Slaughterhouse-Twenty-Seven

             Той ночью Годжо просыпается от звонка. Навязчивая мелодия вырывает из крепкого сна, и он долго-долго, не снимая маски, водит рукой в поисках мобильника по кровати. Проходит одна минута, другая, и он находит его, затерявшегося в складках. На нем — шелковая пижама. Его телефон — самой последней модели. Но Годжо все равно чувствует себя так по-подростковому неполноценным, когда из динамика вырывается:       — Бей его, черт возьми! Бей его!       Если это — розыгрыш, то шутника размажет по асфальту. Но на экране высвечивается «Юджи», да и рингтон больно знакомый, его Годжо поставил только на этот номер и теперь дивится себе, что сквозь сон не узнал. Пульс увеличивается в два раза. По лбу вот-вот потечет струйка пота. Он говорит с придыханием:       — Кто это?       В ответ — невнятное «э», принадлежащее кому угодно с айкью ниже шестидесяти и ни в коем случае не Юджи. Годжо раздраженно трет переносицу и переспрашивает, на этот раз уверенно и без отлаганий. Человек на той стороне провода, под каким бы градусом ни находился, все понимает. И говорит:       — Мне телефон оставили, не сердитесь, господин… — и снова протяжное «э».       — Где ты нашел этот телефон? — продолжает Годжо, тон не сбавляя.       Голос у ответчика — пьяный-пьяный, но молодой, с акцентом, Сатору незнакомым. Не то чтобы хоть один из этих фактов его волнение сбавляет, но иного не остается, и Сатору просто делает пометки, которые после помогут ему найти этого человека и отучить брать чужие телефоны, в процессе разговора.       — Говорю же, я на охране. Кто же знал, что в экстренном у парня будет злой папочка.       — Где этот парень?       — Готовится выйти на ринг вроде.       Блять. Это что-то новенькое. Годжо усаживается на край кровати, и пушистые тапочки, брошенные у его ног, раздражают. Он снова трет переносицу в попытке проснуться окончательно. Еще не отметает вариант, что это — дурной сон, а Юджи спит в соседней комнате, в своей теплой кровати. Глаза немного привыкают к темноте. Напротив — зеркало, и в нем Сатору с глубокими мешками под глазами.       Причина его недосыпания — всегда Юджи.       Им осталось два месяца, чтобы приют позволил оформить полноценную опеку, а он, словно не хочет того, то и дело сбегает. На прошлой неделе подрался с одноклассником. И на позапрошлой. В течение месяца не раз по мелочи воровал, пил в неположенном месте — или стоял с теми, кто пил, но все равно попался под руку полиции.       У Годжо такими темпами закончатся деньги, чтобы на выходки Юджи закрывали глаза, и оправдания, уверяющие, что это не взятка.       Правда, слова, исходящие из его рта, не всегда доброжелательные. Годжо дает понять это парню на другой стороне телефона, и его голос — хрипотца после сна — в этом помогает:       — Если ты не скажешь мне сейчас адрес… — начинает Сатору и переходит на шепот, выдумывая наказания самого изощренного характера, ничуть не стараясь, и, конечно, это срабатывает.       Оно и не было важно — геолокация за мобильником Юджи прикреплена, а он нигде его без присмотра, пусть и такого ненадежного, не оставляет, так как Годжо зарекся дарить ему дорогие подарки до самого нового года. Выходит, держи у сердца свой подбитый айфон, а то нечем будет хвастаться перед одноклассниками, ведь мозгов для иного хвастовства не хватает.       Пока.       Годжо надеется, что пока.              

***

             Клуб «Damn!», или как его там, находится на конце города, на который через пробки доехать — не судьба, если ты не на байке. Годжо впервые жалеет, что не предпочел его запылившемуся лексусу тридцатилетней давности, но жалеть слишком сильно ему совесть не позволяет: две трети пути пройдены. На часах — четыре ночи, в шесть ему необходимо приготовить завтрак, а в шесть тридцать поднять детей — окей, одного Мегуми — с кровати, чтобы отвезти их в школу, а потом отправиться на любимую работу и торчать там до сверхурочных.       Все это настолько тоскливо, что, если бы Годжо переживал, от него бы ничего не осталось. Оставаться спокойным ему позволяет даже отсутствие никотина, хотя соседи по пробке явно сдают полномочия, выходят из машин, закуривая, и подбивают его сделать так же.       Годжо и повторяет, но по-другому, снова выделяясь. В машину он больше не возвращается и просто идет пешком до скрытого от чужих глаз подвала в своей шелковой пижаме, халате и тапках. Как вишенка на торте — черные очки, которые в это время суток больше декорация, чем что-то обязательное. С виду — то ли хипстер, то ли городской сумасшедший со своими встрепанными белыми волосами и кожей, в свете фар лоснящейся.       Сзади ему даже сигналят, и Годжо не уверен, из-за брошенной ли машины на дороге, из-за провокационного ли вида, и просто показывает назад средний палец — жест, который поймет даже иностранец, которых здесь развелось, и который подходит к любой причине выше.       Его шаги отдаются треском сухих ветвей. Пришла пора лета, но ночью еще прохладно, и деревья, сопровождающие его весь путь по трассе, скрыться от порывов ветра не помогают. Годжо чувствует оскомину на языке и переминает ее, причин не зная — угнетает ли ситуация в целом, или это его смердящее дыхание.       Увы, жвачкой не обзавелся. Если понадобится — будут дышать. Годжо уверяет в этом себя и принимает уверенную позу, не доходя десять-пятнадцать шагов до охранника. Тот — здоровый, сука, но все равно задирает голову, чтобы посмотреть Сатору в глаза или в что-то наподобие их и увидеть там собственное глупое выражение в темных-темных стеклах.       Он говорит, не церемонясь:       — Пароль?       — «Рокки»? — отвечает Сатору и пожимает плечами при виде удивленно приподнятой брови. — А что вы еще ожидали с этими выебонами?       Вышибала потирает кулаки, но при виде двадцатки мгновенно утихает.       Чудесный, а главное — легко угадываемый пароль.       Годжо так и попадает внутрь. И он не впечатлен. Вниз ведет узкая лестница, и ему приходится наклониться, чтобы не стукаться головой. У входа стоят несколько здоровых мужиков, от которых разит потом и которые не отрывают глаз от чего-то вроде ринга, ожидая. Помещение, стоит признать, большое. Ринг огорожен, и вокруг него есть зрительские места, зрительские места есть и на балконе, на котором сейчас никто не восседает; бар у стены, там и гардеробная, которая сейчас закрыта, и дверь в помещение, из которого бойцы выходят, уже уверенные и раскрепощенные.       Это место Юджи предпочитает семейному особняку, принадлежащему Годжо, и своей мягкой теплой кровати, за возвращение в которую Годжо бы многое отдал. В этот обменный список, правда, сам Юджи не входит, и поэтому он вздыхает, понимая, что здесь надолго и проходит вплоть к бару.       Успевает вовремя — кто-то объявляет нелепую кличку, и вслед за тем Юджи выходит. Он подпрыгивает на месте, так глупо, и, подражая парням из фильмов, снимает футболку. Бросает в толпу — ее ловят. Его розовые волосы, покрашенные неделю назад, растрёпаны, и его грудь, чем-то обмазанная, сверкает. На вид — сплошная показуха, но зал ликует.       У Годжо начинает болеть голова. Он едва-едва удерживается от желания надраться прямо в этом баре, однако что-то останавливает — то ли тот факт, что его воспитаннику собираются сломать какую-то из частей тела и надрать задницу, то ли отсутствие должной суммы в карманах. В халате находится лишь старая конфета, а двадцатку зажал охранник, и Годжо ничего не остаётся, кроме как жевать эту конфету и хмуриться от понимания, что она пропала.       Как и его выходные.       Как и следующие три года жизни вплоть до совершеннолетия нерадивых отпрысков.       Годжо вздыхает тяжело-тяжело и поднимается, все еще пережевывая конфету. У него есть минута, чтобы добраться до ринга, пока объявляют правила, и надрать Юджи уши так, что ни с кем в ближайшие полгода не захочется драться, и он этой минутой пользуется. Его шаги тяжелые, когда он расталкивает основную зрительскую массу, часть которой хочет дать ему отпор, но, стоит поднять голову, отклоняется. Его энергия уверенная и отталкивающая. Его взгляд — пустой и прямо направленный.       Даже Юджи ощущает его спиной и издает тихое восклицание, оборачиваясь.       — Как? — одними губами произносит он.       На лице — детская досада и ни капли сожаления. Он запускает пальцы в волосы, и именно в этот момент рефери объявляет начало.       Юджи стоит вполоборота и поэтому пропускает первый удар. Его лицо отклоняется в сторону. Противник — хиловат, из той же весовой категории, поэтому Годжо особо не переживает, так как лично слышал о заслугах своего воспитанника, связанных с драками в группах.       Юджи надоело проезжаться носом по траве и глотать землю.       Юджи надоело бить морды только сверстникам и только провинившимися.       Юджи тупо надоело.       И поэтому они оба сегодня здесь.       Впрочем, в том, что Юджи здесь впервые, Годжо сомневается, потому что звонок — чистой воды случайность, а сам Юджи спалился бы через неделю-две, когда Годжо начал бы замечать синяки под его глазами естественного происхождения и синяки на теле происхождения антропогенного. Он замирает вплоть у основания ринга, возле каната и стоит, сложив руки на груди, когда тело Юджи прилетает к нему под нос сильным-сильным толчком противника.       Полуголый, он перекидывается через ограждение, а на его лице — мягкая, почти извиняющая улыбка, и намек на гематому, которая станет проблемой на утро.       Годжо произносит одними губами:       — Пиздец тебе.       Юджи тут же отталкивается от каната руками и с поразительной скоростью возвращается к поединку.       Конечно, Годжо не матерится при детях, но дети отчаянно пытаются прыгнуть выше головы и, собственно, самой возрастной категории. Впрочем, Юджи уже не подходит под нее внешне: высокий и широкоплечий, с приличным количеством мускулатуры и загаром, не сходящим только по той причине, что Годжо оплачивает выходные-каникулы, чтобы ему теперь отплатили вот таким образом. От ребенка — только мальчишеская улыбка и эти постоянные выходки.       Ох, эти выходки.       Помимо всего, Годжо вызывают в школу, и если раньше ему удавалось послать вместо себя Нанами, чтобы надолго не покидать работу, то теперь его сыну, пока ещё названному, грозит отчисление из школы, а в документах регистрации — совсем другая фотография. Там волосы светлее, а лицо — менее заебанное.       Оно и понятно: фотография сделана лет десять назад, и тогда у Годжо если и были проблемы, то имели другой характер, и уж точно не являлись двумя тушами сирот, брошенных на перепутье родителями-смутьянами.       Он снова потирает переносицу, когда объявляют, что бой окончен.       Юджи выходит победителем. В каком-то плане. Его зубы еще на месте, а репутация не окроплена кровью, его нелепую кличку льют медом прямо в уши Сатору, и у него от этого болит голова. Он проверяет давнюю методику по совету какого-то старого друга: сосредоточиться на дыхании, сделать выдохи-вдохи с определенным интервалом, и неожиданно это помогает.       Вдох.       Правую руку Юджи тянут вверх, и на его костяшках расплываются цветы из крови.       Выдох.       Второго парня поднимают, и он, держась за лицо, покидает ринг, пока все вокруг кричат имя, выдуманное Юджи.       Вдох.       У Юджи из носа начинает течь струйка крови.       Выдох.       Он подтирает ее свободной рукой.       Следующего вдоха не наступает, потому что Юджи внезапно теряет опору, и у него подкашиваются ноги. Сатору даже с этого расстояния делает вывод: сотрясение мозга обеспечено, только непонятно еще, не было ли его «до». Однако несмотря на чувство юмора, не отпускающее даже в эту минуту, он пролазит на ринг и ловит Юджи раньше всех вокруг.       Он говорит:       — Я, блять, засужу вас.       Он уже опускает едва ли не бездыханное тело на стул и, прикладывая к носу Юджи лед, предназначенный для напитков, говорит:       — Вас нахер закроют.       К ним выходит администратор — парень с выкрашенными в голубой волосами. Он миловидно улыбается, слегка похожий на девчонку, и выслушивает угрозы без пререканий. Скептически осматривает внешний вид Сатору: домашний халат, очки, что уже сползли на переносицу, грозный взгляд, в котором между прочим не гроза, а небо — голубое-голубое. Только потом спрашивает у кого-то, говоря прямо в ухо, но специально громко:       — А что это вообще за хуй, и почему он нам угрожает?       Годжо поднимает вверх бровь. А потом и вовсе запрокидывает назад голову, желая оказаться где угодно, но не в это блядском клубе. Он вспоминает свои подгоревшие оладьи, которые сегодня собирался приготовить, вспоминает еду из своей рабочей столовой, потому что это все, что ему остается на завтрак. Он вспоминает, что не выключил телевизор в гостевой комнате, и там до сих пор вещает о звуках природы дискавери.       Сегодня вечером они смотрели программу про животных-самоубийц, и там упоминался олень, который, бывает, выходит на дорогу и замирает прямо перед включенными фарами.       Сатору чувствует себя оленем. Во всех эвфемизмах, с ним употребляемых.       Он поднимает руки и трех свои виски, ужасно уставший. И где-то на периферии видит это: силуэт с широкими плечами, который завладевает всем его вниманием.       Малец еще не отошел, но ринг не помнит пролитой крови и принимает следующих двух противников, сейчас стоящих напротив друг друга.       Годжо почему-то не в силах оторвать взгляд от одного из них.       Первое, что приходит в голову, не самое верное, но все же первое: мышцы. Сплошные мышцы. Широкие плечи и собранные в тугую дулю волосы. Нет, не в тугую: несколько прядей выступает, и он убирает их назад своей белой-белой ладонью. Он обнажен по пояс, и Годжо даже не уверен, этот ли факт выбивает его из колеи. Он прекрасно знает, что прекрасным может быть любое тело, будь оно женское или мужское.       Но все желание стирать этот клуб с земной поверхности внезапно пропадает у него.       И перед лицом растекается океан.       Ебаный океан глаз. И он — чернильно-черный.