Куда причудливее прихотей судьбы

На ужине Августу очень хочется опустить глаза от неловкости. Мария, устало поздоровавшись, медленно ест – хотя Август велел принести её любимое в последнее время мясо в горшочке. Даже при том, что Мария переоделась в домашние синие футболку и шорты и сняла линзы, выглядит она, словно ещё в участке. Говорит о делах: – Всё серьёзнее, чем я ожидала. Опять с костюмами кто-то нахимичил – один потерялся, но это ладно: показатели в участке удивительно хорошие, жалоб меньше, с дронами разобрались. Только проверка ведь будет не туда смотреть!.. Я смогла только немного её минимизировать. Упирала на те же дроны, на статистику, говорила про свою компанию против коррупции – её официальную часть, конечно, – и нажала на пару других рычагов. Но проверка все равно будет. Нам придется организовывать вылазку в «Махаон» под надзором прикормленных ими же людей. – Я уверен, Вы сделали все возможное, – утешающе, но честно замечает Август. – Я уверена, что не всё. Ещё буду пытаться улучшать положение, кое-с-кем говорить, потом думать на месте о том, как всех отвлекать, затем... придумаю ещё что-нибудь. Но… Вместо того, чтобы включиться в работу на сто процентов, я думала о другом. Август невольно тянет ладонь, чтобы накрыть её свободную, поддержать, – в словах Марии нет укора в его адрес, только претензия к себе самой и та же усталость. Но Мария не пододвигается к его руке. Смотрит на неё… неоднозначно, с сомнением, под которым Августу ладонь кажется липкой. Говорит четко и торопливо, словно её прервут в следующую минуту: – Я отсмотрела материалы Юли по инциденту в Сибири, поговорила с агентом Дельтой и, наверно, восстановила цепочку событий. Года четыре назад в том инциденте, неудачном призыве Кутха, пострадали агенты МАК. Ничего серьёзного, поэтому руководство не дало ресурсов как следует всё исследовать – возможно, не захотели связываться с оккультистами. Только агент Дельта несколько лет пытается добиться хоть чего-то. Когда в мае оказалось, что Кутх связан с «Махаоном», а у тех работал Рубинштейн, агент Дельта рассказал об этом ушедшему Артуру Хаксли, у которого официальных сдержек нет. Чем они с Джессикой занимались четыре месяца, спросим завтра, но… – Спасибо. Спасибо! Вы не должны были, я бы сам… – слова вязнут во рту, как дешевые сладости. И прерываются, стоит Марии посмотреть, как стоматологу, который опять встречает нерадивого пациента. – Август, мы вместе, и меня все устраивало, но… Но что я должна, так это поговорить о другом. Вы… у Вас была связь с наемницей, подчиненной. Ну… да. Август кивает, поскольку этот факт не оспорим: Джессика получила от него деньги за разные задания, Джессика в то время не брала другие заказы, Джессика спала с ним. Никакой клеветы или преувеличения. И только бы Мария не начала спрашивать о… – Она приходила после заданий… – холоднее на десяток градусов продолжает Мария, глядя на Августа с непонятным ожиданием. Он снова кивает, отводя взгляд, стараясь не сжимать ладонь в кулак и не пускать в голову лишнее. После того раза в спальне у них с Джесс вроде как… закрутилось. Оба были людьми занятыми и циничными, так что правда выходило «после заданий» – краж, запугиваний, диверсий и… другого. Джесс возвращалась с очередной задачи, едва заскочив в душ, успевала доложиться за то время, пока он стаскивал её костюм («Хиленькие они, мы с полпинка вынесли»), и слушала его отзыв, пока срывала его одежду («Отлично, премия на карте»). Пару раз Август мотался на ближний восток договориться с шейхом или какой-нибудь группировкой и заскакивал в её палатку, «да плевать, в каких песках ты вчера кого закапывала, ты все равно жарче пустыни!». Пару раз она приходила в чужой крови – говорила, что её не парит, скорее распаляет, «черт с ними, Август, это то, кто мы есть!». И это правда было так: ангел смерти и его фурия – беспринципные, жесткие, хваткие. Даже то, что Джесси никогда не была только его, не огорчало – хватало её все равно на всех, кто ей приглянулся. Ещё в этом был некий бунт против отца с его чопорным осуждением за связь «недостойную наследника старинного рода», и Август казался себе более современным и свободным от всяких предрассудков. Теперь кажется идиотом: не осуждал Джессику тогда, нечего было заводить речи о её связях сейчас. Как минимум не сидел бы теперь, как на трибунале. – И в какой-то момент это ведь её Вы неожиданно нашли у себя в постели, – голосом Марии уже можно охлаждать помещения, но Августа от него мучительно жарко бьет по щекам. Он кивает и на это, и на следующее: – Даже стоп-слово Вы предложили. Тоже факты. У Джесс как-то было настроение поваляться на мягком после марш-броска по джунглям, она и подремала на его кровати – охранники её пропустили без вопросов в его спальню. У Августа, не ждавшего её рано, был приятный сюрприз в тот вечер. А вот кое-что стало неприятным и ожидаемым – просто тем, от чего он долго отмахивался, не желая показаться неженкой. Но когда царапина от её ножа оказалась посерьёзнее, чем обычно, до Августа дошло, что страсть страстью, а все-таки сильная боль и третье постельное на выброс не особо возбуждают. Джесси фыркнула на предложение подумать, поэтому он сам решил, что «канделябр» – по попавшемуся на глаза подсвечнику причудливого вида: обычные «Притормози» её раздражали. Она ни разу его не произнесла, даже наоборот – словно провоцировала, когда сам Август подумывал. И чаще добивалась своего, ведь её требования, не просьбы – глубже, быстрее, грубее, а теперь второй раунд, «я тебе не мороженко, не растаю!» – горячили, как самое простое и высокоградусное пойло. От её успехов, её царапин и укусов, её жадного взгляда, неё самой несло кровью, и было уже не разобрать, где чья. Да вся Джесси была создана для двух вариантов его фирменной фразы! Её волосы, отращиваемые вопреки неудобству, было невозможно схватить в драке и очень удобно намотать на кулак, когда она позволяла. Её ладони одинаково хорошо хватали плечи противников и любовников. Её губы в какой-то момент хотелось занять, потому что в любом варианте это было менее пошлым, чем те словечки, которые из них вылетали. Джесси брала, даже будучи снизу, вечно тянулась к спине – скорее дразня, чем всерьёз причиняя боль – и огорчалась, когда он все же отказывался от бладплей («Тебе ещё повезло, что меня уже не вставляет от асфиксии!»). Смотрела абсолютно вмазано на пике, но потом, словно сдавая норматив, быстро уходила в душ и никогда не оставалась на ночь (он пытался из спортивного интереса умотать до состояния полного нестояния, чтобы даже на ванную сил не было, но Джесси только сыто скалилась – и все равно уходила). Называла электрокинез «спецэффектами» и поначалу тянулась к искрам сквозь страх, потому что она Джессика Родригез, $%^&*, она не боится!.. А вот он боится нового молчания Марии, которая ест с видом человека, ожидающего признания в преступлении. Тут понять бы, в каком именно... – И с кем ещё из сотрудниц у Вас такие… сдвоенные отношения были? – она явно начинает через силу. Зато потом Марию прорывает так, что и слова не вставить: – Ну, интим между тасками, рабочие командировки с одним номером, дерти-толк «Зарплату увеличу». Запертый кабинет в обеденный перерыв. Понимание, что никуда от тебя человек не денется, пока хочет здесь работать. Не знаю, что ещё. Я, понимаете ли, никогда не соглашалась на такие рабочие задачи. Только уволила одного шустрика, который их делал моим девочкам. Потому что шутить по-дурацки я могу, но терпеть в реальности эту мерзость – увольте. «Снежинка» я, как сейчас говорят. Зато с властью, и…    – Только с Джессикой, – вставляет Август, когда она набирает воздух для новых слов. – Это не… Это вообще изначально была инициатива Джессики, можете спросить. Электрокинезом её ни разу не ударило, я не… настаивал, она не притворялась. Никакой денежной подоплёки, просто… снять напряжение. Ей… Нам обоим было так нужно. Я бы не уволил её за отказ, да и... У Джессики такая модель поведе... – Плевать, какая у неё, у Вас-то какая? Это была инициатива подчиненной, которой Вы, как работодатель, не должны были давать хода. Я не думаю, что в этой связи было принуждение – но неравенство было точно. Август, ну… – Мария даже откладывает вилку, чтобы взмахнуть руками. – Волга впадает в Каспийское море. Переходить улицу на красный нельзя. Любые отношения, где кто-то выше другого, это… как минимум проблематично. И не надо мне сейчас говорить, что это не совсем подчинённая, это фриланс, или не знаю, как Вы это перед собой оправдывали… – Джессике всё нравилось, – неловко сообщает Август: он вообще не думал, что надо оправдываться. Как минимум сам оказался наказан. – Она бы спала со мной, даже если бы я не был боссом, а я с ней – даже если бы она не была моей наёмницей. В смысле, наверно, в этом случае мы бы не встретились, но… Мария, правда, она боец, она победила меня в спарринге, она сама к кому угодно подходила. Она сумела бы оттолкнуть, если бы чего-то не хотела. – Физически – да. Морально… не уверена. Да, она наемница с активной личной жизнью и сложившейся репутацией. Но именно из-за этого она может слушать того, кто платит деньги, без особой критичности, и считывать сигналы, которых не было. Я не говорю, что она здесь пострадавшая или вовсе безвольная, но я и не в отношениях с ней. Вопросы у меня к Вам… Вы правда не понимаете, что я хочу от вас услышать? – Я сожалею и больше так не буду? – полувопросительно тянет Август. Тут же добавляет: – Честно. Не… кхм, неэтично очень, понимаю: рабочее и личное размывается, начинаются проблемы и там, и там. Я понял, о чём вы: что статус в любом случае влияет на отношения, даже если отношения не строятся только на нём, и иногда это критично. И я понимаю, что сегодня должен был как-то предупредить Вас… Я просто не знал, как об этом сказать: тут же Гром с компанией и её напарник на связи, я не был уверен, что сама Джессика будет афишировать что при них, что в принципе нашу прошлую связь... И я не должен был так говорить о её прошлом в любом случае. – Хоть сейчас всё это признаёте. – Взгляд Марии теплеет с январского до февральского ледка. В молчаливый остаток ужина – даже до мартовского, и ест она уже с большим аппетитом. А потом часа два Август думает, что ещё сказать Марии. Даже старается расспросить Отто и Николь, как со стороны выглядела связь с Джессикой, и вообще, может, он к сотрудницам как-то не так относится. После их осторожных ответов даже обещает не увольнять за честность! Они переглядываются и с пониманием отвечают уже немного по-другому. – Я скорее удивлён, что вы не вышвырнули Родригез за её игрища. Мисс офицер слишком строга и мерит всех по себе, – мягко говорит Отто. – Я могу поручиться перед ней, что у Джессика моральные ориентиры куда бледнее. В конце концов, её выгнали из войск как раз за распущенность, я могу найти людей из той части, которые подтвердят то же самое. – Мистер Хольт, вы одинаково всех грузите и одинаково за это платите. Разве что от девушек держитесь подальше. Новенькие думают, что у вас тяжелое прошлое с какой-то ушлой девицей, – жмет плечами Николь. – И можете напомнить мисс Марии, что с вами спокойно работаем я, девушка из психбольницы, госпожа Стрельчина, охранницы, ещё много кого. Даже та ушедшая от нас девушка из полиции. Кстати, о девушках из полиции: очевидно, Марию триггернуло не просто попранными идеалами. Возможно, не только «шустриком», но и тем же Сабатовым, который шантажировал былыми отношениями ту нервную девочку. И как бы не хотелось указать на это Марии и ещё немного поспорить, что в целом он согласен с ней, но проблема была в Джессике, а не в нём, Август в любом случае прокололся. Хотя бы тем, что не понял сразу, что именно её задело. Так что ему и отвечать, не выставляя щитом Отто и Николь с их всё же предвзятым мнением. И лучше Мария ещё раз вслух сорвется на нём, чем будет молчать или вовсе скрывать свои эмоции. Она же приходит на вечерний чай и ночевку – «только ночевку» – и пока сидит в компьютерном кресле, а не рядом на кровати. Взмахом руки останавливает и слабо улыбается, когда он говорит, что подготовил извинительную речь, сбор для любого фонда и чек на любую вещь лично ей ну или что она захочет. Но всё же выражение лица у Марии… сложное. – Тогда… Ещё какие-то тезисы? – неуверенно говорит Август, глядя, как она потягивает чай и смотрит в пол. Он не знает, что будет следующим. Подробности про Джанет, про которую он честно рассказал едва ли не с копией оплаченного счета за ожог и моральный ущерб? Про то, сколько у него было девушек, и кто они вообще были?.. Только бы не про «Прыжок тигра» – боевой комплекс, где они с Джесси занимались сексом прямо на панели, пока ракета летела поражать не самые военные цели, что потом благополучно спихнули на покупателя, любителя «ба-бах» и «всё в труху». И не про общие делишки с МАК по кражам вещей, составляющих предметы культурного наследия. И не его собственный начатый проект с грамотным выведением из социальной жизни неудобных людей (он был молод, ему нужны были безумные идеи)… В итоге звучит неочевидное с примесью последнего. Мария начинает медленно, явно подбирая слова: – Сегодня в одном из разговоров с будущими ревизорами мелькнула шутка. О Стрелкове. Что-то о том, если меня опять кто-то будет настойчиво звать в гости, то в этот раз все будут очень уважительно меня к нему провожать, чтобы потом не стать козлами отпущения. Я посоветовала просто не бегать на побегушках у других. Но я вспомнила… – она зябко поводит плечами, обтянутыми уже голубым халатом. – Вы ведь никого так больше к себе не звали? – Нет. – Отчаянно хочется обнять её, защищая от всех идиотов и всего того негатива, который она хлебнула из-за него, но выходит только сказать правду. – Хотите обсудим ещё раз… это всё? Они разбирали все события в неделю после клинической: Август уже тогда постарался рассказать всё и объяснить все мотивы. Заверил, что в любом случае, как бы он не злился и что бы она не сделала, Марии не угрожало ничего, кроме, собственно, несвободы и дальнейших административных проблем. Но… она явно жалела его после клинической и слышать не хотела о его долге, ещё и не отрефлексировала, наверно, поэтому отнеслась очень снисходительно. Мария тогда сказала, что понервничала, конечно, но, если бы чувствовала однозначную угрозу, то вовсе не пришла бы к нему. И не особо комфортно было на первом ужине, особенно без линз, не говоря уже про то, как ее потом позвали в спортзал. «Неприятно было сидеть и думать, что Вам в голову придет. Особенно с вашими возможностями, привычкой к вольностям и с рычагами давления. Но ничего критичного не произошло, так что закроем вопрос». Черт, а сейчас, когда он, болван, стал упирать на чужую инициативу, уже ей могло прийти в голову, что в том её визите в спальню из-за флешки… – И нет, – говорит Август ещё до вопроса. – Совести на то, чтобы не спать с людьми в таких условиях, даже если бы они намекали или прямо предлагали, мне хватало. Это другое, я понимаю… И целовал я только Вас в таких «гостях». Да, это наверно, тоже… – Я так не думаю, – чуть мягче говорит Мария. – В смысле, на счет границ по поводу удерживаемых людей у меня вопросов нет. И в целом у меня нет претензий из-за отношения ко мне. Я все обдумала и решила, что мы полностью квиты. За дефиле в халате я ответила кардиганом, после моего поцелуя без вопроса вы тоже меня поцеловали, не спрашивая прямо, ну и на флешке мы оба понимали, что это не просто романтика… Да? Или Вас все же задело что-то из моих личных поступков? – уточняет Мария после его молчания, подаваясь ближе в кресле и глядя уже с заботливым беспокойством. Он мотает головой, чувствуя себя двоечником, наблюдающим за отличницей, сводящей длинную строку символов и цифр к аккуратному уравнению. Иногда её рационализация раздражает, но сейчас умиляет. – Всё в порядке, Мари, – и тогда, и сейчас… И все равно так я тоже больше не буду. Она улыбается теплее, и с минуту они просто смотрят друг на друга, уже скорее смущённые. Август отпивает из чашки и наконец чувствует вкус чая – подостывший, но все ещё приятный, тот отдаёт лимонной свежестью с кислинкой. Так голос Марии отдаёт иронией: – А Волкову Вы за время с попытки его убрать ничего плохого не организовывали? Потому что я – точно нет. – Нет, я даже не знаю, где они с господином Разумовским и Рубинштейном окопались, – с облегчением говорит Август. И сам хмыкает: – Даже обидно, что ему такого же сюрприза не сделаешь при всем желании. Мария подавляет понимающую улыбочку и замечает мягче: – Я, наверно, слишком сильно отреагировала. Просто это было внезапно и неприятно. И формально, и содержательно, и личностно, можно сказать: Джессика – своеобразная барышня. Я отчасти знала, как она сбежала и почему Вы её искали, так что эти подробности... Мне жаль Вас – по-человечески. …хоть что-то не объяснять, но Август отчего-то пытается, откидываясь на спинку кровати: – Я не страдаю иллюзиями, тем более по поводу наемников. И все же я думал, что раз я плачу много, ей нравятся задания и со мной тоже неплохо, Джессика будет верна. И то, что случилось, не походило на перебежничество. Джессика стащила чертежи не просто проекта. Она могла выбрать любое оружие, любой боевой комплекс, любой трижды засекреченный объект. А она забрала сведения по моему новому протезу. И не для кого-то с черного рынка – для уволенных сотрудников, которые хотели работать сами с моими же наработками. Продешевила так, что я не верил сначала! Выставила меня идиотом перед отцом, хотя знала, как мне… знала, в общем. Отбросила назад всю работу оставшихся протезистов. И спряталась так, что никто не мог найти. А после заявилась снова во главе группы МАКа. Её счастье, что я не добрался до неё... Я не хороший человек, знаю, но Джессике я ничего не сделал ни до нашей связи, ни во время. Разве что она все-таки отомстила за те разы, когда я отказывался от ножа, или не давал искусать до синяков, – с дурацким, недостойным мужчины вообще и наследника рода Хольт юмором завершает он, прежде чем спохватиться. Постельное уже тлеет из-за искр с ладоней, а Мария подходит ближе, тянясь к рукам. – Ф-фак, извините, я… Извините. Не мой день.    – И не мой. – Прохлада её ладоней на пальцах, морозный запах духов и складочка на лбу от волнения такие чуткие, что сразу становится легче, хоть голос у Марии озадаченный. – Я не знала этих деталей, думала, это только ради наживы или из личной обиды, но эти протезисты… Я подумаю об этом. И… Можете не отвечать, но это прозвучало немного в неожиданном контексте. Вы отказались от ножа, в смысле спарринга с ножами?  – В смысле бладплея в мою сторону. – Кажется, русские в таких случаях говорят «Сказал “А”, говори и “Б”». – Это не было реверс-агрессией из-за моего недостойного поведения, честно. Ей просто нравилась чужая кровь. И секс.    Мария выглядит как когда чего-то категорически не понимает, но пытается относиться нейтрально – и не подавать вида, сколько старания это занимает. Она несколько раз порывается что-то сказать, и обрывает себя, хотя Август смотрит со всем вниманием, на какое способен. И он осмеливается все же добавить: – Я понимаю, что это не самая безопасная практика, и в исполнении Джессики она в принципе была довольно отчаянной. Больше я ни с кем на такое не соглашался. Но тогда… Это было чем-то новым, чем-то раскованным, чем-то... показывающим незашоренность. Я и обездвижение впервые с ней попробовал, потому что она переживала из-за электрокинеза, и как раз пояс халата... – Она переживала, – с непонятной интонацией повторяет Мария. Трет лицо: – И до Ольги Владиславовны Вы со всем этим анамнезом, ножами, поясами, протезами не добрались? Он делает самые большие и жалобные глаза, на которые способен, прежде чем покаянно помотать головой. Мария невольно улыбается, но говорит: – Август, много времени прошло, я знаю, что Вы уже другой, но… Но меня беспокоит ваше… даже не знаю, как сказать. Вам не кажется, что у вас сложился сценарий? Что если Вы считаете, что женщина в более уязвимой позиции, Вы стараетесь… это уравнять? – Не кажется, не считаю, это бред. То же обездвиживание нравится само по себе… – Чем?.. Если без общих формулировок про доверие, которые вы можете подсмотреть в любом опроснике и выдать, не вдумываясь?  Серьёзно?! Постельное пахнет горелым, а вот такие вопросы – неприятной участливостью медработников. – А Вам чем нравятся, когда за запястья держат? – слегка уязвленно интересуется Август в отместку. – Это не про доверие? – Не совсем. У меня запястья в принципе чувствительные, и любые прикосновения к ним мне нравятся. Вообще с детства накрыть, иногда сжать запястье одной руки другой рукой помогало мне успокоиться и заземлиться, почувствоваться себя «в теле», обрести контроль сначала над собой, а потом над ситуацией. Вообще, без контекста, в адрес другого человека это жест грубости и обезвреживания. Но, когда меня так берет человек, которому я доверяю и позволяю это, жест становится чем-то про вхождение в мои личные границы... про защиту. Я чувствую, что человек рядом знает меня, я со своими тараканами ему важна и ценна, что я могу не отстаивать себя и свои интересы рядом с ним постоянно. Я чувствую, что мы делим контроль в этот момент. Ну и в целом это про сочетание нежности и силы – если человек не может аккуратно и крепко держать мои запястья, не грубя и не накрывая их слишком слабо, будто я сама слишком фарфоровая для него, то нам лучше вовремя разойтись. – Вы специально репетировали? – чуть потерянно спрашивает Август после короткого молчания. Такой анализ простого жеста, который им воспринимался как сплав главенства в ситуации и доверия, впечатляет. Мария смеется и мотает головой, и это выглядит уже немного озорно. – Просто люблю самоанализ. Я однажды поняла, что если что-то нравится, то бывает любопытно покопаться в себе и понять, почему. Может, выйдет заменить на что-то, от чего станет ещё лучше, может, поможет сделать ещё ярче или убрать те детали, которые не нравятся. Это повышает качество жизни и работы. И в отношении личной жизни это особенно важно: делать не потому, что когда-то показалось, что так надо, но потому, что это действительно нравится... – она мягко обхватывает его голову руками, поглаживая по щеке. – Кому-то из ваших бывших казалось? – Да... Так что я не издеваюсь и не оттягиваю, Август. Обездвиживание – тоже довольно специфичная практика, а Ваш прошлый опыт… пока кажется мне не самым лучшим во всех смыслах. Как и наши отношения до того, как я сама сюда приехала. Я не хочу Вас приковать, а потом понять, что мы оба отыгрываем назад что-то прошлого. Или что Вы решили, что должны, потому что я полицейская и как же этим не пользоваться. – Или потому, что Вы первая намекнули, – невинно добавляет он, переплетая пальцы своей руки с её. – Или потому, что мне нравятся женщины, который властно могут уложить меня на лопатки и добиться ничьей. – Вот во втором варианте что-то есть, так держать, – преувеличенно серьёзно кивает Мария. На его вежливо-ироничное закатывание глаз снова говорит серьёзнее: – Но подумайте, пожалуйста, почему Вы хотите так – в принципе и со мной. Можете не говорить мне полный ответ. Можете ограничиться только какими-то деталями о том, как Вы это представляете и что чувствуете. Можете вообще промолчать. Но я очень хочу, чтобы Вы подумали. Не обязательно развернуто… Договорились? – Я подумаю, – честно говорит Август. Не только потому, что этому кофейно-ликерному взгляду нельзя отказать – потому, что в этом раскладывании по полочкам вся Мария, и, хоть иногда все эти копания раздражают, что-то в них есть. Кроме того: – Вы ведь тоже думаете?.. Со своей стороны? – Да. И с каждым днём буду всё больше, видимо, – чуть грустно сообщает Мария, но подробнее не объясняет. Замена постельного на новый комплект, её чтение и его просмотр видео для отдыха, вечерняя гигиена достраивают спокойный вечер. Поцелуй на ночь отдаёт мятной пастой, многими вопросами и одним ответом – тема Джессика пока исчерпана. В отличие от темы его прошлого в целом, хоть Мария и не спрашивает о нём. – Не думала, что Вы знаете такой фонд, – она чуть удивленно поглядывает в экран его смартфона с пожертвованием в пользу фонда по поддержке пострадавшего мирного населения в Африке. – Маркетологи подсказали? – Нет… Не помню уже кто именно. – Первая за день почти-ложь ей. Август правда не помнит, как именно звали того журналиста, который подготовил материал о роли его компании в провоцировании конфликтов. Зато запомнилось название фонда, размещенного в конце статьи – для сбора средств. И взгляд журналиста, парня младше его самого, когда Джессика притащила того на приватный разговор. «Вы можете меня прирезать, но заткнуть не сможете! Эта статья написана кровью» «Правда? Джесс, обеспечь юношу «чернилами», я хочу почитать продолжение репортажа о своих злодеяниях». Август удваивает пожертвование. Не удивляется, когда что-то сбоит и сумма на его счете не уменьшается – как же… символично.