. Я и так испортил всё, что только мог. Утахиме цеплялась за ощущение тёплого касания его пальцев, пока Годжо стягивал с неё хакама и возился с нижними слоями одежды. Её знобило, силы таяли, и она почти не заметила, как он снял с неё носки и ботинки, оставив в одних трусиках. Прикрыв грудь руками, она попыталась сфокусироваться на нём, но перед глазами всё плыло, и стоило открыть их, сразу подступали слёзы. Когда Утахиме окатило очередной волной дрожи, она захныкала, поторапливая роющегося в её вещах Годжо, который не убирал руки с её бедра, всё время сохраняя с ней контакт, чтобы она знала, что он рядом. — Где эта чёртова… — прошипел он, ни к кому конкретно не обращаясь. Утахиме слышала, как он рыщет среди её вещей, ворчит себе под нос и что-то швыряет, — и вдруг на неё натянули ворот футболки. Она дернулась по инерции, мотнула головой и ужом высвободилась; длинные волосы за что-то больно зацепились, и лента слетела с них и упала где-то рядом. — Какого хрена? — возмутилась она, когда Годжо ухватил её за локоть и буквально протолкнул руку в рукав. — Слушай, я не хочу помереть сегодня только потому, что раздел тебя догола, — хмыкнул он, приглаживая ей чёлку после того, как втиснул вторую руку туда, куда нужно. Утахиме обмякла на подушках — даже такого вялого сопротивления хватило, чтобы её повело. — Коснись меня, пожалуйста. Мне уже всё равно, — выдохнула она, чуть приоткрывая глаза, чтобы разглядеть, где он, и дотянуться. — Исправляй. Это был твой эксперимент. Годжо застыл у края кровати, уставившись на неё одним голубым глазом, выглядывающим из-под сбившейся повязки. Её концы болтались у него за спиной. На нём не было ни форменной куртки, ни футболки, а волосы стояли дыбом, и на белизне прядей резко выделялись запутавшиеся в них сухие листья и лесной сор. Утахиме протянула к нему руку, отбросив остатки гордости. Годжо растерянно моргнул, словно удивившись этому жесту. Наконец он опустился на кровать и устроился рядом. Утахиме поморщилась, когда металлическая пряжка его ремня больно впилась ей в бедро. — Ай… Сними их, — пробурчала она. — Боги, Утахиме. Прекрати говорить такие вещи. Зашелестела ткань, и ремень тихо звякнул, упав на пол у кровати. Стоило Годжо повернуться к ней, и она сама потянулась навстречу, устраиваясь у него в руках. Прижалась щекой к его груди, ногой обвила бедро и сдавленно выдохнула от облегчения, когда он подался навстречу, задрав край футболки (которую сам только что на неё натянул), чтобы их голые животы соприкоснулись. На этот раз всё случилось почти мгновенно, как разряд дефибриллятора. Мощная волна проклятой энергии прокатилась по телу, наполняя каждую клетку. Вот так, наверное, отстранённо подумалось ей, и ощущается моя техника. Разряд хлынул прямо в сердце, так мощно раскрывшись внутри, что ей на миг показалось, будто рёбра вот-вот радостно треснут от избытка энергии. Утахиме буквально захлестнуло, и она непроизвольно впилась ногтями Годжо в спину, а он издал непонятный ей гортанный звук. Она выгнулась всем телом от напряжения и тут же расслабилась — в животе что-то сжалось в сладком спазме, и её накрыла следующая волна острого, почти болезненного облегчения, похожего на разбивающийся о берег прибой. Это проклятая энергия стремительно возвращалась, наполняя её душу до краёв. Она судорожно выдохнула, так и не открыв глаз, и счастливо, изумлённо улыбнулась. Это тоже выматывало по-своему, но и насыщало до последней клеточки. Утахиме уткнулась лицом в шею Годжо и тихо замурлыкала какую-то мелодию, инстинктивно пытаясь хоть чем-то отплатить за испытываемое чувство. — Стой. Ты тратишь энергию, — его сдавленный смешок сорвался на хрип. — Не растрачивай технику так сразу. — Прости, я просто хотела… — пробормотала она, не находя слов, чтобы объяснить порыв вернуть Годжо то счастье, которым он наполнял её. — …ты заставляешь меня чувствовать… У Утахиме сердце сорвалось в галоп; она вдруг отчётливо ощутила, что Годжо сильнее вдавил пальцы в её плоть, и распахнула глаза, озарённые новым блеском. Он плотно прижимал её к себе. Её нога лежала на нём, а его ладонь, подхватившая её под мягким сгибом бедра, почти под самой ягодицей, настойчиво подтягивала ещё ближе. Второй рукой он обхватил её поперёк спины, устроив ладонь между лопаток так, что Утахиме не смогла бы вырваться даже при желании. Она и не собиралась. Кажется, утром они проснулись точно в таком же положении — лицом к лицу, переплетённые до последнего изгиба. Тепло в теле Утахиме мгновенно обернулось жаром: щёки вспыхнули, стоило вспомнить всё, включая собственные мысли о… ленивом утреннем сексе. Но теперь, вместо сонной расслабленности, она отметила учащённое биение его пульса и явственное напряжение в каждом мускуле. Он был натянут, как струна, и часто неглубоко дышал. И от этого её собственное дыхание дрогнуло, подстроившись под неровный ритм синей жилки у него на шее. И тогда Утахиме снова ощутила то самое, что и утром, перед его исчезновением, вот только сейчас Годжо не спал. Сквозь тонкую ткань нижнего белья, в призрачном намёке на трение, ей в пах упиралась твёрдая линия его эрекции. Она разомкнула губы и почти уловила дрожь усилия, с которым Годжо удерживал тело неподвижным. Утахиме застыла, хотя внутри всё мгновенно вспыхнуло, и каждая глупая, безрассудная мысль принялась искушать её: прижаться сильнее, качнуть бёдрами, прикусить нежную кожу его шеи там, где под губами тревожно бьётся пульс. — Зачем ты сейчас поёшь? Стук сердца стал болезненно отдаваться в ушах; вопрос Годжо прозвучал неожиданно грубо. В его тоне прорезалось что-то хищное, злое, чего она никак не ожидала. Во рту разом пересохло, и её охватил лёгкий страх, потому что даже сдавленная насмешка куда-то пропала из его голоса. Утахиме оторвала голову от его груди и чуть запрокинула, чтобы взглянуть на Годжо. Повязка, ослабшая от всех их движений, сползла ему на переносицу, открывая неестественную голубизну глаз. Он пристально смотрел на неё, крепко сжав челюсть, и выражение его лица было совершенно невозможно прочесть. В груди у Утахиме всё стянуло в узел, а к горлу подкатила паника. Совсем немногие знали о её способности порождать счастье, и всякий, кто однажды понимал, что она меняла их восприятие реальности, видел в этом только одно. Предательство. — Я просто хотела, чтобы и ты… почувствовал себя счастливым, — прошептала она, дрогнув от смеси страха перед его реакцией и смущающего, горячего отклика собственного тела. — То есть… хорошо. Я хотела, чтобы тебе тоже было хорошо. И чуть не задохнулась, когда Годжо повёл ладонь выше, сжал ей ягодицу и, сунув пальцы под резинку трусиков, ощутимо вмял подушечки в покрывшуюся мурашками кожу. Он едва двинул бёдрами, и сквозь тонкую ткань белья она ощутила плотное давление; хлопок натянулся и провалился в ложбинку между влажными складками. — А тебе самой хоть кто-нибудь делал хорошо, Утахиме? Утахиме уставилась на него; воздух застрял в горле от той вспышки удовольствия и волнения, что он ей причинил. Но выражение Годжо не менялось — его привычной лёгкой, дерзкой улыбки будто и не существовало никогда. У неё жгло шёки, внизу живота шевелилось что-то лёгкое, электрическое, а сердце билось так, словно отвечало за неё, пока сама Утахиме лишь пыталась осмыслить вопрос. — Нет, — в конце концов прошептала она. — Можно? Утахиме сглотнула, встречая обжигающий взгляд из-под густых ресниц, позволяя тому утреннему безумию, пустившему в ней росток, расцвести буйным цветом, и едва слышно разрешила: — Попробуй. Он двигался быстро — слишком быстро, чтобы она успела решить для себя, связано ли это с его могуществом или с тем, что собственное сознание тонуло в густом, горячем, дурманящем возбуждении, смешанном с живительным теплом его прикосновений. Он повалил её на спину, грубо раздвинув ей бёдра своими, и встал между ними на колени. Она прикусила губу, в каком-то бредовом неверии разглядывая Годжо Сатору, стоящего на коленях у неё между ног — его широкую грудь, рельеф пресса, чёрные боксеры, под которыми виднелся заметный контур напряжённого члена, и висящую на плечах белую ленту развязавшейся повязки. Он не улыбнулся, вопреки её ожиданию. Просто взялся за край её трусиков, и когда Утахиме послушно приподняла бёдра, стянул их и отшвырнул куда-то вглубь комнаты. Она сглотнула; внутри всё перевернулось, когда Годжо улёгся на животе между её ног. Утахиме вдруг накрыла волна острого возбуждения и, смутившись того, что он сейчас наверняка это заметит, она прикрыла пылающее лицо ладонями. — Нет, Утахиме, гладь мои волосы, — хрипло велел Годжо. — Мне нравится. Утахиме нерешительно отняла дрожащие руки от лица. Годжо выждал, пока она осторожно проведёт пальцами по мягким прядям у его висков, и только тогда коснулся её клитора плоской стороной языка. Дёрнувшись, она резко втянула воздух. Он медленно обвёл кончиком языка пульсирующую точку, и Утахиме задрожала, едва не выгнувшись от нахлынувшего удовольствия. — Нет. Не двигайся. — Я… не могу. — Не двигайся. И смотри на меня, иначе я остановлюсь. Утахиме послушно опустила глаза, а Годжо, улыбнувшись краем губ, наклонил голову и мягко втянул ртом клитор. Из-под полос совершенно размотавшейся повязки блеснули невозможно голубые глаза, белые пряди небрежно упали ему на лоб, и в этот момент шквал удовольствия из точки прикосновения его тёплых губ прокатился у Утахиме от макушки до пят, вырвав из её горла шипящее ругательство. Годжо на это только рассмеялся, не отрываясь от своего занятия, и последовавшая вместе со смехом волна вибрации выбила из неё любые связные мысли. — Сатору… — сдавленно простонала она, не сумев сдержаться. В следующий миг её охватил жар. Годжо крепко удерживал её за бёдра, горячим ртом разжигая в ней пламя опасного наслаждения. Оно было мягким, жгучим, а она — невыносимо чувствительной и предельно возбуждённой. Утахиме выгнулась, когда он погрузил в неё длинные пальцы; Годжо довёл её до настолько разгоряченного состояния и непристойной влажности, что не встретил никакого сопротивления. Они закружили внутри, выискивая её тайну, накладывая какое-то заклинание, и вызвали такую острую вспышку удовольствия, что она едва не кончила немедленно. Но как раз в тот момент, когда Утахиме уже практически дошла до края, он оторвался от неё и нахмурился. — Коснись меня, Химе, — тихо приказал Годжо. — Моих волос. И Утахиме, почти невменяемая от испытываемых чувств и бешеного сердцебиения, провела дрожащими пальцами по его волосам у висков, и только тогда он вернулся к прерванному занятию. Её затрясло — язык Годжо выписывал горячие круги по самой чувствительной её точке, губы властно сжимали, посасывали, и даже случайные неосторожные касания зубов только рушили и без того жалкие остатки самообладания. Она снова выгнулась, не замечая, что уже не гладит его волосы, а просто судорожно стискивает их. Тихий стон сорвался с губ, пока язык и пальцы Годжо разбирали её по частям, а следом на выдохе слетело какое-то искажённое подобие его имени, потому что Утахиме окончательно утратила связь с реальностью. Удовольствие накрыло её красивой, тонко сотканной вуалью, нежной, даже музыкальной. Слишком быстро Утахиме кончила навстречу его языку, сдавленно вскрикнув, когда по телу прокатилась судорожная дрожь. В спазме зажав бёдрами его голову, она тряслась всем телом, крепко зажмурившись от силы оргазма. А после наступила тишина. Тело обмякло, лихорадка отступила. Утахиме медленно выпутала дрожащие пальцы из его волос. Она сильно прикусила губу, и только почувствовав влажность на щеках, поняла, что плачет. Годжо медленно выпрямился, снова вставая на колени между её разведённых ног. Он посмотрел на неё сверху вниз: на дрожащие ресницы, на капли, текущие по щекам и падающие на покрывало, и тихо заметил: — Ты плачешь. Утахиме молча кивнула. — От счастья или от грусти? Она коснулась подрагивающих губ и прикрыла веки, сморгнув ещё несколько слезинок. — Я не знаю.