Куда причудливее прихотей судьбы

Оказаться страстно прижатым к стене в собственном особняке – это безумно интригующе, но Август искренне не понимает, что вообще случилось. Мария узнала про что-то? Или он чего-то не сделал? Или… Хотя не важно, если она в особенном настроении. Её ладонь упирается в стену сбоку от Августа в мнимой расслабленности, вторая – легко приподнимает его подбородок кинжалом в грубой ласке. Она не целует, скорее вгрызается, больно и жадно, до ранок на губах и почти прикушенного языка. Она отстраняется, и, когда Август дергается навстречу, в предупреждении сдвигает лезвие до ямки между ключиц. Дерзко улыбается, почти кусает снова, сама, – и её губы отдают кровью. А глаза не карие, но серые с желтизной: два дула, когда-то прострелившие его насквозь. Так знакомо… Так неправильно. Это не Мария. Уже понимая, что спит, Август старается выплыть из темноты коридора в темноту спальни сквозь неприятное марево. Тяжелое, пока не способное двинуться тело явно не помогает, он чувствует себя так, словно выбирается из болота на одной силе воли. И морально ощущение мерзостное, словно от насекомого, которое попало в кофе! Август выдыхает спокойно, только наконец разлепив веки. В спальне тоже темно – из-за штор, зато пахнет не металлом, но подснежниками. – Август? – настоящая Мария деликатно гладит по плечу, уже сидя в слабеньком режиме подсветки. Судя по отброшенному пледу и закушенной губе, она готова сорваться за врачами по одному слову, и Августу становится неловко. – Вы что-то говорили… – Сон… Во сне, наверно. – Кошмар? – Нет. – С какой стороны посмотреть… – Можете положить ладонь на лоб? Мария послушно касается лба, и от благословенной прохлады – никакого жара! – сон отступает, теряя в форме и обнажая нелогичность. Мария, даже если злится или находится в шаге от того, чтобы за руку потащить его в спальню, всегда обсуждает или спрашивает. Мария не жалует ножи и укусы. Мария сейчас держит ладонь и не задает больше вопросов. Но ответ уклончивый: – Ерунда – смесь прошлого и настоящего. Извините, что разбудил. – Ничего страшного. Может, вам воды? Снотворного? И окно открыть шире? – Нет, просто… Поговорите со мной? Мария кивает, пристраивая подушку и изголовью, опирается полусидя, пока он сам берет воды – тело наконец отпускает – и подает заодно и ей. Смотрит на Августа – вопросительно, хотя в глазах мелькает тень догадки. – Да то же самое: гости в городе, которые интересуются тем, о чем не должны знать. Смешно, но я бы меньше беспокоился, если бы Волков не предупредил о них! – Думаете, все же «отряд мертвецов»? – Нет: они… другим заняты сейчас, да и не тот уровень, при всей серьёзности «Махаона». Зато среди знакомцев Олега найдутся и бывшие МАКовцы… Нет, это не от агента Дельты и не от МАК в принципе, ему я верю, – сразу обозначает Август на её сразу насторожившийся взгляд, – он сам заволновался и успокоился не сразу… Но сами понимаете, какие… неудобные могут приехать. Это понимал даже Дмитрий, которому Волков и сообщил волнующее «К вам едут наемники». Мальчик с Константиной набрали сразу всех, даже до Августа, пребывавшего в Европе, дозвонились быстро. Это был момент удивительного единодушия: Август невольно выругался на голландском, Пчелкина – на русском, а Гром – на матерном. До звонка все шло так хорошо! Разозлившийся и поспешивший Сабатов, натравленные на «Хольт Интернешнл» карманные силовики и их поражение, ещё парочка важных имён, почти полтора месяца интриг в высоких кабинетах и отраженных нападений – без крови и лишнего шума. Все работали пусть не идеально, но без критичных ошибок, подрывая под «Махаон» с разных сторон – через его сторонников, через его льготы, через законность поставок ему препаратов. «Махаон» тоже не делал резких шагов, ограничиваясь попытками административно стукнуть подоходчивее, чтобы им вернули Рубинштейна. Однако – ничего критичного, никаких неприятных непоправимых сюрпризов не появлялось. Даже Гром отвлекся от попыток подставить свою охрану и прижучить Августа, занимаясь распутыванием сетей «Махаона». Август планировал приехать в ха, августе, просто чтобы встретиться с Марией и отдохнуть здесь. А потом был тот звонок. Олег лицемерно обернул все в помощь: раз уж его знакомым наемникам нужно в «Махаон», то они могут подсобить! Вот только с нападением не социальным, но физическим все может выйти на другой уровень. Да, Август собирался обезопасить городскую полицию и себя с Марией, но его выводило из себя простенькое прикрытие, предложенное Волковым. Тот предлагал действовать по сценарию случайности: неизвестные проберутся в лечебницу и учинят разгром, полицейские только на вызов приедут и случайно найдут много интересного, бывает же!.. Не бывает. Не в первоклассно охраняемой больнице, которая не чета психбольнице Рубинштейна. Пусть на бумаге это лишь частная клиника, а по слухам – место «отдыха» золотой молодежи и неудобных людей, по факту там даже его дроны сбоят! И придумать легенду полбеды. Надо ещё, чтобы она не пошла вразрез с заданием наемников, чтобы не испортила их репутацию. Ладно, если репутация ещё есть – Волков начинал-то не в самом элитном отряде. Вдруг их перекупят? Или же они уже «перекупленные» и заведут полицию в ловушку? Или же они вздумают ещё «погулять» в городе и потребуют закрыть на это глаза? Или… Чёрт, вопросов было полным-полно! А то, что Олег упорно не называл имен, лишь посмеивался, Августа настораживало. Вряд ли Волков решил бы заодно приплатить, чтобы Августа убрали – все-таки большая сумма, Отто узнавал через знакомых, да и последствия достаточно серьёзные – но его веселье нервировало. Какая-то каверза намечалась, и сны день ото дня подбрасывали все более странные кандидатуры – от наемника-неформала и его напарника-бугая до того же Дракона, хотя он работал на других. Впрочем, удивительно ещё, как в бизнес «Махаона» не вмешались Дагбаевы – возможно, лидер клана ждет взросления внука и пока не хочет конфликтов с другими неофициальными силами города, где тот учится? Тем более после встряски… – Конечно, Олег успокаивал Дмитрия и господина Разумовского, что никто не станет снова кошмарить Санкт-Петербург. И ему самому вряд ли интересны здесь новые проблемы. Но его умалчивания и спешка подозрительны, – вслух признает наконец Август, замечая, что задумался, а по руке пробегает нездоровое тепло. Раньше было бы до искр – определенно, прогресс. Но для Марии не достаточный – выждав ещё с минуту и видя, что он все ещё не то чтобы спокоен, она спрашивает, подталкивая: – Хорошо, а что Вы чувствуете?.. Ольга Владиславовна предлагала «лесенку» ощущение-эмоция-голос-урок-потребность-действие, давайте попробуем. А Август предлагал ей деньги, чтобы та сказала Марии «Тяжелый случай, я уволюсь»! Ну правда, не угрожать же было девушке… Но специалистка улыбнулась и сказал, что обязана Марии Андреевне и не будет ей лгать. Ещё и добавила: «Да и два шага из шести вы уже осиливаете без проблем. Делайте ещё два для себя и два для неё – будет честно». Ольга Владиславовна Стрельчина в целом поначалу действовала как гувернантка, уговаривающая сделать упражнение, чтобы получить десерт после обеда, и Августа это оскорбляло. Ему не семь и не десять, чтобы так глупо им манипулировать! Однако госпожа Стрельчина перестраивалась, пробуя тактику за тактикой, стоически терпела перепады настроения, наглость и даже испорченную папку с опросником и продолжала донимать вопросами и примерами упражнений. Отделаться от неё не удавалось (даже Отто отказался от воспитательной беседы, сказав, что «мисс офицер» расстроится! Кругом предатели…), так что приходилось терпеть. От дневника автоматических мыслей Август отбился занятостью, ещё что-то проигнорировал, но проклятая «лесенка» въелась в память, и первые две ступеньки правда уже «перепрыгивались». Госпожа Стрельчина обещала, что со временем она вовсе станет «эскалатором» – если не лениться её использовать, не упрощать и не усложнять намеренно и не лгать самому себе. Пока же приходится постараться делать всё это под выжидающе-ободряющим взглядом Марии: – Что-то вроде фантомного взгляда через плечо – это беспокойство. И невкусная специя в любимом блюде – это гнев на то, чего не должно было быть. Беспокойство звучит как «Я не могу быть эффективным при такой неизвестности». Гнев как «Я не хочу ощущать себя беспомощным». Потому что даже если никакой опасности нет, я не для того потратил столько сил, чтобы сюда запросто являлся неизвестно кто с невыясненными целями. И не пустить или сразу убрать наемников нельзя: очень интересно, кто там заказчик, откуда он знает про «Махаон» и что ему нужно от фармацевтов!.. – Август гасит вспышку раздражения и едва не прорвавшуюся молнию, сжимая ладонь. Невольно буркает: – Обязательно продолжать? – Нет, – Мария гладит его руку кончиками пальцев, наверняка чувствуя все нездоровое тепло. – Но Вам станет проще. Она права, но Август ещё с минуту упрямится. Все же говорит, пропуская «урок»: – Потребности – в информировании и контроле. Мне нужно все знать и быть способным остановить то, что не понравится. Действия… Мне кажется, я уже сделал всё. Волков говорил, что наемники выйдут на связь, а если и не выйдут – правоохранители предупреждены, должны засечь хоть что-то. Впрочем, завтра ещё пообщаюсь с парой человек и проверю несколько версий – может, найду заказчика. – А когда мы найдем наемников, предлагаю сразу установить слежку за ними – и человеческую, и техническую – чтобы они не наследили. Да и личность нанимателей можно попробовать установить так же через их средства общения. Пообщаться, найти компромисс или просто… решить вопрос на месте, с исполнителями. В любом случае мы убедим эту парочку передать в свой наемничий мирок сообщение о том, что эта территория под защитой. Её логичность, четкость и капелька прагматизма тоже успокаивают – даже сильнее «лесенки», но своё мнение Август благоразумно оставляет при себе. Все же он первым разбудил Марию и попросил поговорить… Но сон анализировать так же не хочется. Что там анализировать? (ощущение – это лезвие у горла, одинаково опасное и интригующее). Просто воспоминания (эмоции – интерес, контролируемое отсутствие контроля, предвкушение). И кстати, говоря обо всех этих психометодиках… Август делает самое умильное выражение лица. – Всё?.. Теперь положительное подкрепление за мои старания? Помогает выработке важных привычек – мне это госпожа Стрельчина сказала, Вы сами слышали. Он целует её свободную ладонь, и Мария не вытаскивает её, но невинно напоминает: – А Вы, помнится, говорили, что не собачка Павлова, чтобы зарабатывать вкусненькое, и с Вами это не сработает – Вы ведь и так получите то, что хотите. Передумали? Пока он выбирает, стоит ли передумывать в этом важном вопросе, голос подает эмоция: «Хочется, чтобы всё было так же просто, как тогда – но без тех же последствий, и я пока не знаю, как всё состыковать». И это не меняют ни уже ободряющее прикосновение Марии – она прислоняет её ладонь к щеке – ни её новые слова: – Да ладно, не задумывайтесь так сейчас. Я просто к тому, что можно без таких подходов через упражнения. Поцеловать?  – Да. Но в другом тоже можно?.. Без всей психотерапии? – вырывается у него с надеждой.  Очередь Марии отсрочивать ответ – пить из стакана, поправлять подушку и смотреть, как Август разворачивает к себе её ладонь, выводя пальцем узоры по линиям. Он буквально чувствует обоюдное непонимание, сталкивающееся между ними, как разные полюса двух магнитов. – Нет… Давайте не будет об этом сейчас, – всё же откликается она, мягко отнимая свою ладонь. – Хорошо. Последний вопрос: это всё из-за позвоночника? – на грани с запрещенным приемом, но Август честно делает интонацию вопросительной без обиды. – Это всё потому, что мы очевидно друг друга не понимаем – и не поймём без рефлексии. «Рефлексия». Ну конечно! В большинстве случаев с Марией космически легко. Просто – да; нет; да, но; когда-нибудь; она подумает. Мария знает, чего хочет, не кокетничает из скромности, вредности или корысти. Она умеет вести – хотя ей не принципиально – с мягкой решительностью и самоотдачей. Она сглаживает неловкости и недопонимания. Но на наручниках что-то пошло не так. Вроде как она первая пригрозила-пофлиртовала-пошутила. И в принципе Мария любит придерживать запястья и когда придерживают её. Во всё их общение она поддерживала шутки по этому поводу и по поводу наручников, и губы закусывала так, словно сама хотела бы сказать что-то серьёзнее, и улыбка у неё была мечтательной. И на намеки реагировала благосклонно. И после видео с тем, как Август показывал, как замечательном можно связать запястья даже галстуком, взгляд у Марии загорелся. А на прямой вопрос она вчера ответила очень странно: «Пока нет, и это посерьёзнее, чем со спиной. Это не из-за Вас. Не совсем… Я подумаю, и мы с Вами поговорим – но Вы тоже подумайте, почему этого хотите». Да в смысле, почему?! Он так удивился, что даже не стал ничего уточнять тогда. И так хватало проблем в работе, беспокойства из-за наёмников и психотерапии от госпожи Стрельчиной, чтобы думать об этом. Мария понимающе потрепала по голове, предложила другое, первой притянула его к себе, и вечер прошел хорошо, но осадок остался.    Сейчас она притягивает его к себе для поцелуя. Он не распаляющий, он нежный и надежный – как успокоение и обещание, но не более. Урок от её поцелуя – «Я всё ещё рядом», поддерживающее до его неловкого ответного прикосновения к виску. Мария, даже теряя голову, никогда не целует так, будто ей интересно именно тело… в отличие от женщины, самым холодным в которой были пушка и ножи. Нож она прижимала к его горлу, целуя в первый раз, почти скалясь, когда Август инстинктивно тянулся к ней, говоря, что все либо будет по её правилам, либо не будет вообще. Ножом потом перерезала пояс от его халата, освобождая его запястья, – все действительно было по её правилам, а её доверие и его электрокинез в них первое время не входили. Ножом любила водить в принципе, иногда чуть усиливая нажим – не всегда до крови, всегда опасно – и не спрашивала, насколько Августу все интересно и почему: раз он не уходит и не слишком громко шипит от боли, значит, нормально. И все было драйвово и без обязательств… пока она не воткнула нож в спину, сбегая.