Slaughterhouse-Twenty-Seven

             К двадцати семи годам Годжо приходит к одной простой истине, от которой появляется чувство вины, мешающее уснуть по ночам, в мыслях и оскомина на языке: одно дело быть трудным подростком, и совершенно другое — воспитывать несколько таких.       Он и сам лет десять-двенадцать назад морочил всем голову: сбегал из дома, употреблял вещества, далеко незаконные, и, конечно, во всех грехах винил предков, не пытаясь метить далеко и замыкая этот круг на родителях, которых можно было редко поймать из-за их частых внеплановых разъездов. Слово «предки» ведь можно понять превратно и дойти до седьмого колена, переместиться по семейному древу на несколько сотен веков назад.       Вы по адресу: Годжо как никто другой способен на это.       Его фамилия настолько известна, что о ней пишут в книгах, которые, конечно, хранятся в семейной библиотеке, занимающей три этажа; в одном из сейфов, спрятанном за стеллажом с отделом религии, находится фолиант, где прописано, что их род начинается с какого-то графа и включает в себя даже всяких кровавых лордов, королеву Викторию, императора Японии, умершего несколько рано и только поэтому никак не проявившегося в истории.       Конечно, сомнения проскальзывали у всех, кто их тайну разгадал, многие предполагали, что как раз несколько веков, а, может, десятков лет назад один из особенно заносчивых и прытких предков Годжо пустил слух о себе или подкупил знакомых рассказать что-то похожее и тем самым породнил себя с королевским родом, а уже там пришло все остальное: деньги, слава, наследуемая заносчивость…       Сломанный телефон еще никогда не работал так хорошо, но вот результат — смесь отца-японца, в роду которого было несколько самураев и какой-то там император, и матери-англичанки, имеющей одни корни с той самой Викторией, о которой знают все школьники.       Годжо не мог не вырасти трудным подростком, победив в этакой генетической лотерее: в королевских родах, слухами земля полнится, не редко был и инцест, и другие сексуальные пороки, и страсть к разрушению была тоже. Не самые приятные качества, чтобы на светских вечерах распивать игристое какого-то там года, но вполне подходящие для уличных банд бездомных, которые устраивают драки в туалетах торгового центра, подворовывают газировку и батончики в супермаркетах и ближе к зиме стремятся сесть за решетку, чтобы не замёрзнуть насмерть.       Но все трудные подростки в конце концов вырастают, и ближе к тридцати годам, если у них мозги еще не атрофировались от выпитого алкоголя и они не подсели на иглу, у них появляются обязанности. Например, вставать на работу пять дней в неделю. Например, жениться или выходить замуж. Рожать детей и воспитывать их. И молиться, чтобы какое-никакое наследство досталось именно тебе, а не бесконечному числу сестер-братьев.       Годжо бояться нечего, но в ту субботу он все равно распахивает глаза, точно от кошмара. Утро, как во все остальные выходные до этого: будильник выключен, маска для сна надета на глаза, чтобы ни один солнечный луч не потревожил, постельное белье чистое, ткань пижамы мягкая. Вокруг — абсолютная тишина и оправдывающая свою стоимость звукоизоляция. Даже щебета птиц не слышно.       Именно это — общая тишина, а не делящие ванную комнату дети — его и настораживает.       На кухне пахнет свежесваренной кашей и оладьями, которые Годжо сразу запихивает в рот про запас горстью, которая помещается в его широкую ладонь с крупными пальцами. Неловко оглядывается, молясь, чтобы никто из отпрысков не заметил этого, и снова попадает впросак — прямо за столом сидит один из них, причем самый интеллигентный и языкатый. Из страха разбаловать приемных детей, он отказывается от служанок, но все равно не умеет готовить сам, поэтому страдать перед плитой приходится либо Мегуми, либо Юджи. Первого он и находит за столом, с книгой в руке и угадывает уже по оладьям, что Юджи здесь растущей из задницы руки не прикладывал.       Годжо быстро пережёвывает все, что запихнул в рот, усаживается на стул задом-наперед и говорит, пытаясь поймать спрятанный за учебником взгляд:       — Он снова сбежал, верно?       Мегуми нехотя, но все же кивает. Чтобы узнать, чем он так заинтересован, приходится приподнять за край учебник и потянуть его на себя обложкой. Становится ошибкой, конечно: Мегуми супит брови и захлопывает его, едва-едва не прищемляя длинный крупный палец, грязный из-за оладьев вкупе со сладким сиропом, без которого не проходит ни один прием пищи Годжо.       С Мегуми он знаком давно и повадки знает. Мальчик всегда был с приторно-противным характером. Сколько раз его вызывали к директору — сосчитать невозможно, но все закончилось на втором классе средней школы, когда образование стало важнее ежедневных драк из-за того, что тебя обозвали мелюзгой или толкнули плечом в коридоре. Мегуми стал идеальным ребенком — отвечал на нападки словами, учился, убирал, готовил, — и в то же время его истинное лицо выдавала эта приподнятая бровь и вечно недовольное выражение, которое он не стеснялся запечатлевать на фотографиях.       И молчание. Пассивно-агрессивное молчание. Которое сейчас нарушается, потому что Мегуми отвечает все-таки:       — Зачастил он туда что-то. Секо сказала, что ему необходим постельный режим, а ты сам знаешь, что происходит, когда он на улицу выходит. Без кровопролития не обойдется.       Секо — его личный семейный врач и старая-старая подруга, кажется, еще со школы. Сейчас она имеет за спиной медицинское образование и несколько дипломов, полученных только от повышения квалификаций в сферах, с которыми она не знакома, ведь все в их кругах знают, что она не берется за дело, если не уверена в результате.       Она и сказала Годжо, выйдя на автостоянку, чтобы найти свою поддержанную тойоту и поддаться одной из десятка зависимостей, присущей врачам-хирургам, врачам-патологоанатомам и другим врачам, работа которых связана с чем-то нелицеприятным, — закуривая, что Юджи перевернет их дом вверх дном и еще Мегуми, опека над которым оформлена уже как пятый год, за собой потянет.       В самом Годжо мало здравого смысла, и есть только два человека, которым он в сложных выборах доверяет, — это Секо и Мегуми.       И оба говорят, что спокойные деньки давно позади и пора перестать закрывать глаза на вещи, которые сами собой не решаются.       Годжо снова вздыхает, лениво растекаясь на спинке стула:       — Как думаешь, где он?       За последний месяц — несколько гаражей, детских площадок, клубов, куда якобы не пускают несовершеннолетних, и ни одного места, которое бы повторилось на гугл-картах. В последний раз был чертов бойцовский клуб, как из паланиковского бестселлера, и только после него Юджи догадался, что родительский контроль можно отключить, если забыть телефон дома.       Сбегать куда чудеснее. Чувствовать погоню — еще лучше.       Мегуми пожимает плечами и снова утыкается в учебник. Из-за края обложки выглядывают только лохматые волосы, сильно отросшие, и Годжо, не выдержав, треплет его по голове, снова убеждаясь, что не зря все это, раз он может дать этому миру хоть одного идеального ребенка, несмотря на то, что тот только сильнее хмурится и стекает по стулу, как одна из жидкостей, о происхождении которых можно узнать из учебного пособия, если не хватать его пальцами, измазанными в сиропе.       Второй одумается. Когда-нибудь. Может, к двадцати семи, когда появится ответственность, состоящая из детей и работы. И тогда он вспомнит своего старика и поймет его. И ему будет легче, потому что он будет знать, что справится, раз Годжо сумел, и одновременно с тем херовее — от вины и от осознания последствий.       Потому что насладиться сопливым периодом, когда груднички присасывались к бутылочке, когда только обхватывали палец своей маленькой ручкой и редко-редко плакали, когда рядом сидела красавица-жена, на спину которой перепадала основная часть работы, Годжо себе не мог позволить, ведь аист подкинул ему под дверь детей без присутствия красавицы-жены, сразу взрослых.       И трудных, как большая часть подростков.              

***

             При свете дня здание выглядит по-другому, совсем по-другому, чем было ночью недельной давности. В действительности это — жилой дом, сдающий цокольный этаж под заведения всякого характера, начиная от продуктового универсама и заканчивая автомойкой. Где-то посередине, между ними, находится целое помещение, отведенное под секцию борьбы для взрослых.       Годжо замирает перед знакомой дверью, пряча руки в карманах. Его остановочка.       Он мельтешит по городу в поисках с самого утра, то есть уже часа три точно, не успев даже нормально позавтракать, потому что это что-то из ряда вон — нарываться, когда сотрясение мозга едва ли не приказывает долго жить, если не соблюдать покой. Конечно, Годжо, как и любой нормальный родитель, преувеличивает немного, но и его понять можно: он злится, невероятно злится, так как шило в заднице его сына достигает размеров дилдо из самого высокорейтингового порно.       Не самое патетичное сравнение, но кому она нужна, эта патетика, когда у Годжо один выходной, и проходит он, принимая форму погони за тем, кто не хочет быть пойманным?       Начал он с прошлых мест, с первым делом попадающихся детских площадок, с обзванивания друзей Юджи, которые либо действительно понятия не имеют, где он пропадает, либо просто хорошо умеют пиздеть.       И вот он здесь. Проезжая мимо случайно, выглядывая из-за приспущенного окна машины, заметил знакомое место, где Юджи и получил сотрясение мозга, и даже наткнулся на бесплатную парковку. Сама судьба велела остановиться, и Годжо был искушен ей.       Он искренне считает, что скоро это закончится — гормоны затихнут в теле подростка, он сам перестанет переживать из-за событий, из-за которых попал в приют, навестит когда-нибудь своего почившего дедушку и заживут они, как раньше, когда Годжо был лишь знакомым семьи, потом — "отцом" его лучшего друга и всегда просто приятным молодым человеком, с которым можно было собрать лего.       Годжо всегда чувствовал ответственность за него: он водил их с Мегуми в школу, когда тот еще не считался его ребенком по закону, помогал с уроками, покупал билеты в кино, дарил путевки и в принципе считал себя филантропом, любящим детей с тяжелой судьбой. И у первого, и у второго родителей не было, Мегуми висел на шее сестры, едва-едва достигшей совершеннолетия, Юджи — на шее своего деда, который под конец жизни не замечал ничего, если это «ничего» находилось за пределами одного-двух метров.       Эта ответственность заставляет Годжо свесить голову. Но сил у него хватает, чтобы бороться с ней: он стоит прямо, расправив плечи, уверенно в своей выходной одежде — рубашке, брюках и пиджаке, переброшенном через плечо, — потому что все проходящие мимо женщины засматриваются на него, а это место, в ночи принимающее совершенно другое лицо, очевидно, не хочет быть замеченным.       Он открывает дверь, которая тут же поддается, и действительно оказывается в ином мире. Лестница все еще узкая, но светлая, рекламные плакаты развешаны на стенах, крики если и раздаются, то больше напоминают школьные уроки по физической подготовке, чем очередной подпольный бой. Годжо доходит до конца лестницы и действительно находит спортивные тренажеры, на которых занимаются мужчины и женщины лет так восемнадцати-тридцати пяти, и задумывается, не стоит ли пойти к психотерапевту.       Чувство дереализации не отпускает его.       Однако за стойкой регистрации — знакомое лицо с ниспадающими на него голубыми прядями, которое тут же меняется с приветливого на злое. Администратор хмурит тонкие брови, глазами ища кого-то, кто сможет ему помочь в случае чего, и говорит себе под нос:       — Неужели, сукин сын, подал все-таки заявление?       Годжо вздергивает бровь. У него, вообще-то, прекрасный слух, а у «Махито», если судить по бейджику, — привычка громко и разборчиво бормотать себе под нос вещи об окружающих его людях. Он не знает, конечно, что Годжо видит подобное недовольство каждый божий день, и в его окружении больше людей с негативной энергетикой, чем позитивной, поэтому этот выпад он легко переносит.       Останавливается, расставив ноги на ширине плеч, и отвечает ему:       — Мой сын просил вас не трогать, а я слишком слаб перед щенками, поэтому, конечно, до суда дело пока не дошло. Но он снова пропал, и ему семнадцать, а заведение, тем более не это, а ночное, вряд ли подразумевает, что без согласия опекуна ему находиться здесь можно. Я не прав?       И — ослепительная улыбка вкупе с завидными белыми зубами, когда-то там выпрямленными брекетами, от которых отказываются его собственные дети, потому что, дословно, полнейший отстой.       — О, — только и говорит Махито, ставя локти на стойку. Его лицо кажется менее недовольным, и он доказывает, что тоже способен улыбаться в лицо людям, к которым испытывает неприязнь, потому что Годжо, очевидно, толстосум, с которым лучше не спорить. — Даже так. Что же предлагаете делать, господин?..       — Годжо. Господин Годжо, — говорит он, словно эта фамилия всем знакома.       Администратор только закатывает глаза и обещает себе больше никогда не обращаться к нему по имени, потому что кому она нужна, эта доброжелательность.       — Я позову мальчишку, который клялся на крови, что ему двадцать, и, надеюсь, вопрос урегулирован?       — Сойдет, — пожимает плечами он.       Ему все равно с тех пор, как он узнал, что с Юджи все хорошо, и даже если он не соблюдает постельный режим, то, наверное, находится под наблюдением тренера, ведь этот зал не может не иметь лицензии, если еще работает. Он, пока есть время, рассматривает его. Высокий потолок, запах самоуверенности и пота, дешевого дезодоранта, духов, снующие туда-сюда люди в спортивной форме, некоторые из которых начинают работать интенсивнее, стоит ему бросить взгляд в их сторону.       Годжо уверенности в себе не занимать, но и его это заебывает: держать образ с прямой осанкой, прятать голубые глаза за очками, так как белые волосы — уже что-то из ряда вон, и улыбаться, бесконечно улыбаться. Здесь так жарко, что он расстёгивает верхние пуговицы рубашки, охлаждаясь, и именно в это время мягкий голос раздается почти у самого уха:       — Администратор сейчас подойдет, подождите немного.       Годжо, совсем не по-мужски вздрогнув, оборачивается и видит его. Мастера. Мастера проклятий, если быть точным. Это имя скандировали в зале, когда он, поддавшись негативным эмоциям и панике, пытался привести Юджи в чувства, но в памяти все равно осталось это эффектное появление, этот быстрый бой. Он сделал пару движений, больше напоказ, чем как-то еще, увернулся от первых ударов и, словно разогревая публику, одним толчком отправил противника в нокаут.       Однако вблизи и не в полутьме он выглядит совсем по-другому: длинные темные волосы наполовину распущены, часть из них собрана в узел на затылке, все его тело спрятано в длинные традиционные одежды, и даже руки сложены в рукава, а Годжо жалеет об этом как никто другой. Ни одного места, где была бы открыта кожа. Только лицо: узкий разрез глаз с мимическими морщинками, улыбка мягкая-мягкая. Нынешний внешний вид, голос — тот еще резонанс в сравнении с тем боем.       Годжо сглатывает, немного приоткрывает рот. Он не впервые, но все же рад, что взгляд спрятан за темными-темными стеклами, и его мысли не настолько очевидны, хоть и не скрыты полностью.       Он говорит, с заметным опозданием:       — Нет, я уже нашел, что хотел…       В этот момент распахивается дверь, а Юджи под локоть вытаскивают из подсобного помещения. Он слабо, но все же сопротивляется — редкие головокружения, тошнота и прочие признаки его травмы не позволяют драться в полную силу. Может, этому еще мешает общественное осуждение, но Годжо не задумывается надолго, он перехватывает локоть Юджи, когда его тело передают ему в руки, и смотрит на него с приподнятой вверх бровью.       Он снимает очки для уверенности и цепляет их за воротник, оттягивая рубашку еще больше, и в зале, кажется, вздыхает кто-то. Мастер проклятий, или как там его, на заднем плане теряет доброжелательную улыбку и наблюдает за ними из-за приспущенных ресниц, точно цербер, готовый вытащить Сатору отсюда за шкирку и никогда не впускать больше.       Однако повода он не дает. Даже воздерживается от оплеухи, потому что помнит, что Юджи все еще хреново, и утверждает:       — Мы идем домой.       Глаза Юджи — один шаг до истерики. Обычно он не опускается до слез, и манипуляции ему не знакомы, но он умеет просить, когда строит это лицо.       — Я ничего не делал, Годжо-сан… — начинает он.       Много раз до этого Годжо не стеснялся называть его сыном, пусть и названным, пусть и не по крови, но в диалогах между ними это обращение не распространенно. Они мало чем похожи: Юджи — смуглый, темноволосый, Годжо — с точностью до наоборот. Вызывает вопросы, и вопросы, на которые ответы обычно однозначны и положительны.       — Слушай, почему именно сюда? — он раздраженно трет переносицу, не желая затеивать спор именно в этом заведении, потому что внимания и так слишком много, однако Юджи становится настолько тяжелым из-за своего сопротивления, что с места сдвинуть невозможно. — Давай я запишу тебя на шахматы, что ли.       Его лицо кривится, точно от кислого лимона, и он часто-часто моргает, завывая:       — Отстой!       — А Мегуми занимается, — почесывает подбородок Годжо. — Попробуй скажи ему то же самое, мигом отучит от таких высказываний. А на футбол? Ты же любил футбол.       Сзади раздается тихий-тихий смех в ладонь, но Годжо все равно слышит его. Он поднимает голову, выглядывая из-за плеча Юджи, и натыкается уже на совершенно другого мастера проклятий, не миловидного и улыбающегося, а стреляющего черными насмешливыми глазами; с мастером недельной давности.       Он говорит, уязвленный:       — Что смешного?       Мастер проклятий вынимает руки из рукавов, показывая свою белую-белую кожу, и вбрасывает ими в воздухе.       — Говоришь с ним, как с маленьким. Присмотрись, он — здоровый парень.       От всего этого разговора у Годжо начинает болеть голова. Она болит давно. Он трет височную часть пальцами, думая об отпуске, об одном одиноком дне, в который он выспится или напьется, и вздыхает глубоко-глубоко.       — Я, кажется, не просил меня учить, как воспитывать…       — Но он прав, — внезапно говорит Юджи, прерывая этот попахивающий возгоранием диалог. — Мне семнадцать, а ты носишься за мной. Почему я не могу заниматься здесь в конце концов? Обычный спортзал…       — У меня нет галлюцинаций, и я знаю, что происходит здесь ночью.       — И что с того? Неужели ты в моем возрасте сидел дома и играл в шахматы?       Годжо открывает рот, чтобы сказать что-то, но на самом деле… не сидел, конечно. И именно из-за этого принес столько проблем своей семье. Не то чтобы это было нецеленаправленно, но понять Юджи он может. И сам не против выпрыгнуть из брюк и галстука-удавки и хоть раз выпустить пар на кого-то другого, пусть и не самым гуманным образом.       Он стоит так с минуту, пока Юджи смотрит своим жалобным-жалобным взглядом, а мастер проклятий — это становится смешным — осуждающе качает головой. Годжо сдается, но не сразу, если кто спросит. Это атмосфера и неудачное утро. Это недоеденный завтрак и оттягивание отпуска. Ни в коем случае не его слабость. Мысленно он кричит в банку и закупоривает ее, в действительности же — позорно уступает.       И медленно, растягивая момент, начинает:       — Хорошо… — он, прежде чем улыбка возвращается на лицо Юджи, добавляет, — хорошо, я согласен, но не без условий. Ты перестанешь сбегать из дома. Будешь брать с собой телефон и отвечать на звонки максимум со второго. И будешь мне рассказывать обо всем, что происходит здесь. Согласен?       Юджи кивает, как болванчик на капоте его машины, и не выдерживает: все-таки обнимает его крепко-крепко, а Годжо радуется этому проявлению любви как самый последний ребенок. Он гладит покрашенную в розовый голову ладонью, пока макушкой Юджи утыкается ему в подбородок, и в то же время не отрывает взгляд от мужчины, все это время за ними наблюдающего. Годжо делает один опрометчивый шаг: кивает в сторону выхода головой, а мастер проклятий только заинтригованно улыбается, тем же движением головы соглашаясь на предложение.       Все это — молча. Чтобы виновник торжества, погруженный в крепкую родительскую грудь, не узнал. В конце концов все это ради него.       Иные причины вставать по утрам Сатору незнакомы. Незнакомы очень, очень давно.              

***

             Место для курения — та же улица, и Годжо даже начинает сомневаться, не закроют ли перед его носом дверь без всяких доверительных разговоров. Однако за спиной раздается скрип ступенек, и, судя по тяжелому дыханию, мужчина не отстает от него. Годжо задумывается о том, что было бы неплохо узнать его имя, узнать стоимость секции и много чего еще, но почему-то не может вытянуть из себя ни слова.       Мужчина уже прислоняется к стене, становясь недалеко от парковки, и предлагает сигарету, а Годжо только отрицательно мотает головой. Тот давит улыбку и уже сам закуривает. Проходит одна минута, другая, и только тогда Годжо лезет в карман и достает увесистый кошелек, отсчитывая приличную сумму.       Мужчина хмурится. Он почти элегантно стряхивает пепел с сигареты и заявляет:       — Тебе, здоровяк, отсасывать я не буду.       Годжо давится слюной, но быстро берет себя в руки. Он говорит:       — Смешно шутишь… Юджи очень ценен мне, знаешь ли. Но в его голове мозги давно перемолоты. И за ним, какой бы гиперопекой это ни казалось со стороны, необходим контроль. И я не всегда могу обеспечить его.       Мастер расслабляется, вжимаясь в стену. На улице дышать нечем, и лето не располагает к одежде такого количества слоев, но ему, видимо, нравится, и даже предательский пот не стекает по виску. Он думает какое-то время и приходит, умница, к верному выбору, стоит ему увидеть увесистую пачку денег:       — Тебе нужен крот, я уже понял. Как много сиделок у этого ребенка, — как-то загадочно говорит он. — И что, сообщать, поел ли он сегодня, сходил ли в туалет? Или о каждом шаге? Печатать ему грамоты, может?       — Без перебора, — отсекает Годжо. — Можешь звонить в крайних случаях. Есть ли у тебя дети?       Он загадочно улыбается и говорит:       — Есть.       — Тогда ты должен понять меня.       Он, очевидно, раздумывает, но все же сдается и берет пачку аккуратно сложенных купюр в руки, даже не пересчитывая. Этот договор, который официально не закрепить, но Годжо как-то подсознательно чувствует, что может доверять ему. То ли этот спокойный голос наталкивает на мысли, то ли выверенные движения, точно он не подпольный боксер, а мастер искусств, но весь флер, витающий вокруг него, вынуждает довериться.       На секунду они соприкасаются кожей, и Годжо вздрагивает. Рука — белая и трупно-ледяная, словно на улице не тридцатиградусная температура. Он искренне старается не обращать на это внимание, когда говорит:       — Получка сдельная, зависит от сообщений. Я могу позволить себе много, — невзначай показывая из-под рукава рубашки наручные часы, сделанные из белого золота, говорит Годжо. — Так что все зависит от твоей активности. Как зовут, кстати?       Он, будто просыпаясь, поднимает голову и резко вздрагивает, замечая, что сигарета достигла пальцев, присохнув бумагой к коже и оставив ожог, который не скоро затянется. Повинуясь привычке, хватается за ухо, за самую мочку, и только тогда Годжо, все время за ним наблюдающий, замечает черные серьги-тоннели в ухе.       Это первое, что наводит его на подозрения.       — Гето Сугуру, — внезапно говорит мужчина, все еще пытаясь остудить руку, и это становится вторым.       Что-то знакомое.       Что-то очень знакомое. Правда, из ряда тех воспоминаний, которые поднимать из подсознания не хочется от слова "совсем".       — Годжо Сатору, — говорит в ответ он, но руку уже не протягивает, потому что Гето, очевидно, занят. — Надеюсь, мы сработаемся с тобой. Знаешь, я работаю в том здании в центре и…       Они говорят еще какое-то время, договариваясь о деталях: когда забирать Юджи, сколько платить за его посещения, где подписать согласие родителя, стоит ли выпускать его в ночь. Обмениваются телефонами. Годжо узнает много из этого разговора, и в особенности — правила подпольных боев, количество летальных исходов, но успокаивается ненадолго.       Наверное, только до следующего звонка мастера, за стенами этого заведения больше известного под именем Гето Сугуру.       Он уже оборачивается, снимая машину с блокировки и напяливая очки на нос, однако останавливает что-то. А именно этот взгляд: прожигающий спину, отнюдь не спокойный, больше похожий на проклятье, следующее по пятам за проклятым. Гето закуривает во второй раз, и его лицо подсвечивается огоньком зажигалки. Не поворачиваясь, Годжо спрашивает:       — Почему ты так смотришь на меня?       Повернуться не позволяют воспоминания: чернильно-черные океаны на белом подсвеченном лице, и взгляд, направленный в зал, и определенно, Годжо готов поклясться чем угодно, будь то здоровье детей или честь его семьи, определенно в его сторону.       Гето хмыкает, пораженный.       — Просто непривычно видеть тебя в обычной одежде, а не в женском халате. Выглядел эпатажно. Гротескно.       Годжо готов возмутиться, что халат так-то не женский, и если всяким отродьям неизвестны дорогущие бренды, они хотя бы могут не открывать рот. Позорище. Ебаное позорище. Однако снова что-то его останавливает: то ли удачное соглашение, то ли тон, с которым было это произнесено, явно не издевательский, а скорее натянутый, пытающийся перетянуть тему на что-то другое.       Ничего не отвечая, Годжо продолжает путь, и уже не видит, куда этот взгляд направлен. А направлен он на него: на стиснутые узкими брюками ноги, свободную рубашку, облепившую его из-за вышедшего пота, зачесанные назад белые волосы и эту развязную походку.       Ничего особенного не происходит.       Просто Гето слишком внимателен к незнакомцам. И к деньгам, которые они могут дать ему. Именно поэтому, стоит машине Годжо скрыться из виду, он сминает купюры и выбрасывает их вместе с сигаретой в урну.       Чтобы повадно не было — покупать человека и его расположенность.