Гарри Поттер и Великолепный век

Фериде постепенно привыкала к жизни во дворце. По ночам ей даже снилось, что она живёт здесь давно — только замок был ещё более величественным, с высокими сводами, узкими коридорами и волшебными лестницами, которые в любой момент могли менять своё направление. По коридорам смело разгуливали дружелюбные привидения, перекидываясь простыми фразами с жителями замка. Фериде любила эти сказочные сны, удивляясь самой себе: откуда у неё такое богатое воображение? Главное требование здесь — быть прилежной ученицей. К удивлению самой Фериде, учёба ей нравилась. Каждый день был наполнен открытиями и новыми знаниями. Она с трепетом изучала дворцовую жизнь, наблюдала за прислугой, изучала тонкости этикета, ловила нюансы в речи и движениях хозяев. Строгие, но мудрые учителя терпеливо направляли её, словно помогая распутывать клубок знаний, где каждое слово, каждый жест имели значение. Самый главный урок был турецкий язык. Слова казались лёгкими, мелодичными, но буквы… Они писались справа налево и были совсем другими, не похожими ни на английские, ни на латинские. Каждая линия, каждый изгиб требовали точности и аккуратности. Салих эфенди, её учитель, наблюдал за её рукой с удивительным терпением, объясняя, как держать перо, чтобы чернила не размазывались, как правильно сидеть, чтобы спина оставалась прямой, и как повторять слоги, пока рука не привыкнет к форме букв. Фериде часами работала над письмом. Она ощущала прохладу чернил на бумаге, легкое жужжание пера, скользящего по поверхности. С каждым днём линии становились плавнее, слоги — привычнее, а глаза привыкали к странной, но красивой графике. Уже через неделю она могла уверенно писать и формировать простые предложения, а разговаривать начинала короткими фразами с прислугой, постепенно осваивая новые слова и интонации. Даже на этих уроках её обязывали носить платок, который прикрывал волосы и часть лица. Дышать под ним было тяжело, но Фериде наслаждалась тем, как ткань оттеняет её изумрудные глаза. Она открывала для себя местные одежды — тонкие, мягкие ткани, плавные складки и грациозные линии. Простое платье служанки казалось величественным, когда оно обвивало её фигуру. Каждый раз, надевая новый наряд, Фериде чувствовала, что дворец становится частью её самой, что её тело и движения гармонируют с этим пространством, и что Турция — не просто место, где она живёт, а мир, к которому она постепенно принадлежит. Она иногда сомневалась, была ли она настоящей англичанкой, ведь кожа её смуглая, волосы темные и кудрявые, а глаза изумрудные — словно она всегда принадлежала этому солнечному, золотому краю. После уроков турецкого приходил Лакман ага, как позже узнала Фериде — евнух, который обучал её дворцовому этикету. Он показывал, как правильно кланяться, как вести себя, чтобы расположить влиятельных людей, какие жесты и взгляды считались уважительными. Всё казалось театральным и натянутым, но постепенно Фериде начала понимать логику этих движений. Она училась наблюдать за людьми, угадывать их настроение и намерения. Понемногу ей открывалось, что эти навыки — не пустая игра, а средство выживания в золочёном, но чуждом мире. Танцы преподавала Зейнеп калфа. Они были необычайно откровенными — движения и позы учили очаровывать и привлекать внимание того принца, для которого Фериде здесь держали. Сначала она стеснялась и краснела, словно каждая поза раскрывала слишком много. Постепенно тело запоминало ритмы и плавные линии, каждое движение становилось уверенным и лёгким, словно сама музыка протекала сквозь её руки и ноги. Танцы дарили ей ощущение силы и значимости; дворец переставал быть чужим и превращался в пространство, где она могла быть самой собой и одновременно заметной и желанной. По вечерам к ней приходила Гюльфем Хатун. С ней было особенно приятно находиться: её мягкая, тихая речь и уверенные движения внушали доверие. Как она сама рассказывала, раньше была фавориткой султана Сулеймана, здешнего правителя. Она родила ему первенца, но ребёнок заболел и умер. Гюльфем пожалели и оставили во дворце, где она теперь была верной подругой Хатидже султан. Мимоходом она учила Фериде вышивке, аккуратно поправляя руки и показывая, как каждая строчка создаёт узор. Фериде работала медленно и сосредоточенно, ощущая текстуру ткани, гладкость нитей и тяжесть иглы в пальцах. Вышивка успокаивала её мысли, помогала сосредоточиться и на время забыть о тревоге и страхе. С самой Хатидже султан Фериде встречалась лишь однажды, когда ей позволили прогуляться по дворцовому саду. Она шла по аккуратно подстриженным дорожкам, слушала пение птиц, запахи цветов и аромат свежескошенной травы. Султанша осведомилась о её успехах и похвалила её прилежание. Фериде же ожидала суровости и жестокого обращения — ведь она была здесь рабыней. Её удивляло, что люди, которые держат её здесь против воли, могли одновременно проявлять доброту и внимание. Эта первая неделя во дворце была одновременно насыщенной и спокойной. Фериде училась новому языку, новым привычкам и навыкам, осваивала тонкости дворцовой жизни, этикет, танцы и вышивку. Она постепенно чувствовала, что находит своё место в этом мире. Но по ночам она чувствовала, как болит ее шрам. Она ощущала чей-то гнев — тяжёлый, не её, чужой. Иногда ей казалось, что так она медленно сходит с ума.

***

Дни сменялись днями — мягко и незаметно, словно ветер, шевелящий занавески на узком окне её покоев. Фериде уже многому научилась. Теперь у Фериде были и уроки рисования. Тёплая глина приятно охлаждала кончики пальцев, когда она проводила кистью по её поверхности. Масляная краска ложилась мягко, чуть блестела на свету. Она выводила узкие линии и плавные завитки, стараясь не дрогнуть рукой. От кобальтового пигмента пахло минералом и солью, от золотой краски — чем-то сладковатым, почти медом. Узор постепенно оживал: цветы, листья, звёзды — как будто всё не она рисовала, а само небо склонялось к кувшину и оставляло на нём свои следы. Жизнь постепенно налаживалась. Страх и растерянность уступали место тихой привычке. Фериде ловила себя на том, что всё реже думает о том, кто она на самом деле. Иногда ей даже казалось, что, если бы кто-то вдруг сказал: «Ты всегда жила здесь», — она бы поверила. Хатидже султан, как-то раз взглянув на неё с лёгкой улыбкой, произнесла: — Я же говорила, Фериде. Ты полюбишь это место. Тогда девушка лишь опустила глаза, но внутри почувствовала укол — не оттого, что султанша была неправа, а оттого, что была права. В глубине души Фериде знала: эти стены скрывают слишком много тайн, слишком много чужой воли. Разве могут быть добрыми те, кто держат людей против их воли? — думала она. Но всё же… здесь к ней относились терпеливо, мягко, с непонятной для неё теплотой. И она старалась не думать о том, что где-то там, за морями, может быть, её ищут. А ещё страшнее — что не ищет никто. Иногда она всматривалась в своё отражение в зеркале — смуглая кожа, густые тёмные волосы, изумрудные глаза. Имя Фериде подходило ей слишком хорошо. — А как же меня звали раньше? — шептала она себе. — Елизавета? Мария? Нет... это не я. Не моё. Имя Хедие звучало холодно, как чужое воспоминание. А Фериде было тёплым, словно её самой когда-то давно подарили это имя с любовью. Однажды её отправили в дворцовую лечебницу — помочь лекарше приготовить снадобье для дочки Хатидже султан. В воздухе витали ароматы трав, дым ладана и терпкий запах уксуса. Медная посуда поблёскивала в свете масляных ламп, а из больших сосудов тянулся пар, наполняя комнату влажным теплом. Фериде с интересом следила, как лекарша толчёт в ступке сушёные листья и корни, добавляет воду, помешивает длинной ложкой. — Осторожнее, дитя, — сказала она с лёгким смехом. — Это не еда. Если перепутаешь пропорции, уснём обе. Фериде улыбнулась, чувствуя, как внутри рождается странное чувство узнавания. Когда она размешивала отвар, густой и янтарный, ей вдруг показалось, что она уже делала это раньше. Что когда-то, в другом мире, она стояла над котлом и варила не просто зелье, а нечто волшебное, меняющее судьбу. Ночью ей приснился странный сон: она варила подобное зелье, выпила его — и превратилась в огромного мальчика с глупым выражением лица. Сон был смешным и немного тревожным, но Фериде проснулась с улыбкой. Эти сны ей нравились — в них было волшебство, которого не было во дворце, и ощущение свободы, которое она забыла, но не могла отпустить. Лекарше тоже понравилась усердная девушка. — У тебя лёгкая рука, — сказала она, поправляя на ней рукав. — Из тебя вышла бы хорошая лекарка. Может, когда-нибудь и выйдет. С тех пор к её занятиям добавилось новое — врачевание. И это радовало Фериде больше всего.

***

Она старалась не думать о том, для чего её готовят. Не думать о том, что всё это — лишь подготовка к роли фаворитки какого-то принца. Но я ведь могу больше, — думала она, глядя в окно на море. — Я это чувствую. Иногда она размышляла о шехзаде, для которого, как ей говорили, она предназначена. «Наверное, он какой-нибудь толстый и важный, — усмехалась она про себя, — глупый, заносчивый, который без слуг даже обувь надеть не сможет.» Но где-то глубоко внутри всё же теплилась искра любопытства: какой он? Что скажет, когда увидит её впервые? Будущее пугало её. Прошлого у неё не было, а настоящее казалось хрупким, как узор на расписанном кувшине. Жить настоящим — вот что оставалось. Жить и наслаждаться каждым мигом, пока она снова не потеряется.

***

Прошёл месяц с того дня, как она переступила порог дворца. В тот вечер её позвали в покои Ибрагима Паши. Комната была просторной и строгой: высокие потолки, узкие окна, запах ладана и золы от погасших свечей. Ибрагим сидел за письменным столом, опустив глаза на пергаменты. Фериде робко сделала реверанс. — Подойди, — сказал он негромко. Голос его был спокоен, но властен. Фериде подошла, глядя в пол. — Послезавтра, — произнёс Паша, медленно поднимая взгляд, — прибудет шехзаде Мустафа. Ты будешь танцевать для него. Фериде почувствовала, как по спине пробежал холод. — Для него…? — едва слышно повторила она. — Да, — Паша улыбнулся уголками губ. — Ты ведь не зря училась всему этому, Фериде. Хатидже султан наблюдает за тобой. Не подведи её. Он отстранился, вновь уткнувшись в бумаги, словно разговор был окончен. А у Фериде дрожали руки. Впереди был её первый танец — и, возможно, первый шаг в судьбу, к которой она не готова.