Куда причудливее прихотей судьбы

К чемодану подарков в новый приезд Августа Мария была не готова. Она по инерции продолжала думать о том, как стоило бы ответить на коллегиальные репризы, умилялась бдительности Димы и улыбалась словам Августа на обеде. Тем не менее, новость о костюмах Мария все ещё не переварила, а уже перед ужином Август исхитрился сунуть массу презентов. Проникновенные «Мари, не оскорбляйте нас скромностью» (она и не начинала) и «Не понравится – расплавим» скорее позабавили. Ну да, с набором именных ручек как бы не из драгметаллов, подставкой под них, напоминающую арт-объект тонким сплетением линий, набором навороченных флешек и подарочными политологическими изданиями с металлическими вставками на обложках проблем быть не должно. Как раз будет что положить в кожаный органайзер с теми же серебристыми металлическими заклепками – в цвет броши – между наборами фирменных линз. А расплавить могла и она сама – с браслетом, который Август почти ультимативно оставил, ещё уезжая в прошлый раз. На всякий случай. И который, возможно, уже сегодня срабатывал: они так и не решили, из-за кого в ГУ МВД вырубилось электричество. Возможно, не стоило его надевать, но с браслетом Мария чувствовала себя куда увереннее и спокойнее – за Августа в том числе. А вот с другими подарками…  – Мне нравится. Оскорбляем только противников, плавим только проводку, а это я увожу к себе, чтобы торжественно расставить по кабинету и вспоминать о вас долгими рабочими ночами. Хотя если без шуток, это тронуло. Даже если бы захотелось, устраивать ритуальное «Да я не могу взять, да это дорого, да зачем все» было бы глупо. Август, сидящий на пуфе её комнаты с видом притащившего мышек кота, хотел порадовать, а не выслушивать банальности из вежливости. – Я решил, что это самое практичное, что можно подарить. – Угадали. Со вкусом и полезно, – согласилась она, по давней привычке тут же пробуя одну из ручек на своей руке и невольно улыбаясь ещё шире: паста поблескивала серебром. То ли искры, то ли снежинки… Или то и другое. – И символично. Я тоже решила выбрать что-то такое. Скорее «решила попытаться». Мария плохо представляла, что дарят владельцам оружейных корпораций кроме в лучшем случае обвала акций конкурентов, в худшем – заведенных против них дел, ну и ценной информации на закуску. И потому подобрала подарки как для человека – билеты на шоу в планетарий, цифровые рамки, диски с его любимой музыкой и всё такое. Пакет вышел не самый большой, но и его Август взял из её рук так осторожно, что Мария уточнила: – Не переживайте, Ваша охрана досмотрела. – И все же Вы умеете удивлять... Окончательно в одном цвете? Вытащенная первой брошь на его ладони не золотилась, но серебрилась в солнечном свете. В платиновом, завитушечном украшении с голубыми турмалинами при воображении можно было увидеть букву «А». Мария выбирала между этой брошью и другой, с линиями, напоминающими «Н», и сейчас, по взгляду Августа, поняла, что она тогда угадала лучший вариант. – Спасибо, это очень неожиданно, но… в точку. Мне очень приятно. Вы во всем угадали, но я чувствую себя немного… – честно вздохнул он, аккуратно возвращая брошь в футляр. Посмотрел благодарно и прямо: – Вам не обязательно так… ухаживать. То, что мы видимся, – достаточный подарок. – И это совершенно взаимно. Заключим дружеский пакт о незаваливании подарками? – Заваливание? Это вообще-то не все, что я планировал привезти!  Потом выяснилось, что он все же отказался от мысли подарить ей бронированную машину с пуленепробиваемыми стеклами – юристы отсоветовали – и это только то, в чем он признался! И с костюмами тоже вышло не очень. Мария, посмотрев их тест-драйв и работу в Риме, объяснила, что разработка просто не приспособлена к реалиям Питера. Костюмы слишком громоздкие и приметные, требуют отдельных тренировок под них и слишком больших ресурсов на уход, не говоря уже о том, что заинтересуют крупных преступников. И не считая того, что костюмы отсюда может забрать какой-нибудь технический отдел, и все навороты Августа в лучшем случае скопируют, в худшем – отдадут кому-то ещё. Пусть все это не так просто, но тратить ресурсы на удержание и так не самой необходимой разработки было бы глупо... Август не нашел аргументов против, и костюмы пока бездеятельно лежали на складе. Но то ли его внутренний кодекс, то ли инстинкт все ещё требовал тащить ей, как драконнице, что-то симпатичное. Хотя Мария ведь согласилась совершенно искренне. Того, что Август находил время созваниваться в те полтора месяца после атаки дронов, приехал и сейчас уделял время, не докучая, было достаточно. Было достаточно его иногда сомнительного, но фирменного юмора, белозубой улыбки и взгляда, который окутывал Марию дымкой такого почитания, нежности и безусловной защиты, что под ним можно было только улыбнуться самой. Разговоров по всем темам, и того, как Август подхватывал её мысль, иногда продолжая, иногда показывая в другом свете, иногда иронизируя – собеседник из него был отличный даже несмотря на то, что в запале он иногда переходил на другие языки. Прогулок по вечернему или ночному Питеру со съестным и его пиджаком на её плечах и без проблем – Август выбирал незатасканные маршруты без обилия туристов. Вопросов, чуткости и удовольствия ночью (и утром. И вообще, когда захотелось бы). Было достаточно чего-то глубинного, что можно было бы назвать ещё одной опорой. Знания, что даже пока она работает, он где-то рядом, что можно зайти хотя бы посмотреть на него, что ночью, если схватит судорога и она будет с ним, боль пройдет почти мгновенно от искр. Уверенности, что это настолько серьёзно, насколько может быть в их ситуации. Было достаточно неловкостей и недопониманий. К примеру, из-за особенностей «водных процедур» Августу нужны были какие-то особенные губки и умение не задеть протез – а значит, чужая помощь. И если Август за почти двадцать лет привык к услугам посторонних, то Мария прошла все стадии от «не выходить из ванной, пока все не уйдут» через «предложить помощь, а получить ошеломленный взгляд и объяснение, что это чужая обязанность» до «не замечать помощников и переговариваться, пока его одевают». Потом Август шутил, что как кот ждет её у ванной, потому что в воду ему соваться категорически нельзя, и она с улыбкой выдохнула: его точно ничего не смущает, и отлично. Ещё глупо вышло с завтраком в постель – Август торжественно, сюрпризом принес поднос (от двери, забрав у персонала, до своей кровати, конечно) именно в то утро, когда Мария хотела отоспаться. Она спросонок едва не перевернула все панкейки со сметаной-медом-вареньем-сгущенкой и мало оценила нарезанные сердечками клубничины в шоколаде. Зато под перекус все это отлично пошло! А ещё как-то несколько минут ушло на попытки объяснить, как именно она хочет в этот раз, и помогло только показать на своей руке – после чего Август сказал, что так-то понял, но это же совсем не так называется, и они ещё спорили о том, а как же. Мария считала, что выиграла в теории, но на практике победа явно досталась Августу.  А он потом все же прошелся на самой кромке их «подарочного» договора. Но куда быстрее, чем можно было предположить. И продуманнее. Кофточка из пушистой ткани с черно-белым леопардовым принтом и серебристым замочком молнии в виде «М» очаровательна. Как и черный бадлон с белым барсом. Как и голубая толстовка с белым тигром. Как и два пакета дизайнерских вещей в том же стиле. Самой простой из этого богатства кажется молочно-белая футболка с умильной кошкой, расшитая прозрачными стразами и шариками. Белую палитру разбавляют розовые ушки и бант, отдающий серо-сиреневым подтоном хвост и глаза – серо-голубые. Прослеживая взгляд Марии на них, Август отмечает извиняющимся тоном: – Кареглазые были с другим цветом шерсти, а Вы все же любите белое… С карими глазами в следующий раз найду. – Вот ещё! Мне и эта нравится, не надо искать. И вообще всё красивое, спасибо.  И снова со смыслом: с момента его нового приезда, с вечера, когда Август назвал её ирбисом, а Мария обещала рассказать одну историю, прошло больше недели. В это время вместилась работа на стыке координационной, административной, юридической, розыскной и стратегической, а ещё разговор с папашей Августа и хулиганская выходка в ГУ МВД, результаты которой пока самые «горящие». Ну очень естественные увольнения после спектакля в ГУ МВД, «Давайте я тоже познакомлюсь с Вашим родителями» и даже вечер, когда она убеждала его, что не стоит возить её по особняку на офисном стуле – вопреки «Мари, у вас же ноги ещё болят!». Было приятно и немного странно. Вроде бы от выдуманного долга Августа они ушли (во всяком случае, Мария очень на это надеялась!), но история с протезом, куда Мария невольно тоже попала, ещё свежа, и здесь нужно время. Специалисты с характером, введенные ей в круг врачей Августа и стоически реагирующие на молнии, тоже должны помочь, а пока действительно нужно решать другие вопросы. – Это намек?     – Это подкуп. Или плата за данные – если Вы не передумали ими делиться. Тем более они снова актуальны, верно? Он сообразил только по паре её слов, пока нес в ГУ МВД? Марии-то казалось, что Август держал её с гордостью, как трофей, и осторожностью, показывающей, что она все же человек, и не вникал толком в её слова. Да и потом не спрашивал… Понимание заставляет улыбнуться. – Даже в собранном на меня досье были белые пятна? К примеру, мой конфликт с инспектором, когда я служила в отделе кадров московского ГУ МВД? И Вы все это время пытались понять наверняка, как я кое-что провернула? Теряете хватку, там ничего сложного, – поддевает Мария, меняя уже надетую футболку на подаренную. Сейчас нужен компромисс между тем, чтобы её узнали, и тем, чтобы не сочли новый визит за деловой, а новая вещица лучше подходит к синим джинсам, приталенному блейзеру цвета кофе с молоком и более свободному, не уложенному с утюжком каре. И футболка Марии очень нравится. И… одежду она принимала и принимает только от мамы и Оли. Внесение третьего человека в этот список отзывается приятнее, чем прикосновение нежной ткани к телу. Почти так же, как взгляд Августа, который уже не раз видел ее без одежды, но все равно смотрит как на произведение искусства – хотя скульптура здесь он. Серый с сиреневым подтоном костюм, белая футболка, отсутствие солнцезащитных очков и некоторая небрежность в прическе смягчают чуть дикую красоту Августа, делая элегантным без хищности. Отличный выбор, учитывая, куда они идут. Забавный, учитывая, о чем пойдет речь. – Скорее у меня несколько версий. И вопрос: в этот раз собираетесь поступать так же? – Не совсем… – Она вставляет линзы – обычные, подаренные использовать пока ни к чему – и понимает, что вот теперь полностью готова. – Один фокус дважды не провернуть. Но рассказать о нём нужно и стае. Выражение лице у Августа становится как у ребенка, который знает, что после горькой таблетки ему дадут конфетку, но которому все ещё не хочется лекарства. И дело не совсем в рассказе Марии. Они прикидывали разные варианты, но честно рассказать о связи «Махаона» с компанией Августа виделось лучшим стратегическим решением. И хотя стае оставалось только смириться с тем, что уже никто не мог изменить, Мария не сомневается, что сегодняшняя встреча будет не самой непринужденной. – Сын за отца не отвечает, – напоминает Мария, сдерживая желание продолжить когда-то врезавшиеся в память строки Твардовского и взяв Августа за руку. Бесперчаточную, теплую обычной человеческой температурой, а не предвестницей искр. Август вообще держится чудесно с известия о том, что его протез создан в «Махаоне» с помощью технологий другого мира. Но вероятность того, что его заденет любое неосторожное слово, тем более от Грома, никогда не нулевая. – Посмотрим, – все же говорит он, не целуя, но чуть сжимая её ладонь. Мария целует сама, в щеку, напоминает: – Не цепляйтесь к Игорю, и все пройдет хорошо. Дима обещал сказать то же Игорю, так что она очень надеется на относительно спокойную встречу. Ну хотя бы без новых папок от Грома и пренебрежительной наглости Августа, которые только попортят всем нервы. Рядовые полицейские вроде бы нейтральны… И те действительно встречают их неплохо, без поджатых губ и выразительных взглядов. Но шепотки проходятся, кто-то краем глаза смотрит видео с передачи дронов, явно сличая Августа оттуда и из реальности, а провожатая, наоборот, старается не поглядывать лишний раз, ведя по обновленному зданию полиции. Внутри же, на вкус Марии, куда лучше, чем было до атаки. Участок все же организовали так, что у полицейских с посетителями появилось подобие приватности благодаря более высоким стенкам между столами – и снизилось удобство крутить сальто на деньги. Да и перед камерами с дежурным дроном, наверно, это не так интересно, так что атмосфера более рабочая. Слышится гомон, пиликанье принтеров, жужжание новой кофемашины (Августа приходится уводить от неё едва ли не под руку и с обещанием взять стаканчик на обратном пути – вот вдруг ему не понравится, он же не успокоится, пока не найдет ответственного за плохое качество!). Новые кондиционеры гудят тихо, не вызывая нареканий, – приятная прохлада все четче по мере удаления от дверей. И по мере продвижения с Марией здороваются чаще – недоумение в голосах скорее не из-за гражданской одежды, но потому, что многие так и не определились, как к ней относится после всех пертурбаций. То, что Дима заткнул всех, кто сплетничал про них с Августом – половина беды: простым полицейским интереснее не измазать их в грязи, но понять, заслуживает ли она доверия. Мария надеется, что они выберут правильно. А возле нужного кабинета, даром, что там не ждет Прокопенко – его все же отправили домой долечиваться – её накрывает дежавю. Мария бывала здесь на памятных мероприятиях, ещё когда в участке царствовала разруха, а окна заклеивали пакетами, но тогда думала о другом. Сейчас же вспоминается её первый визит в участок. Почти два месяца назад она думала, что все пройдет, как по нотам… – Порядок? – спрашивает Август на французском, подмечая, что Мария не стучит сразу. …но сейчас она знает о новом противнике больше и куда лучше владеет ситуацией. – Да. Стае интереснее безопасность города, достаточно будет убедить их, что мы не навредим. А в остальном разве что Гром что-то ляпнет – но я это переживу… А Вы как? – Буду медитировать на Ваш светлый образ в этой футболке и не поддаваться на провокации. – Спасибо, что на образ в футболке, а не без неё. – Без неё, я надеюсь, будет вечером, и совсем не медитация. Мария беззлобно фыркает (пожалуй, её бы разочаровало, не сведи Август всё к полуфлирту, который его успокаивает) и не успевает постучать в дверь – Гром распахивает ту с «Да они так ворковать будут ещё час!». Мария шагает первой, вынуждая его отступить и сбиться с мысли из-за её приветствия. Она задним числом думает, что сюда можно было захватить Отто, остающегося в коридоре, – хотя бы чтобы внимание Игоря распределилось на двух неприятных ему людей и неё. Гром всё так же носит гражданское, ауру героя и презрительную неприязнь во взгляде. – Драсте, – бурчит Игорь примерно тем же тоном, каким говорил со Стрелковым, пока его просили с тем не ссориться открыто. Наверняка надеется, что Август закончит так же (суд по атаке дронов закончился не так давно, и пусть по факту изворотливый фсбшник не получит срок – Мария решила не погружаться в ту схему – его репутации определенно конец). А пока Гром настроен досаждать, как получится, – на низком столике легкий беспорядок из-за материалов нескольких папок. От них отрываются Юля с Димой. Дима контрастирует с Игорем и формой, и более умиротворенным взглядом, и тихим приветствием. В ту встречу в ГУ МВД Марии было не до деталей, но сейчас она с облегчением отмечает то, что форма свежая (значит, никаких ночевок в отделе), возле глаз нет кругов (высыпается), а в голосе нет ничего открыто неприязненного. Юля же всегда выглядит отлично, и сегодняшний образ для очередного расследования ей идет: новый парик с мелированием, розовый короткий пиджак и брюки, часы на руке делают её ещё более деловито-миловидной. И даже на подслушку, невзначай сунутую в карман при объятии, Мария не обижается (все равно та бы не сработала благодаря броши Августа) – просто сразу возвращает с вежливым «Юль, не трать зря». У всей стаи выражение лица становится «Жаль, что не прокатило», но вербально выражает его только Игорь: – Отлично, тогда сами объясняйте: какого фига? – Спасибо, что нашли время и помещение, – кивает Мария, садясь в кресло и осматриваясь. Здесь относительно не много пространства, но его визуально расширяют синие тона в оформлении, да и длинный стол с массой кресел плюс диванчик с низком столиком легко помещаются. Уже понимая, что там за бумаги, Мария все же уточняет: – «Какого фига» в целом или что-то конкретное?  – Мы тоже скучали по твоему красноречию и приемам госпожи журналистки, – поддерживает Август, занимая соседнее место. – Если «какого фига» ремонт не на все выделенные деньги, то это вопрос не ко мне, а к ответственным за бухгалтерию. – Ой, нафиг, «ремонт»! Из-за твоих же приблуд второй раз за год участок восстанавливать приходится, между прочим. Я все жду, пока кофемашина трансформируется в автобота и тоже пойдет пакостить! – Пакостила только прошлая, вот за эту кофемашину можно отдельно меня благодарить. Хотя кому я это говорю… – Нормально жили и без твоей кофемашины! Весь участок пил из прошлой – и ничего. – Если весь участок занимался митридатизмом и выработал иммунитет к той отраве на основе кофе, это похвально, но я такие увлечения не разделяю.  Мария обращает взгляд к Диме: перепалка уже чуть снизила градус накала и отстраненности, можно поговорить и о делах. Её взгляд ловит Август и все же отвлекается: – Дмитрий, на вас все надежды в построении адекватной коммуникации. – Мы тут обнаружили… назовем это присмотром, – нейтрально сообщает Дима. Конечно, обнаружили: даже Мария узнала, что охрана сопровождает не только её. Ей думалось, что лучше самим сказать, пока стая не запараноила, Август же предрекал скандал... В итоге сошлись на компромиссе: рассказать, если спросят. Было бы глупо, если бы охрану Августа приняли за врагов и в итоге угодили к настоящим недругам. – И это не Волков, не твои структуры, – Юля кивает Марии, – не МАК. Можете не отпираться. – Так что убирай свою слежку, пока я всех не закрыл! И не надо чухать про то, что это охрана – ежу понятно, что они смотрят, чтобы мы не нарыли чего на тебя. – Успокойтесь, пожалуйста, у меня точно такая же охрана. Даже если не брать в расчет «Махаон», у тебя, Игорь, врагов выше крыши. Преступники, их покровители, полулегальные элементы уже начинают поднимать голову: я видела отчетность. А ты ещё и воплощение, не забывай. В бумагах Рубинштейна была пустая папка с твоим именем – значит, сведения где-то могут находиться. И простые полицейские здесь не защитники – ты видел драку Волкова с наемниками Августа, это другой уровень... Тебе нужен присмотр, чтобы не вышло как с Птицей, понимаешь? Чтобы Юля и Дима тоже не попали под удар, как попал Фёдор Иванович. – Вот не надо давить на это, – Игорь скрещивает руки, но её мысль выгнать из головы уже не может. – Своим ребятам я доверяю, а этим… А если кому-то в голову придет, что полезнее меня сдать «Махаону», как то же воплощение? – Я оставлю им плохой отзыв на сайте, – жмет плечами Август, но все же снисходит до нормальных объяснений: – Они знают про «Махаон» и то, как ответят, если не смогут обеспечить защиту или продадутся: это ударит по ним и финансово, и ресурсно, и репутационно. Это будет в лучшем случае профессиональное самоубийство, никто вменяемый на такое не пойдет. – И что нам, до смерти теперь под колпаком ходить? Август неопределенно ведет плечами: – «Махаон» – основное, но там и без них можно составлять списки врагов. Даже бурятская мафия… – Бурятская кто?.. Издеваешься? – явно просто чтобы возразить, начинает Игорь, пока Дима с Юлей скептически переглядываются. – Я тоже думал, что последняя мафия такого образца осталась в Риме. Хотя и там уже… В общем, её можно заносить в красную книгу клановости, но она вполне себе существует, и довольно успешна. Они благодарны, что ты спас их девушку от обрушения колонны, но там все сложно. – Да, Август рассказывал про интриги в верхушке и то, что не все были рады спасению той бедолаги, но Марию больше интересовал и удручал тот факт, что мэра города поставили именно Дагбаевы. – Подведя итог: я уберу охрану, когда в городе станет безопаснее. И кстати о порядке… – Даже, блин, не думай! – обрывает Игорь, укоризненно наставляя палец уже на Марию. – Если тебе нравиться долбаться с техникой… И ты, Брут, да ещё так грубо. Мария, не глядя, накрывает ладонь Августа своей, и радуется, что не надела свой браслет – если что, искры брызнут только с его рук. Медленно выдыхает, чтобы не повысить голос. Набирает воздуха, все же собираясь на корню затыкать все продолжения темы. Очень не хочется затевать надоевшую тему с Игорем, но если ему неймется… – … пожалуйста, но сюда все тащить не надо. Ладно дроны, но эти костюмы точно не нужны, – договаривает Гром, все так же сверля её взглядом. Костюмы? Он про костюмы… Понимание заставляет чуть нервно рассмеяться – почти смущенно. Август смотрит не менее вопросительно, чем другие, хоть и мягко перемещает свою ладонь из-под её, успокаивающе поглаживая. – Извините, у меня с последними… разговорами мысли не те. Мы поняли, что с костюмами оба погорячились, можете вообще забыть о них пока. Что ещё?  – Я успела скопировать себе кое-что перед тем, как туда стали совать носы разные чины… и перед вашим вторым визитом, – Юля кивает на распечатки, усеявшие стол. – И ладно связь «Махаона» с «Хольт Интернешнл»… – «Ладно»? – эхом откликается Август. Мария хвалит себя за то, что не убрала руку – ладонь покалывают искорки. У неё самой вид, наверно, сейчас не лучше, чем у враз напрягшегося Августа. Он терпеть не может пускать кого-то постороннего в прошлое, а уж так, с тактом уже изготовившегося язвить Игоря… Но она снова ошибается в предположениях. – Ты удивишься, но мы не такие тупые, чтобы нам пришлось по второму кругу рассказывать то, что и так понятно. Тем более что со своим характером ты быстрее испортишь здесь все, чем дорасскажешь. Хотя любопытно, чем наш город обязан Хольтообороту сверхъестественной фигни в природе… Ну блин, ты протез получил, а сюда притащил дроны, которые тоже как-то связаны с протезом, в этом смысле. Август, с сомнением вглядываясь в лицо Грома, явно пытается понять, не подсыпал ли кто Игорю седативного, что он хоть в привычной манере, но мирно реагирует на связь компаний и не порывается посадить хоть кого-то. Мария смотрит на Диму с Юлей и понимает, что варианта ещё три – объяснения с их стороны, работа с психотерапевтом… и влияние светлого, мирного, воплощения Кутха. Лучше всего бы психотерапевт, а пока она отвечает: – Насколько я понимаю, в дронах использован только один из принципов, сам протез куда сложнее. То, что технология из другого мира, не должно на что-то влиять без других факторов, ведь так? – Не должно: я двадцать лет хожу с ней, и все в порядке, кроме её вреда для живого организма… – Август невольно поводит плечами. – Но я уточню у техников. – Тогда последнее. – Юля подает две распечатки. – Называется «найдите отличия». Это оригинальный скрин переписок, который по цифровым следам позволяет точно установить говоривших. А это изменённый, по которому никого не найдешь. Телефон, с которого сделано, разбит и не подлежит восстановлению. Так вот, подлог и порча телефона случились после вашего второго визита в ГУ МВД, когда туда пожаловал… – Когда туда пожаловал Сабатова, – вырывается у Марии. Фамилия очевидно знакома всем в кабинете, но если стая знает его в одном качестве, то Август – совершенно в другом, и она продолжает: – У нас с ним был конфликт, когда вместе служили. – Дай угадаю – ты там тоже что-то модернизировала? – хмыкает Игорь. – Угадал. А ещё там тоже есть психушка, техника и… человек, перед которым я виновата. Долгая история, и не могу обещать, что я буду объективной – слишком он меня вывел из себя. …Сейчас Мария подозревает, что причина конфликта могла быть не только в очевидном. Тогда она старалась быть аккуратнее в словах и поступках, но недоброжелателям хватало фамилии, нежелания терпеть непрофессионализм рядом (и практический – раздолбайство, и моральный – чужие «схемы») и её желания двинуться выше. Она ведь так хотела стать во главе не отдела кадров, но инспекции – подразделения, которое в рамках административного блока было «первым среди равных»! Работала инспектором по особым поручениям, по факту на стыке, думая, что получает опыт для желаемой должности. Придумывала, как можно все оптимизировать, интересовалась смежными отделами, чтобы здраво оценивать их работу во всей специфике. Находила время заниматься спортом, чтобы выглядеть бодрее и сильнее. Но рассудили по-другому… И, конечно, честное «Это же оперативно-контролирующее, там мужик нужен» Мария услышала только в кулуарах от зама начальника блока по кадрам. Отзвуком от «У нас и так трое из пяти начальников в административном блоке – женщины». «Только на более высоких должностях сплошь мужчины. Руководитель блока, все замы, и, конечно, инспектор!» – вытащило из Марии белое вино в разговоре с Оленькой. Вино было ничего, не сильно кислое, но Мария к такому не привыкла, и чувствовалось оно ровно как вроде бы хорошее, но не лучшее назначение. Зато душа её смотрела оленьими глазами и сочувствовала, как может сочувствовать только море – возвращая волнами все тепло и поддержку. Да и не одна Оля пыталась найти верные слова. – Три месяца прошло, не зацикливайся, – мирно посоветовала её неформальная наставница, подполковник Валентина. К ней Мария зашла формально за документами, а по факту чтобы сделать перерывчик между кипами бумаг – и была профессионально раскручена начальницей морально-психологического на беседу о наболевшем под чай. Изящные очки Валентины, висящие на витом шнуре, который походил на украшение, забликовали, когда она ободряюще перегнулась через стол, чтобы погладить Марию по плечу. Наставница вся была очень уместной: от неярких строгих классических костюмов с юбками, легких шейных платков и ненавязчивого шлейфа духов до правильных слов. Ей было к шестидесяти, и опыта с пониманием того, что она звала правилами игры, Валентине было не занимать. Единственными вольностями, которые она себе позволяла, были яркие принты платков (особенную любовь она питала к леопардовому), массивные серьги да временами проскальзывающая интонация строгой мамушки, которую она беззлобно могла обратить даже к начальнику блока. Марию она давно, ещё с инспекторской должности, взяла под крылышко и, смеясь, говорила, что вырастит из неё себя же лет через -дцать. Той хотелось верить, что и она когда-нибудь сможет не реагировать так ярко на некоторые вещи. Например, на то, что предложенные ей нововведения, которые она передала аккуратной фиолетово-розовой папкой свежеиспеченному начальнику инспекции Сабатову, пошли на перепечатку какой-то ерунды. – Я не зацикливаюсь, – Мария подула на чай, отпила, постаралась не скривиться: наставница предпочитала зеленый чай без сахара, такой же полезный, как и горько-терпко-невкусный. – Но я специально подготовила столько новшеств, которые бы пригодились. А до того помогла вывести того взяточника без шума. И… – Взяточника могли бы вывести по твоему совету, а не с твоим личным участием. Нововведения же… Не про нашу честь, к сожалению. Люди ведь видят не это, но то, что, к примеру, ты ни с кем не танцевала на корпоративе – потому что возилась не со своими обязанностями. К инспекции и так отношение самое осторожное. Если бы ты стала начальницей, тебя бы вовсе обходили, как ту женщину в розовом из Гарри Поттера. Что? Внученька читает, мне запомнилось, – улыбнулась Валентина её удивлению. – Машунь, ну что поделать, ты же сама знаешь, как что работает. Ты не захотела попросить у отца поддержки… – Это называется «кумовство». – …или выстроить, как сейчас говорят, «нетворкинг»… – …это я не знаю, как называется, но тоже не мои методы. – Или просто по-человечески подружиться с кем-то, кроме меня. От тебя холодок идет, понимаешь? Тебе надо это проработать. «Пусть любят такую, какая есть» – это детская позиция. Хотя бы линзы смени на голубенькие: эти цвета асфальта, о который чужая симпатия разбивается. Мария неопределенно кивнула, снова отпивая невкусного чая: она и так старалась расположить к себе людей. Любовь Марии была ни к чему, а на бытовом уровне почти всегда выходило – выведение правил и ценностей подводило редко. Наставница, к примеру, очень ценила свою неформальную роль, и потому Мария ни разу не одернула Валентину из-за имени, хотя форма «Машуня» напоминала ей кличку. Она со студенчества была Марией – нравился этот прокалывающий имя, как шпиль готического собора – небо, «р»; смягчающая изящная «и» и устойчивая открытая самоутверждающая «я» (как выяснили они с той же Валентиной). Наставница пыталась переучить её на «Машу» с «ш», похожей на шаг по мягкому снежку, но не преуспела. Да и в остальном тоже. Валентина вздохнула и резюмировала: – Или сними и посмотри на людей без линз. Тебе станет куда спокойнее, если не будешь в стороне, да и другие тебя увидят лучше… Люди – они, знаешь, вполне себе ничего. Мария пыталась: люди действительно были ничего. Подчиненные из первого отделения, комплектовщики, быстро поняли, что теперь отдел кадров принимает только действительно подходящих людей и приняли подкорректированные Марией тесты. Сотрудники второго, зонального контроля, тоже переучились актуальным рекомендациям по сопровождению новеньких и следили, чтобы тем помогали освоиться не только на бумаге. Девочки из третьего, учетницы, и так достойно справлялись со всеми бумажными завалами, а после назначения стали её любимицами – особенно перфекционистка Рина Чаина. Чаечка, как когда-то невольно назвала её Мария, что быстро подхватил весь отдел, только недавно завершила стажировку, а потому была нервная, как скрипка, и трудолюбивая, как пчелка. Другие тоже были неплохи. Просветившему её заму по кадрам Мария была благодарна – он после ободряюще напоминал цитату товарища Сталина и относился хорошо. С шахматником начальником административно-хозяйственной службы и психотичной начальницей финансово-экономического отдела, где Мария вывела на чистую воду взяточника, полного понимания не было, но и какой-то враждебности тоже. С другими замами было примерно то же самое – с ними она почти не пересекалась. И к «мужику», переведенному и поставленному во главе инспекции через месяц после неё, Сабатову, Мария не чувствовала негатива. Головастого, предприимчивого, неконъюнктурного шахматника с правилами о важности дисциплины, можно было только уважать. Инспекция под его началом стала куда движушнее и строже, его проверки вскрывали самые разные нарушения, и ни чины, ни связи его не останавливали. Сабатов будто чуял слабости и ошибки, точно ищейка шел по следу и методично доводил изыскания до финала, инициируя выговоры, лишения премий и даже парочку увольнений. Действовал открыто и по закону, требовал того же от других. Следил за собой от выглаженной формы и блестящих полковничьих звезд до гладкой речи и блестящих результатов, даже спортзал посещал, в чем Мария чуяла приятную родственность. И лично ей ничего дурного не сделал ни до назначения, ни сразу после. Он не высмеивал её начинания, не говорил сальностей («Машуня, это комплименты, не будь так строга»), не относился с пренебрежением к кадрам. Сейчас Мария бы сказала, что было в Сабатове что-то не то, но тогда могла лишь отмечать почти интуитивно: по характеру шахматник, он создал вокруг себя ореол принципиального, что не стыковалось в её голове. И Мария сама сомневалась в своих мыслях, списывая подмеченное чувство неестественности на тень скрытой зависти: она бы не смогла работать так же остро и отточено, экономя движения и ресурсы. Так что в первые звоночки Мария не заметила. Или звоночком стали уже те самые перепечатанные листы нововведений? Так или иначе, первую внештатную проверку у себя Мария восприняла сначала даже положительно – вот, Сабатов не подвержен нарушению служебной этики через предупреждения, к его критике действительно стоит прислушаться. Она освободила время под беседу о результатах проверки, выделила в ежедневнике отдельный разворот, чтобы записать замечания, кивнула на приветствие, стараясь не показать мандража. И совершенно точно не показала виду, когда инспектор достал ту самую фиолетово-розовую папку из-под нововведений – теперь в ней был его отчет по проверке – хотя это царапнуло. Мария лишь пододвинула чашку кофе – не своего обычного заварного, но экзотического кедрового, специально взятого в кофейне напротив. Она просто хотела показать уважение к профессионализму и труду, поддержать, но Сабатов с иронией протянул:  – Подкупаете? Знаете, стоило бы. Мария неуверенно улыбнулась подколу, вертя в руках ручку. Ну, понятно, что это её первая проверка, и все не будет идеально, но... Замечания она едва успевала записывать, и напоминали они скорее придирки. С задержками отчетов (потому что другие отделы задерживали данные), незначительными опозданиями (что прикажете делать тем, кто живет далеко и не может позволить такси?), несколькими неточностями в приказах Мария ещё могла согласиться – формальности действительно не всегда соблюдались. Но жалобы на недостаточную помощь при вводе на должность – учитывая, что новеньким почти схемы зданий рисовали, чтобы не заблудились?.. Только по рекомендациям стало ясно, что жалобы идут из-за «напряженной атмосферы» в коллективе.    – Новые сотрудники говорят, что вы давите. Даже после испытательного срока многие чувствует себя так, будто их оценивают – и весьма жестко. То есть… Да ну! Мария вполне успешно изображала непонимание, когда кого-то надо было «пристроить», но с уже набранными по блату ничего не могла поделать, кроме как честно фиксировать все их недоработки. Валентина говорила, что это то ли проекция, то ли сублимация: Мария всячески показывает, что её-то взяли честно, за трудоспособность и ум. И, наверно, поняв по её невольному прищуру (Оля говорила, что когда чего-то не понимает или недовольна, Мария щурится, как кошка спросонок) о чем она думает, Сабатов добавил: – К вам, Маша, все отнеслись мягче. Дали шанс проявить себя. Она и проявила! Документы снились после первого месяца работы, ежедневник разбух от стикеров с дополнительными задачами, а её ответы на письма, даже с объёмными запросами, не занимали больше получаса… Мария вдохнула и выдохнула, стараясь потушить обиду. Может, он неудачно выбрал слова или она не так все поняла?.. Надо перечитать отчет в одиночестве, порефлексировать, поговорить с Валентиной – тогда станет яснее, кто и почему не объективен. – Спасибо. Спасибо за рекомендации и беспристрастную проверку, я очень… – она осеклась, заметив, как дернулся нервно уголок рта Сабатова. Помолчала, ожидая слов, но тот ничем больше не показывал, что хочет заговорить. Кажется, тогда впервые ей показалось, что его глаза – карие с зеленцой – покрыты пленочкой. Дело было не в линзах, как у неё, не в болезни, даже не совсем в цвете глаз, лишь в странном ощущении, что смотрит он как-то не так – не прямо на неё. Мария медленно кивнула, стараясь не показать настороженности, инспектор ответил тем же и ушел. Она допила свой остывший кофе, снова пролистала отчет о проверке. Из головы не шли вопросы. Он ведь шутил, когда говорил о подкупе? И не принял её слова о «беспристрастной проверке» за обиду?.. Ладно, это просто первые серьёзные замечание на рабочем месте, не нужно делать из этого трагедию или превращать в конспирологический сериал. Мария несколько раз перечитала отчет о проверке, наметила области улучшения, услышала от Валентины, что просто переволновалась и не так истолковала чужие слова. Она выплеснула сомнения в спортзале, а на следующем совещании своего отдела изложила результаты проверок без недовольства что Сабатовым, что подчинёнными – просто поставила новые задачи и подсказала, как избегать неточностей. И постаралась не думать о том, что Чаечка позже уверяла: не было такого. Да, она чувствовала себя самой младшей и бесполезной, в первое время почти плакала над помарками – так что неудивительно, что Рине было проще подозревать ошибку с чужой стороны. Её ближайшие подруги тоже не могли сказать ничего точного про указанные ей документы. Флегматичная Элла только развела руками на осторожный вопрос: может, было там что-то неправильно, может, не было, с такой текучкой кто его знает. Алиса же, поправляя кудряшки, умудренно сказала, что это из-за того, что у Чаечки нет никого – вот и мерещится всякое. Ещё кое-кто скептически обронил, что Рина просто побоялась – её заругают, что не стал бы Сабатов заниматься такой ерундой, что он просто требователен и строг. От других можно было услышать примерно же самое – одни сомнения и сплетни, ничего толкового, – и Мария плюнула на квазидетективные изыскания.  Только вот сомнений и сплетен стало больше – вокруг неё самой. Мария, далекая от любых пересудов, и не узнала бы, но Чаечка виновато сообщила, что говорят разное – и в отделах блока, и за его пределами, и даже финансистка под свой цикорий сплетничает по телефону. Разбираться с таким Мария считала ниже своего достоинства, а чтобы не принимать близко к сердцу, по совету Валентины старалась воображать себя героиней фильма и искать плюсы. Например, можно было посмеяться: чужие слова лепили из неё двуликого Януса – до того все было противоречиво. И отношений у неё не было никогда в жизни, вот и не знает, чем себя занять, и она так-то любовница кого-то из – многозначительный взгляд вверх. И не делает она ничего, и при этом напрягает всех. И упрашивала Сабатова перевести её, и воротит от него нос с самого назначения. Если не думать, что это о тебе, было забавно!.. Смешно перестало быть, когда отец в звонке поинтересовался, не нужна ли помощь. – Ты о чем? Повышение было пять месяцев назад, я хорошо иду, – зажимая трубку, чтобы печатать одной рукой и держать бутерброд другой, напомнила она. Да, вообще-то был обед, но бумаги все не кончались, и, чтобы не отменять тренировку, Мария старалась совмещать дела по максимуму. – Это слава твоя хорошо идет. Ты знаешь, что тебя Цербером зовут? – Хоть ведьмой... Да про всех разное говорят. Пока это не мешает работе. – А когда начнет? «Спасибо за поддержку и веру в меня, пап». Мария досадливо пошевелила пальцами – из-за разговора она опечаталась. Она отпила кофе и, перехватив телефон, попыталась закрыть тему: – Если начнет, то я что-нибудь придумаю. Но мне кажется, ты… – Не кажется, так что подумай заранее. С тем взяточником не комбинация вышла, а возня в песочнице: тебе повезло, что он не смог перевернуть все против тебя. Сабатов поумнее. От удивления она пропустила, как кругляшек колбасы сполз с хлеба и едва успела придержать, чтобы тот не шлепнулся среди бумаг. Вот только такой жирной «печати»-следа не хватало… – Сабатов? Он даже в подпитии никого не обсуждает, и сплетни считает глупостью. Я слышала, как он отчитывал других: мол, за сплетнями теряются факты. – Я знаю, что ему не нравятся сплетни. И все вокруг знают. Но сплетни не прекращаются, вот ведь неожиданность… Думай сейчас. Мария попрощалась и отключилась, но полноценно вернуться к работе вышло не сразу – подозрительность отца передалась и ей, а вместо документа думалось о той проверке. И о новой – Валентина предупредила, но и так было понятно, что Мария должна показать изменения, которые подготовила за истекший срок. А должна ли подготовиться к возможным инсинуациям? Ну, кое-что сделать будет точно не лишним в любом случае: наладить рабочие отношения с финансисткой и поддерживать хорошие с замом начальника по кадрам; продумать улучшения у себя; да и разузнать больше про Сабатова. И на следующем совещании с начальником блока можно аккуратно подчеркнуть свои достижения. К примеру, текучку кадров Мария уменьшила – за счет более тщательного подбора кандидатов и более поддерживающего сопровождения, все отчеты сдавала заранее, и пусть она задерживалась на работе, подчиненные почти всегда уходили в срок.   Эти простые пункты успокоили, а воплощение первых снискало похвалу Валентины. Наставнице было радостно видеть, что Мария «выбралась из коробки»: начала перекуривать с замом (скорее стоять рядом, обсуждая рабочие вопросы), выслушивать тирады о больших тратах от финансистки (набрасывая – пока в уме – возможности их сократить) и даже помогать хозяйственнику разгадывать его любимые кроссворды (тот считал их показателем ума и поглядывал на Марию всё с бОльшим уважением). Ну и с подчиненными продолжила быть приветливой: иногда заходила на пятничные чаепития (чтобы оставаться в курсе последних неформальных новостей, в том числе про Сабатова), отпускала по надобности без вопросов и нравоучений и разговаривала с Чаечкой о былой учебе и советовала той спортзал. Правда, улучшения Валентина считала лишними, да и на просьбу посмотреть тезисы о достижениях отдела посмотрела косо, порекомендовав пока быть потише. На аккуратные расспросы о Сабатове только возвела к потолку свои подкрашенные бежевым глаза. – Действуй тоньше, – отпивая чай, посоветовала она. – Ты ведь хочешь наладить отношения, а не спровоцировать? Так и покажи, что с тобой можно иметь дело. По-человечески, а не по-профессиональному. Не слышала, что вчера говорили в финансовом?.. Что твое стремление все модернизировать может отобрать много ресурсов и у других. И тебе, не семейной, не понять тех, кто спешит к мужу, или жене, и ребенку, и потому не так зациклен на работе. Люди вокруг видят тебя странноватой, и ты только усугубляешь. – Даже если я сегодня отловлю кого-нибудь и загоню его в ЗАГС, на ребенка понадобится девять месяцев – а я все же надеялась как-то побыстрее всё... – вырвалось у Марии. – Не паясничай. Всё равно рано или поздно найдешь особенного человека и родишь ещё более важного. С внуками возиться интереснее, чем здесь – с отчетами, поверь моему опыту. Ты подумай серьёзно: в декрете многое переосмысляешь…  Мария пожала плечами, опустив взгляд. Ее раздражала не столько суть (нашла бы подходящего человека – расписалась бы без сомнений, юридические преимущества брака она прекрасно знала, а ребенка можно взять и из детского дома), сколько эта уверенность в универсальности одного опыта и обесценивании других намерений. В школе она не понимала, как это – весь вечер прообщаться с мальчиком, забыв про домашнее задание, кружки и хобби. В академии хихикала на пожелании одной из преподш всем выйти замуж: учитывая, что парни пожелания жениться не получали, слова были двусмысленными. На первых должностях закатывала глаза на вопрос о декрете – вообще-то у мужчин тоже есть право взять отпуск по ухожу за ребенком, но на их счет никаких опасений почему-то нет. И с каждым годом собственные вопросы становились все весомее.   Иногда эта тема доставала так, что, к примеру, на застольях после пары бокалов Мария могла отбрить: «А у бесплодных женщин какое предназначение?» «А какая миссия у мужчин – вырастить бороду и усы?.. Странно, ведь женщинам это почти недоступно, мужчины должны ценить и непременно использовать». Её не слышали, и она тоже приучалась пропускать мимо ушей все, что не совпадало с ее точкой зрения. Но сейчас она все же рассчитывала на поддержку, и потому так глупо и неуместно высказалась. Мария неловко кивнула и отпила мерзостно горького чая, показывая, что больше не перебьет.  – Но ладно, у тебя время ещё есть, – все же приняв её настроение, вздохнула Валентина. – А я имела в виду другое. У Сабатова есть сын, он сейчас учится в академии. Мальчик звёзд с неба не хватает, но старательный. Неизвестно, кем он захочет работать после выпуска, но где отец захочет его видеть, угадать несложно. – Удачи мальчику. И удачи ей: вот почему в целом честного Сабатова заботило отношение к принятым на работу родичам других полицейских! И его честности хватило ровно на то, чтобы не действовать в лоб. – Может, Сабатов ещё передумает? Сколько там до выпуска? – без особой надежды спросила Мария. – Достаточно, чтобы ты смогла изменить модель поведения. – В смысле? – Думаю, Сабатову кажется, что ты пристрастна к некоторым кандидатам. Я не говорю, что это правда так, я говорю исключительно о видимости: к тем, кого тебе «предлагают», у тебя стандарты повыше. Мария допила чай порой глотков, обдумывая слова. С такой позицией и правда не объективна была именно она! Неужели кто-то и правда мог видеть её такой лицемеркой, судящей людей по фамилиям – просто в обратную сторону? А ведь отец говорил, что её «Цербером» называют…     – Но что мне сделать?.. Может, какие-то слепое тестирование, без фамилий и данных? Может, к айтишникам подойти за специальной программой? – Да не усложняй так! Лучше возьми кого-то из предложенных кандидатов – того, что потолковее и поскромнее. Покажи так Сабатову, что есть исключения, если человек правда этого достоин и ему нужно только немножечко помочь. Потом подойди к нему такой ласковой кошечкой, скажи, что вот, взяла одного интересного человечка, надеешься, он поможет твоему отделу, – вкрадчиво сказала Валентина. – Человечек пусть помогает с отделением того, кто его рекомендовал – будет тебе ещё и нетворкинг. А потом… посмотрим. Может, Сабатов и правда передумает, если грамотно подашь всё. В любом случае тебе будет благодарен родственник человечка. «Но этот “человечек” может остаться штаны просиживать. Не говоря уже о том, что это коррупция и потакание кумовству. А если можно будет одному, другие не посмотрят на трудности, но решат, что не хуже, и я отказываю из неприязни или же жадности», – додумала Мария. Ввязываться в такое не хотелось, но наставница предлагала это столь мягко и уверенно, что она обещала поразмыслить. И уже в спортзале, погружаясь в медитативно-четкую отработку ударов, размышляла. Да, плюсы в этом были – ослабить напряженность возле себя, обезопасить свой отдел от изнурительных проверок, знать, что у тебя есть должники. Это можно провернуть поумнее, на одних договоренностях, чтобы никто не докопался, зато она получила бы рычаги давления. Можно потом спихнуть «человечка»: пусть числится у неё, а работает со своим родичем. Можно ему разъяснить, как здесь работают, и сделать так, что он сам поймет, что ошибся и уйдет… И тем самым стать этой «ласковой кошечкой», а не равноправной коллегой? Признать, что по-честному, своими силами, у неё не получается? Показать, что её можно продавить на нужные условия? Испортить свою репутацию? Вытереть ноги о свои принципы?!. Очередной удар смазался от злости, и Мария досадливо размяла запястье. Нет, она раскрывала чужие схемы не чтобы создавать свои, поэтому должна была найти другой выход. В конце концов, Сабатов ведь не приходил просить к ней за сына, пока на его счет были только домыслы: может, наставница ошиблась, может, он на деле проверял на прочность в рамках своего метода инспекции, может, это все же из-за назначения. Он ведь шахматник, и шахматник с упором на дисциплину, а не на родственные связи – ни разу не заговорил о семье, Мария даже думала, он не женат и бездетен. Уж лучше упирать на его профессиональные чувства, чем показывать осведомленность о семье! И Мария решила подождать новой проверки, посмотреть на отношение и настрой, а пока помалкивать на совещаниях с начальником блока. Действовать активно было бы даже странно: внешне отношения с инспектором оставались мирными. Сабатов раскланивался с Марий так же, как с другими. Зам начальника, спрошенный ей о том, как все выглядит со стороны, уверял, что, если бы не та проверка, сплетни и пренебрежение к её нововведениям, он бы сам ничего не заподозрил. Ещё зам посоветовал получше подготовиться к проверке. Слухи, недовольство обиженных, чьих ставленников не брали, и тех, кого приняли, но гоняли, как других, все же долетало до начальника блока, и он тоже начал посматривать на отдел кадров пристальнее. Это Мария понимала и без него. Она составила целый план подготовки к проверке, озвучила его на следующем внутреннем совещании и подправила, прислушавшись к критике подчиненных. Её отделения с энтузиазмом вымарывали ошибки, вычитывали новые приказы и методички, договаривались с другими сотрудниками, чтобы их завозили ровно к началу рабочего дня. Её девочки переживали больше всех, выверяя каждую буковку. Чаечка не отрывалась от работы даже в обеденный перерыв, пару раз забыв поесть и однажды едва не свалившись с обморок, и даже обычно уравновешенная Элла однажды положила в чай ручку вместо ложки. Мария успокаивала всех, как могла, но и сама становилась все более настороженной день ото дня. Возможно, сказались и сокращения тренировок – уже не выходило выделять на них обычный час, только сорок минут. И все равно в последнюю перед проверкой неделю её отдел уходил позже всех: текучку никто не отменял, и времени на кропотливую перепроверку, выбивание данных от других отделов и устранение любых шероховатостей не хватало. В пятницу свалился внезапный контроль, и Мария с Чаечкой, Эллой и Алисой бросили все силы на него. Она очень старалась не думать о том, насколько случайно контроль появился именно в последний рабочий день – и в итоге отправила его на последних минутах. Бессильно осмотрела оставшиеся пункты подготовки, позволила себе уронить голову на руки и полежать так минутку, после чего приняла единственное верное решение. Все выходные перед проверкой Мария провела на работе, заказывая доставку и используя влажные салфетки вместо душа, – на дорогу домой ушло бы драгоценное время. В сорок часов без сна (сороковой час шел уже в понедельник) она просмотрела едва ли не все документы, подготовила пару пропущенных в запарке и исправила мельчайшие несоответствия норме. Верная Чаечка приехала в ту субботу раньше Марии, и бодро суетилась рядом, показывая готовность работать на благо отдела хоть до морковкина заговенья. Это и умиляло, и беспокоило, но времени на рефлексию тогда не хватало, и Мария после благодарности просто дала ей задания. Чаечка оформляла и распечатывала документы, робко, но методично обзвонила нужных людей для уточнений и отловила пару помарок, допущенных Марией. Разбиралась с виснущим приложением, умудряясь ещё говорить Марии, что это ничего, если они хорошо постараются, все это заметят. Смущенно запивала привезенную картошку фри колой («Рин, лишний вес стрессом сжегся, и сейчас все низкокалорийное, так что ты кушай больше») и ушла только к восьми вечера, проработав почти одиннадцать часов, после клятвенного заверения Марии, что та справится одна. Мария же запретила приезжать её в воскресенье и справилась сама: на бодром коктейле имени раздолбаев-студентов, впервые испробованном в академии, упорстве и желании всем что-то доказать. В час ночи она кое-как умостилась на диванчике в своем кабинете. Свернулась почти клубочком, и все же долго не могла заснуть, а проснулась не от будильника, но от стука в кабинет. Это Чаечка прибыла на работу в восемь утра, за час до начала рабочего дня, привезя ей любимый раф. – Он в девять будет, да? – Чаечку уже почти била дрожь, пока Мария вливала в себя напиток – со вчера уже чуть подташнивало от недосыпа и работы. В таком состоянии стоило пить не кофе, но пустырник, и все же не принять стаканчик казалось оскорблением. – В десять. И не переживай – мы все отшлифовали до скрипа. Все будет нормально, Чае… Рин. Все хорошо, – Мария ободряюще прикоснулась к птичье-худому плечику подчиненной.  – Все хорошо, – повторила та, как заклинание. И тихонько сказала: – Вы меня извините, если что не так? – Извиню, прощу и отпущу все ошибки, вольные и невольные. И можешь сказать всем: если Сабатов не задержит нас, можно осторожно уйти пораньше. Тебе – даже нужно. Чаечка выдохнула, кивнула и абсолютно по-детски выбежала из её кабинета, только запах дешевенького пара остался – чтобы влиться в коллектив, она пробовала парить. Мария не то чтобы забывала, что та младше и неопытнее, но тогда отчетливее поняла, что Чаечке со своими неумело выкрашенными в блонд волосами, очками-нулевками в стиле Эллы и сегодняшней яркой помадой, напоминавшей об Алисе, тоже нужна наставница. Но Мария, в отличие от Валентины, не думала, что сможет чему-то научить. Тут проверку бы пережить…  А та всё не начиналась. Сабатов не пришел к назначенному времени – написал за полчаса, что опоздает. Но не появился через пятнадцать минут, не постучал в кабинет через полчаса, не прибыл через час. Мария урывками пыталась что-то делать, одним глазом глядя на часы, и эффективность была соответствующая – лишь заготовки по нескольким делам, чтобы не обрывать их на начале нового этапа. Наверно, можно было бы отдохнуть, но ожидание и напряжение не давали даже просто сидеть – подбрасывало, как после укола адреналина. А вместе с этим все четче ощущались другие эмоции. Непонимание: какие обстоятельства могут так задерживать человека, подобного Сабатову? Самоедство: что о ней подумают другие, видя такое отношение, если сама она начинает чувствовать себя пустым местом? Беспокойство – может, что-то случилось с Сабатовым? или же он сам спешно что-то делал? или просто издевался?.. И все это тяготело к обиде. Он шахматник, для которого опоздания недопустимы, если он поступает так – толком не давая информации, не делая даже номинальных попыток извиниться – это явно не спроста. Какие-то рамки профессионального ведь должны быть! Мария ему не фон для демонстрации своего влияния, и её люди – тоже. Безответственность Сабатова парализовала весь отдел. Подчиненные иногда на цыпочках курсировали по коридорам, выглядывая инспекцию и возвращаясь обратно, девочки нервно перебирали бумаги от первого до последнего листа, а Сабатов написал, что из-за форс-мажора придется подождать его ещё час. От Чаечки несло уже не паром, но валерьянкой, которую она щедро предлагала всем – и кто-то, как Алиса, соглашался. Близился обеденный перерыв, и проверки-проверками, а голодать никто не должен, так что Мария решилась: – Давайте перекус по-быстрому. Может, хотя бы запах колбасы укажет ему верную дорогу – в наш отдел. Девочки нервно посмеялись, хотя к ней закралась тяжелая мысль, что этого Сабатов и ждет – прийти, пока все будут есть, демонстративно скривиться и объявить выговор за неуважение. Но нет – Мария проследила, что Рина сжевала свои хлебцы, сама успела перехватить бутерброды и грушу, постоянно перезаходя в сообщения. Даже спустя час, в конце обеденного перерыва, Сабатова все ещё не было. Лишь ещё через десять минут он написал, что подходит. Мария уже со спортивным интересом засекла время: Сабатов «подходил» 14 минут – почти полное «вежливое опоздание». И никаких извинений от него, собранного и строгого, не последовало. Проверка в этот раз была быстрее, но жестче, чем в прошлый: он отмечал мелочи, нещадно критиковал за них, не давая и шанса оправдаться на месте, и указывал своему секретарю записать то и это. Несоблюдение норм, о которых даже старожилы слышали в первый раз, критика за неумение работать с программами, которые только-только ввелись, слишком жирная паста ручек в документах – замечания одно глупее другого сыпались и сыпались. Пусть в отчете Сабатов бы такое не указал, настроение он портил со знанием дела, даже не выматывая нервы, но выдергивая их щипчиками по одному у каждого, на кого падал взгляд. Мария не выдержала, когда Сабатов в «критике» дошел до рабочего места Чаечки, откуда она не успела убрать свою кружечку с валерьянкой. Незаметно включить диктофон было делом нескольких секунд, перебить Сабатова – пары: – Вы не заметили главных нарушений. – Здесь явка с повинной не работает, но попробуйте, – он испытующе поднял взгляд. Глаза в пленочках смотрели равнодушно, взгляд снова соскальзывали с Марии, точно с ледяной. А вот её глаза сейчас, как она надеялась, обжигали самым арктическим холодом: – В углу живет неучтенный сотрудник – паук, который пожирает мошек, тем самым осуществляя контроль над санэпидемиологической ситуацией в помещении. Все сидят в компьютерах, мониторы светятся и меняют освещенность помещения, что меняет условия труда. И, наконец, мы все здесь дышим, что не предусмотрено ни одной нормой… Вы запишите всё, а то слишком снисходительны. По комнате прокатились смешки – скорее нервные. Алиса за спиной у Сабатова показала большой палец, а Чаечка посмотрела ещё опасливее и виноватее, опустила головку так, что ещё немного, и она умудрилась бы уткнуться носом в свою шею – Запи-исывай, – растягивая слово, неприятно, словно неумелый лектор, велел Сабатов секретарю, – «Архипова позволяет себе неуместный юмор, построенный на неуважении к приказам и лично проверяющему». – Тогда пусть записывает и про не ту пасту. Или у Вас выборочная честность? Тогда, может, огласите критерий? – Записывай: «Архипова не знакома с документами, где прописан ход и порядок проверок». «Ты об этом пожалеешь» прозвучало голосом Валентины: Мария уже попыталась вмешаться, вызвав огонь на себя, не стоило усугублять. Но давать унижать себя, тем более на глазах других, было категорически нельзя. Даже кошка царапнуть может, если её достать. – Рин, запиши мне в ежедневник разговоры с начальниками других отделов и попросить доступ к отчетам. Просто интересно, к кому ещё такое предвзятое отношение. – Записывай: «Архиповой рекомендовано обратиться к психологу – на лицо бредовые фантазии». – Рин, можешь не записывать: у меня диктофон работает. Отнесем запись психологу и спросим, кому из нас нужно меньше самоутверждаться, мешая всему отделу работать. Ещё спросим, по каким причинам профессионал может так глупо себя вести. Действительно жаль, когда уважаемый компетентный человек, объективный в целом, забывается в частностях.     Пленочка в чужих глазах стала тоньше, и Марии показалось, что на миг Сабатов понял, что далеко зашел – даже не столько из-за молчаливых свидетелей и диктофона, сколько из-за её последней фразы, произнесённой честно и с сожалением. Он посмотрел на её подчиненных, коротко взглянул на Чаечку, действительно начавшую и бросившую все записывать, и наконец снова уставился ей в глаза. – Записывай: «Проверка на стрессоустойчивость пройдена». Мария коротко улыбнулась и кивнула. Она не знала, правда ли Сабатов осознал, что не объективен или решил просто сохранить лицо, но была рада относительно спокойному финалу – больше он не придирался к ерунде. А результаты проверки порадовали весь отдел: согласно ним все прошлые нарушения были устранены, новых же не появилось. Никаких норм-программ-паст! Спустя время Сабатов зачитал свой отчет по-деловому, словно и не было нервотрепки, попрощался вполне миролюбиво. Пристыженным не выглядел, но и этого Марии хватило, чтобы присоединиться к пятничному «праздничному чаепитию», где чай находился в чашках в пропорции хорошо если один к одному, хотя обычно на горячительное на рабочем месте она в лучшем случае закрывала глаза. Но сейчас повод был: людям нужно было расслабиться, перебить негатив от рабочего места позитивом, посидеть неформально. Прикрыть это все было легче легкого, назвав тимбилдингом и попросив пару человек пресекать чье-нибудь желание запилить селфи, которое могло бы разрушить эту легенду. И оно того стоило! Простой стол из конфет, колбасной нарезки и салатиков из ближайшего магазина показался лучше, чем на некоторых корпоративах. Атмосфера уж точно была расслабленнее. Комплектовщики делились лайфхаками, из рабочей сферы перешедшими во все прочие, зональники хвастали идеальными методичками. Учетницы, общающиеся с другими отделами, заговорили о слухах насчет самого Сабатова, курсировавших тут и там – о его профессионализме, прозорливости и знании людей, в конце концов возобладавшими над личной неприязнью. К концу своей чашки Мария сама уже не исключала, что вся жесткость была методом Сабатова: объединить так весь отдел, чтобы добиться нужного порядка и сплоченности. Грубовато, но действенно… Хотя и не всегда: Чаечку немного развезло, и, печально нажаловавшись на страх перед суровым инспектором, нахохлившись, она отсела в свое кресло, глядя пустыми глазами в стену. Мария подошла к ней с почти целой коробкой шоколадных конфет ассорти: – Рин, все хорошо? Закусывать не забывай. – А?.. Да, хорошо. Просто… – Чаечка несмело взяла конфету и откусила небольшой кусочек, – это из-за меня всё. Мария вздохнула и тоже взяла себе конфету – попалась со сладкой карамельной начинкой, но не приторная. Подтянула бутылку с водой, плеснула себе в опустевшую чашку и Чаечке в новый стаканчик, пододвинула. Решив не тащить свободное кресло через все помещения, чуть оперлась о стол, создавая впечатление, что сидит рядом с Чаечкой. Что той можно выговориться – с обычными людьми так не всегда выходило, в этом Оля её превосходила, но на тех, с кем Мария училась или служила, обычно срабатывало, укрепляя и так имеющуюся нить взаимопонимания. – Благодаря тебе я стала внимательнее к Сабатову. Благодаря тебе я справилась быстрее при подготовке. Благодаря тебе он понял, как быстро мои подчинённые реагируют на мои приказы. Ты умница, Чаечка, – впервые намеренно называя прозвищем, сказала Мария. – А неприязнь у него ко мне – потому что я не пускаю в систему неподходящих людей, и он тревожится за сына. Та по-птичьи вскинула головку: – Сына?.. Я думал, он помладше… И Вам не страшно? Сабатов влиятельный и злопамятный. И многие другие не лучше. – Я не делаю ничего дурного, моя совесть чиста. Пусть они боятся, а я продолжу делать свою работу... И ты не бойся. Ты умная, трудолюбивая и верная, мне с тобой очень повезло. Чаечка засмущалась и опустила взгляд, откусывая чуть больше конфеты и запивая водой. Тихонько спросила, имея в виду отдельно последнюю фразу: – Правда? – Конечно, правда. Я смотрела документы – ты ещё со стажировки работаешь много и хорошо, и с учебы у тебя характеристика отличная. Тебе бы ещё немного уверенности, и все будет совсем хорошо. – Даже без особых наблюдений было очень заметно: Чаечка тяготела к психотичности, пытаясь утвердить самоценность. – Я... – для храбрости та попыталась хлебнуть не воды, но Мария мягко отобрала тот стаканчик: хватит ей, ещё плохо станет. Чаечка вздохнула и сказала неожиданно точно: – Я не умею без внешней оценки. Вы говорите, что я умница – я чувствую себя умницей. А когда говорили, что я лицемерка и дура, я... им верила. Понимаю, что это нездорово, но... Как у вас получается никого не слушать? – Ну, кого-то слушаю, – «ту же Валентину», но Мария понимала, что речь о другом. И не знала толком, что ответить – это характер, непримиримый к любым стереотипам в ее адрес? это детство, когда хотелось играть в захват и оборону снежной крепости, футбол, что-то шпионское, и приходилось доказывать, что такие увлечения не делают из нее пацанку? это отец, с которым она как начала спорить с истории со шрамом, так и не могла остановиться?.. Да и любой из этих ответ вряд ли помог бы Чаечке. Поэтому Мария сказала: – Возможно, дело в том, что я себя знаю – и понимаю, за что объективно могу себя любить. Знаешь, попробуй подумать об этом: никто в целом мире не знает, какая ты, кроме тебя. И хваля, и критикуя, люди оценивают скорее твои поступки или поведение в целом. Но не тебя полностью, с твоим бэкграундом, со всеми обстоятельствами, которые привели тебя в актуальную точку, с твоими мыслями и эмоциями. Окружающие как придут в твою жизнь, так и уйдут – а вот ты останешься. Так что попытайся радовать своими поступками себя… В рамках разумного, конечно – без нарушения законов и вреда здоровью. К примеру, алкоголя тебе хватит. Есть кому довезти домой? Чаечка помотала головой – и просияла, когда Мария предложила подбросить (Элла с Алисой ещё не торопились к себе, а нагружать других не хотелось). По дороге они говорили о какой-то ерунде. Мария посматривала на Чаечку, сначала проверяя ее состояние, но затем – просто в ответ на ее благодарно-радостный взгляд. Глаза у той серели не асфальтом или льдом, – мягким птичьим оперением. Там теплело что-то честное, явно не алкогольное, и такое же подростковое, какой выглядела Чаечка сейчас. Уже когда они подъезжали к ее дому, она вытащила из пакета упаковку конфет. – Будете?.. Это те, что я купила, но там столько всего было, что до них ход не дошел. Но это ведь ваши лю… – Чаечка запнулась, но Мария и сама видела, что это ее любимые – шарики из белого шоколада с присыпкой из кокоса, с миндалем и сливочной начинкой внутри, что-то на нежном и хрустком. Хрупком. И все же вредном. Она ведь ни разу не говорила Чаечке, что любит эти конфеты, не приносила их на работу и не распространялась о любви к отдельным ингредиентам. Лишь раз что-то сказала Алисе – вряд ли больше фразы. Но, получается, Чаечка была тогда в кабинете – и смогла запомнить. Мария же запомнила, как осторожно нашаривала слова – в ответ не столько на угощение, сколько на чужой румянец и закушенную губу: – Рин, это очень мило. Ты молодчина, что подмечаешь такие вещи, твои близкие наверняка это ценят. Но конфету я возьму только одну… И я подумаю, как помочь тебе с уверенностью – как старшая по званию. Мария действительно об этом думала, советуясь с Валентиной, разговаривая с Олей и мамой, даже листая что-то по поп-психологии. Сама она со своей психохирургией действовала точечно, и сейчас плохо представляла, что делать для глобальных изменений. Важно же ещё не навредить, не замкнуть Чаечку на себе! И Мария не торопилась, стараясь в словах отделить похвалу и критику поступков от самой подопечной, иногда беседуя с Чаечкой о ее целях в жизни, порой высылая забавные картинки, которые напоминали подопечную. Пытаясь давать то базовое принятие – в любых ситуациях, успехах и ошибках – с которым, видимо, у Чаечки были основные проблемы. Но, опять же, важно было не пережать, оставив пространство для самостоятельной оценки своих действий и себя, ну и не задеть ни одной их границ, которых подопечная пока не чувствовала. Вроде бы выходило. Чаечка стала меньше реагировать на поддевки комплектовщиков, не сильно расстроилась из-за того, что случайно удалила отчет, уже не преуменьшала свои старания в их пятничных, резюмирующих, беседах. Подобрала более подходящий именно ей, а не Алисе оттенок помады, все же отказалась от спортзала, зато решила посещать бассейн. Реже парила, чаще подавала голос при обсуждениях рабочих тем. Настораживающим было разве что парочка моментов: не всегда уместная откровенность в разговорах с Марией и периодические попытки принести ей кофе. Ещё и не раф, но кофе по-венски – бариста ей сказал, что это почти то же, только лучше. Марии кофе по-венски действительно понравился больше, но Чаечку она убеждала не подсовывать эти утренние стаканчики – Рина ведь ей не секретарша.  Это не то чтобы сильно отвлекало от основной работы, скорее морально утяжеляло ее. Мария в принципе старалась не видеть в людях функции, подобно отцу, и Чаечку день ото дня все больше воспринимала как воспитанницу, с чем тоже старалась бороться. Выделять на работе никого нельзя и по моральным соображениям, и по практическим – пусть Рина вряд ли бы использовала чуть более особое отношение Марии, другие-то не слепые. Даже Валентина как-то сказала, что Мария рядом с подопечной похожа на маму-кошку! И заметила, что надо бы не зацикливаться на этом. Она была права: оставался вопрос Сабатова. Мария напоминала себе, что проверка прошла хорошо, что «репертуар» сплетен давно не обновлялся, что сам инспектор и не подходил к ней с вопросами. Валентина даже обмолвилась: он подумывал о том, чтобы использовать предложенные нововведения! Но Мария всё ещё ждала чего-то, что показало бы, что конфликт точно исчерпан. Увеличила время тренировок, которые всегда успокаивали и ставили голову на место. И на осторожный вопрос наставницы о приеме «человечка» только помотала головой: она сделала все зависящее, чтобы дистанцироваться от подбора новых людей. Кто компетентен или у кого потенциал, и так пройдет, а других она все ещё не ждет здесь. Марии вообще было неловко за былые сомнения, и, словно возвращая долг за них, она все же сумела немного оптимизировать работу отдела – провела изменение штатного расписания, начала переход на электронные базы данных, сократила время на совещания. Результаты для нового совещания по блоку вышли особенно впечатляющими и, хоть Валентина очень просила не высовываться, Мария была готова это сделать, если бы что-то пошло не так. Но Сабатов вел себя достойно: пленочки в его глазах Мария не заметила, а его слова вселяли надежду. Он назвал результаты проверок положительными: всё у всех хорошо в целом, частности доведены до сведения руководителей. Он отметил, что сами руководители прислушиваются к замечаниям и отлично работают. Он даже представил нововведения в своем отделе – те самые, предложенные Марией. Ее имени не прозвучало ни разу в его речи, но и Валентина, и зам, и даже начальник блока понимающе посмотрели на неё, что она сочла достаточной компенсацией. Ладно, Мария не гордая в отношении публичного признания – хватит и неформального. Главное, чтобы ее мысли достойно воплотились на практике! И, рассказывая о своем отделе, Мария «не высовывалась» – следовала стандартной схеме устного отчёта, без акцента на достижениях. Можно сказать, выступила для «галочки» – ведь думала о том, стоит ли подходить к Сабатову с парой модификаций: за время работы на руководящей должности в своем отделе она кое-что увидела по-другому. Может, его это разозлит? Или, наоборот, он тоже считает это как уже её шаг навстречу? А может, ему вовсе все равно, все это для него формальщина?.. Она не определилась, и потому после совещания сначала кивнула коллегам и пошла к своему отделу, но после вернулась. Мария планировала посмотреть, в каком настроении Сабатов, оставшийся на разговор с начальником блока, и действовать в соответствии с этим. Может, просто и коротко рассказать о новых мыслях. Может, и правда побыть «кошкой», не высказывая прямо новые идеи, но невзначай подводя к ним. Ну или развернуться и уйти – она правда не решила, полагаясь на настрой Сабатова. А тот был весьма боевым. Мария не хотела подслушивать, но голос инспектора ввинтился в уши уже на подходах к кабинету: – …добросовестна и трудолюбива, безусловно, и я очень уважаю ее за эти качества. Вот только у руководителя должны быть и другие. К примеру, умение делегировать и контролировать выполнение задач. А что видим мы? То, что Мария Андреевна как приехала перед проверкой в субботу, так и не уехала до конца понедельника. Похвальная работоспособность, но отвратная организация и своего, и чужого времени. А что будет, когда Архипова уйдет в декрет? Отдел ведь встанет без нее, хотя обязанность руководителя – наладить такой механизм работы, при котором отсутствие организатора не поломает все. Думаю, Архипова сама это понимает. Но компенсирует не налаживанием механизма, к сожалению, но созданием своего имиджа как авторитарной руководительницы. Ей сложно строить отношения с другими без жёсткости и давления – это замечают и подчинённые, и равные по статусу. Архипова не умеет договариваться…    Мария закрыла глаза, выдохнула и сумела тихо уйти, хотя слова ошпарили её, словно кипятком. А от последней фразы захотелось войти в кабинет и прямо заявить, что не договаривается она только с коррупционерами и теми, кто своих отпрысков пристраивает, и если Сабатов узнал себя в этой категории, то… Она выдохнула ещё раз, быстро дошла до кабинета и велела не беспокоить до конца дня. Плеснула себе ледяной воды и выпила, не обращая внимания на занывшие зубы. Схватилась за пачку сигарет – и недовольно ее отбросила: не пойдет она сейчас ни в какую курилку, не будет смотреть на того же зама и гадать, был ли в кабинете он, молчал ли он на все умозаключения Сабатова! Ей надо было собраться. Надо было придумать что-то серьезнее мелкого «подружиться с другими и узнать побольше о Сабатове». Надо было выбить обиду и злость, которые только мешали, в спортзале. Надо было не ругать себя за непродуманность, за наивность, за желание подойти с новыми нововведениями в зубках, но пустить зубки в ход. Прав был отец: следовало защищать себя и свою карьеру – Сабатов-то уже явно нацелился на то, чтобы ее сместили! Спешно вызвоненная Валентина ее эмоций не разделила. – Машунь, ну что ты заводишься? – она протерла очки, прежде чем водрузить их на нос и посмотреть на Марию строго. – Сабатов ведь не только критиковал, признал и твои сильные черты. Воспринимай другое не как негатив, но как точки роста. Он опытнее, лучше работает с людьми… – Он на глазах у моих людей закатил такой фарс, что мне прямо пришлось призывать его к порядку! – Да не опаздывал он специально, правда задержался из-за дел, я ведь объясняла, – вздохнула Валентина. – А потом ты вместо того, чтобы покивать на его слова, начала спорить – действительно при своих людях! Маш, с инспекторами не спорят, тем более при других: это роняет их авторитет, это расшатывает всю систему. Конечно, эта ситуация неприятно его удивила. Он не стал отыгрываться в результатах проверки, дал тебе время, даже принял твои теоретизирования. Ты же с тех пор ничего не сделала, чтобы прояснить ситуацию… Мария только передернула плечами: она ситуацию видела по-другому, и больше не собиралась ни ждать милостей, ни налаживать отношения. Нет, ну Сабатов ни разу ей в глаза не сказал ничего прямо, а Валентина считала, что он прав! И не потому, что Сабатов прав, но потому, что он инспектор, перед которым, видимо, априори надо простираться ниц. А если бы Мария стала инспектором, а Сабатов – начальником отдела кадров?.. Хотя она бы вовсе не тащила к себе родственников и не подсиживала тех, у кого меньше влияния! В спортзале она поставила самую драйвовую музыку, зло молотя воздух, пока не вышло успокоиться и сменить удары на четкие и техничные. А потом всласть нажаловалась Оле на всю феерию, получив нужное сочувствие и зарядившись уверенностью в том, что на все выпады давно пора ответить. Да она бы и без конфликта не промолчала бы: уже прошлая проверка серьёзно задела её отдел, и вряд ли Сабатов собирался остановиться теперь. И, как узнала Мария на следующий день, ее выпестованные, продуманные, омытые потом и кофе нововведения оказались сильно перекручены. Мария сначала даже не признала свои идеи! Вместо единой электронной платформы для отчетности, чтобы уменьшить бумажную волокиту, – предложение платформы с ещё большим количеством форм. Опросы, которые бы помогли сотрудникам отмечать достоинства и недостатки себя, других и руководителя, сменились персонализированным кабинетом, где рекомендовалось рассказывать только о проступках других. Тренинги с приглашенными специалистами упростились до конспектирования текстов столетних лекций. Гибкая система поощрений и наказаний сменилась той, что могла бы просто испортить человеку карьеру из-за одной ошибки, контроль за неформальным времяпрепровождением – угрозой для обычного неформального общения... И это не считая расширенных полномочий, которые уже подмахнул начальник блока, заслушавшийся речами Сабатова! Мария бессильно откинулась на спинку кресла, думая о том, как же ловко инспектор одновременно отгрыз себе больше прав и сделал так, чтобы другие посчитали инициаторшей всего безобразия именно её. Кивнула на сочувствие Чаечки, которая едва по плечу её не потрепала от искренних чувств. И пошла разбираться. Финансистке было очень интересно узнать, что в редакции Сабатова нововведения «подорожали», а хозяйственнику – что те не оставили бы камня на камне от того же безвредного клуба любителей кроссвордов. Валентина скептически отреагировала на слова о том, что все это ужесточение только испортит моральный климат, но сказала, что просмотрит все получившиеся идеи сама. И да, начальнику блока на очередном совещании Мария тоже не постеснялась прямо сказать ни об этом, ни о том, что Сабатов предвзят – после того, как все это высказала в лицо инспектору. Тот явно не ожидал от нее демарша, сделал вид, что ничего не понял, и покивал на слова посмурневшего начальника блока, что он не желает слышать такое на совещании. В итоге же весь блок со следующего дня слушал самые дикие сплетни о Марии. Ни до чего серьезного Сабатов не докопался, но домыслов скормил подхалимам множество – будто у нее проблемы с жильем, оттого и задерживается на работе; будто у нее подозрение на социопатию, из-за которой она толком не может выстроить отношений в коллективе; будто дома её тиранит бойфренд, и потому она старается «отыграться», жестя на работе. Все было настолько дурацки, что Мария даже поделилась парочкой с Олей – та полусерьёзно спросила, не отвергла ли Мария нежные чувства Сабатова: уж больно личным все казалось. А та лишь ухмыльнулась, когда бедная Чаечка, наслушавшаяся разного в курилке, сострадательно спросила, не бросил ли ее кто, – и сказала, что обычно бросает она. Мария не бросилась опровергать все слухи или размениваться на ответные в адрес Сабатова, хоть в голове и крутились разные ехидно-броские варианты. Не стала воображать его на месте противника в спортзале. И даже прилюдно говорить, что она предлагает конкурс на самую нелепую сплетню, она не стала не только из-за Валентины, которая всё ещё надеялась решить все миром. Нет, такие методы были не для Марии. Даже после просто вымораживающей словесной стычки, где Сабатов позволил себе выплюнуть: – Ты же правда – только Маша. Разве что Архипова, почему тебя и убирать нельзя. А я всего добился сам. Все всегда сам, со школьной скамьи, без красивых глазок и влиятельного папы. И не такой выскочке, как ты, указывать мне и мешать другим! – «Глазки» у вас и правда так себе: не видят, что не в моем отце дело. И субординация отвратная для инспектора. О прочем уже молчу, – отбила она. – Дайте фактов, а не фантазий – может, послушаю. – Послушай…те: сбавьте самоуверенности. За собой следите. И за своими девочками.   Марии стоило труда не отдернуться, как кошке от воды: он ведь не имел в виду одну, конкретную девочку? А Сабатов все же заметил её напряжение и сделал шаг навстречу. Он был выше, плечистее, массивнее, и напоминал, как когда-то, ещё до кружка, она спорила с каким-то дылдой. У того быстро закончились аргументы и, нагло улыбнувшись, понимая, как может её заткнуть, он просто резко двинулся на неё. Мария тогда понимала, что ничего он ей не сделает, но психологически это подействовало, она запнулась на полуслове и сделала шаг назад. То гадостное ощущение движущейся на тебя глыбы, с которой не справиться словами и умом, до сих пор помнилось ярко. Теперь она не отступила, только вздернула подбородок. А Сабатов приблизился так, что Мария почувствовала его парфюм: что-то некогда древесно-приятное, величественное, благородное словно бы перестояло под солнцем и стало резко-кисловатым. То же впечатление было и от слов: – Одна вам точно кое-чего не говорит. Мария ничего не сказала, развернувшись на каблуках и уйдя. Он говорил о её девочках, это было понятно – как и то, что просто пытался вызвать её недоверие. Не дождётся! Но раз ему заняться нечем, то пожалуйста, обеспечит его занимательными беседами. Она выложила в служебные чаты диктофонную запись с проверки – без ретуши и модификаций. Это было не так интересно, как фантазии прихлебателей Сабатова на её счет, зато куда более правдиво и актуально для сотрудников. И действенно: те люди, что косо посматривали на нее, начинали так же глядеть на инспектора. Та же финансистка была замечена за проверкой паст в своем отделе, а первый зам задал Сабатову пару неприятных вопросов о его методах. Он же решил адресовать парочку отцу Марии. Намеренно остановившись недалеко от неё в зале для совещаний, обратился к хозяйственнику, которому до того обещал оставить его клуб кроссвордов, с разговором о «мемуарах одного политика… точнее сказать, политикана». Чисто случайно критикуемый за маккиавелизм и жесткость политик оказался отцом Марии. Она спокойно выслушала все бросаемые будто бы не ей претензии, поражаясь извращенной логике Сабатова, согласно которой на нее, как в давние времена, бросали тень поступки кровного родственника. Да, поступки были не лучшие: голосование за консервативные законы, сомнительные инициативы, жалобы подчиненных. Мария сама это понимала и не собиралась оправдывать их ни перед собой, ни перед другими. Она сказала, что у неё ровно те же вопросы к отцу, но привела список всего полезного, что он сделал: к примеру, его комбинации изящно изобличали коррупционеров. А закончила высказыванием уважения – за то, что он сумел вовремя оставить свое место, поняв, что другие могут принести на нем куда больше пользы. Можно было бы закончить и эффектнее, посоветовав подумать о своих поступках, чтобы уже его ребенка не спрашивали о его провинностях, но вмешивать незнакомого паренька она не хотела. Сабатов и так не нашелся с достойным ответом, пробурчав что-то про неумение поддерживать родственные связи. Блок тоже зацепился в первую очередь за это, разделившись на тех, кто поддержал Марию за беспристрастность (хозяйственник, начальник и часть замов), и тех, кто осудил за чёрствость к родному человеку (Валентина и финансистка), а отец даже похвалил её в телефонном разговоре за смекалку – «Я свое отработал, и не этому сопляку мои дела против тебя обращать». А вот новенькие, набранные уже при Марии, совсем не оценили повышенного внимания от инспекции. Сабатов то ли надавил, то ли договорился с руководителями других отделов, даже за пределами административного блока, чтобы те инициировали личные проверки не только им. Но Мария видела печальную закономерность: инспектор не лгал прямо, зато использовал факты так, чтобы «человечки» выглядели куда лучше на фоне принятых после ее назначения! Те же, по мнению Сабатова, щеголяли манкированием обязанностями, низкой культурой общения и, конечно, недисциплинированностью.  Даже столкнувшись с ней в коридоре, инспектор не смог промолчать: – То, что Вы выгораживаете своих кадровичек, мило, но их навыки набора людей никуда не годятся. Видимо, скоро вопросы появятся уже к вашему отделу. К примеру, та нервная девица… – Лучше начните с паука: он стал есть меньше мошек и портит нам всю статистику, – на ходу заявила она. Но от массы придирок к новеньким отмахнуться было сложно, хоть вся ситуация рисовалась достаточно неоднозначной. Во-первых, замечаний Сабатова было недостаточно для увольнения сотрудников – он осторожничал, соизмеряя упрёки. Во-вторых, прямо Марию они не задевали: формально она больше не отвечала за набранных людей – это стало зоной ответственности их прямых руководителей. Только вот вина и понимание, что скоро Сабатов действительно вернётся в ее отдел, крепли день ото дня. Большинству рядовых сотрудников не было дела до разборок на уровне выше, пока это не касалось их лично – но вот, коснулось, и Мария отмечала уже обиженные взгляды, шепотки и боязнь новеньких приближаться к ее отделу. Она уже не могла пить чай Валентины без сахара и общаться с той без периодических споров, начала курить, просто чтобы стало легче, и не могла выбраться на встречу с Олей, перекатывая в голове неприятные мысли. Это было куда неприятнее сплетен о ней и нападок на отца, било и по её репутации, и по самоощущению. Она должна был предположить такой шаг и подумать о других! В итоге же подумала постфактум, отказавшись от улучшений в своем отделе – и времени не хватало, и устойчивости – в пользу личной помощи новеньким. Пришлось вспоминать учебу с быстрым поглощением информации, искать параллели и закономерности в работе отделов, обращаться с вопросами к однокурсникам, работающим в других управлениях: её знаний и навыков объективно не хватало. Мария пыталась разобраться в самых разных чужих сферах деятельности, сидя над новыми приказами и правилами, – от бумажной работы относительно смежного по специфике юридического отдела до работы с базами данных в отделе информационно-аналитического обеспечения. Она поделилась с антикоррупционником историей уже почти забывшегося взяточника, напомнила, что нельзя подталкивать к коррупции даже в рамках операций, и разбиралась вместе с ним в нюансах механизма офшоров. Со следовательницей корпела над отчетами по делам, указывая на формальности и следя, как та складывает оригами: девочка говорила, что на каждый сгиб что-то запоминает либо делает очередной шаг в размышлениях. Вместе с людьми из пресс-службы разбиралась в медиаполитике, подбирала форматы и думала над формулировками данных, подаваемых в СМИ. Мария не могла толком погрузиться во что-то одно, но младшим сотрудникам редко поручали что-то сложное, и здесь ей хватало комбинации из усидчивости и умения нажать на правило или потребность очередного подопечного для мотивации и подбадривания. Больше всего её впечатлила работа с техникой и те, кто в этом разбирался. Пусть алгоритмы, программы и коды оставались ей глубоко непонятными, результаты вроде выявлений тенденцией и проблем в работе на основе объективных данных, а не чьего-то очень ценного мнения, вызывали уважение. Пусть техника многими, даже на самом верху, воспринималась со скепсисом, и ресурсов на её развитие не хватало, а некоторые решения напоминали заплатки на проблемах, это не отменяло перспектив. Пусть оставались погрешности, сама статистика отражала лишь прошлое, человеческий фактор никуда не исчезал, техника не сбоила так, как люди. Данные не были основаны на чьих-то предрассудках, стереотипах и других когнитивных ошибках, они отражали правду. Холодная красота абстракций успокаивала и завораживала. Особенно на контрасте с искривленными представлениями людей! Кто-то принимал помощь с благодарностью, кто-то ровно отказывался, но кто-то заводил пространные тирады. Одна из экономисток долго и нудно объясняла, что она должна делать по должностной инструкции, а что – нет, и Марии все больше хотелось сообщить, что так ныть должностная инструкция тоже не обязывает. Сдержаться вышло благодаря тому, что благодарных сотрудников было больше (следовательница даже подарила ей оригами-кошку!), да и на её имидж это все же повлияло положительно. Показало, что на Марию можно рассчитывать не только на словах – в отличие от Сабатова, чьи договоренности с руководителями разных отделов оказались зыбче дыма. Глава антикорупционного даже, отведя её за локоток в коридоре, шепотом поделился интересной информацией о методах инспектора. – У него механизм серьёзных проверок один и тот же: он неформально узнает что-то важное, затем через своих людей организует какое-нибудь мелкое нарушение в отделе. Ну и приходит разбираться, точно зная, что найдет кое-что весомое. Мелочь таинственно исчезает, а весомое остается, создавая его славу ищейки. – Что-то типа подбрасывания улик? Честная нечестность…      – Мария Андреевна, ну какая честность-нечестность? – грустно вздохнул глава. – Он просто осторожная мразь, которую не подловишь. С этим было не поспорить. Даже чтобы получить отчеты, пришлось немало поуговаривать зама по кадрам – у самой Марии легального доступа к ним не было, и аккуратно консультироваться с юристами и следовательницами. А потом на это перестало хватать ресурсов: Сабатов сделал новый шаг. Он дотянулся до ее отдела через ее людей – ее девочек: затеял цикл личных профилактических бесед. Все те же нововведения, давшие ему огромные полномочия, тогда вредили сильнее всего! Нет, начинались эти беседы вполне невинно – с проверки конспектов, какого-нибудь случайного отчета и знания должностной инструкции. Затем последовали вопросы о структуре в целом, о пожеланиях относительно работы и всем таком. Но, усыпив бдительность, Сабатов начал давить и едва не угрожать. Ему нужны были обвинения Марии, а когда оказывалось, что обвинять не в чем – то и клевета. Мария говорила об этом Валентине, говорила заму по личному составу, говорила начальнику блока – слышала сожаления, призывы достать доказательства и недовольство. Но попытки записать все на диктофон Сабатов пресекал («Дважды один фокус не сработает» – злорадно заявил он храброй Алисе, попробовавшей этот способ), Марию на беседы не пускали, а письменные свидетельства были словом против слова. И когда Элла вернулась расстроенной и залпом выпила валерьянку, а потом выбросила свои любимые очки и так ничего и не рассказала даже подругам, Мария все же поймала Сабатова в коридоре. На слезы он выводил словно по инструкции, и Марии помогла лишь природная холодность и то, что многого о ней он просто не знал. – Любопытство кошку сгубило, так что вы бы лучше сначала перестали найти на меня что-нибудь. И просить за своих бесполезно. Они за вас не просили, кстати, – ни разу. Никто. Только кивают, сами сочиняют сплетни и скрывают от вас кое-что. Просто боятся пока выступать против вас. Но даже тугодумы скоро увидят, что вы ничего не можете, и тогда так запоют, что вам придётся уйти. – Разве что в ваших мечтах, – сухо сообщила она, стараясь не думать, что согласна в главном: грош цена руководителю, который не может защитить своих людей. – Мои девочки меня ценят, если даже с вашими гестаповскими методами до сих пор держатся. Давайте договоримся: моих сотрудников не трогаете. А я… – Уйдете по собственному желанию? – перебил он. – Да, сделайте всем одолжение. Это самое полезное, что можете сделать. Весь блок устал от того, что вам делать нечего, все управление видит, как вы барахтаетесь здесь… как кошка в колодце. Утонете же. Какой-нибудь сочувствующей барышне обидно будет. – Думаете, со следующим руководителем кадров договориться будет проще? Даже если вы меня прогоните, найдется человек, который уберет вас, – уговаривая себя, что он блефует, заявила Мария. От его резких духов чесалось в носу, и она старалась дышать не часто. Старалась не подозревать, что он подозревает. – Вы со своей жизнью в иллюзиях ничего не видите, – с наслаждением протянул Сабатов. Пленочка в его глазах заблестела маслянистее. – Начальник блока собирается на повышение, один из заместителей займет его место, и, если это будет ваш приятель… к слову, не удивлен, что только приятель, с вашей-то бесцветностью… Словом, я займу место заместителя по кадрам. Ну а руководительница отдела кадров у меня на примете уже есть. Милая и послушная девочка, которая не будет никому мешать. Начальнику блока нравится. Он – пока – вашего отца не хочет огорчать тем, что дочка хотела повыше, а справиться не смогла даже с дюжиной сотрудников. Её словно ударили, как когда-то на соревновании – технично и сильно, до звона в ушах и ощущения горячей крови, стучащей в висках. Зам ведь говорил про повышение начальника блока! Просто без сроков – и Мария отложила эту мысль… Как она могла не подумать о том, что Сабатов – Сабатов, от которого она скорее защищалась, но не нападала, который был пусть неприятным, но сильным руководителем, чей имидж не сильно пострадал от её потуг – не воспользуется таким шансом? Как она могла упустить все?! Сабатов наблюдал за её лицом с интересом зоолога, следящего за зверьком. И подметил: – Ни планировать, ни воплощать задуманное в жизнь у вас не выходит. Все, что вы можете, это бесконечно бегать по своим людям и исправлять их косяки – сублимация материнского инстинкта в вашем духе. Да и тот не поможет, потому что сколько бы вы не работали, реальных результатов ноль… Что? Нечего сказать? Наконец вы это признаёте. Ему Марии и правда сказать было больше нечего. А вот себе… Оля все почувствовала по короткому разговору, позвала посидеть пару часиков, но Мария, словно наказывая себя, отказалась. И тренировку перенесла. Мария просидела весь вечер за отчетами проверок Сабатова: перечитывала уже проработанные, читала новые, подчеркивала любопытные моменты и отмечала непонятные. Инспектор перестраховывался, действительно находил немало настоящих нарушений и даже схем, но были и очень сомнительные детали. Так, слова главы антикоррупционного косвенно подтверждались: документы, которые должны были подтвердить мелкие основания для проверок, загадочно исчезали. Часть из них была утеряна, часть – полностью перенесена в вечно виснущий электронный архив, часть даже не упоминалась. Мелочи, всего лишь мелочи – типа тех же неточностей в отчетах – которые с ростом авторитета Сабатова никто не перепроверял. Как не перепроверял и ссылки на якобы нарушенные требования: парочка из них просто ещё не вступила в силу на момент проверки, а какие-то были сформулированы так, что могли толковаться двояко. Кроме того, Сабатов при приведении мнения «изнутри» отдела часто ссылался на анонимные источники или новеньких сотрудников, которыми легко манипулировать. Неужели дело было ещё и в этом – что после прихода Марии те оказались защищеннее? Это немного взбодрило. Мария не приняла слова Сабатова о своей бесполезности в целом близко к сердцу: видела результаты и знала свои сильные стороны. Одной из них было умение держаться, несмотря ни на что. Но обстановка ухудшалась. Тотальное злобничанье Сабатова, ощущение себя, как прокаженной, среди руководителей, уже раздражающая Валентина, которая воображала себя миротворицей, но ждала уступок только от Марии, демотивировали. Подавленные подчинённые, их попытки уволиться на нервах, удлиненный обеденный перерыв – люди заедали стресс – вызывали сочувствие и стыд. Ноющее от сидячей позы тело, резь в глазах от целых кип бумаг, тяжелая голова, заброшенный спортзал заставляли чувствовать себя сломанной куклой. Чай вставал поперек горла, в кофе добавился изысканно-горький миндальный сироп, но и он не перебивал ставшую привычной табачную горечь сигарет. Новая фиолетово-розовая папка – с доказательствами подлогов – росла не так быстро, как хотелось бы. Об этом не знал никто – так, на всякий случай, чтобы других не задело ещё сильнее. Хотя стоило бы торопиться. Зам объяснил, что, если бы не конфликт между Сабатовым и Марией, начальник бы, скорее всего, уже пошел дальше по карьерной лестнице – и потому скоро может вмешаться лично. Самому же заму тоже хотелось повыше, но и усиление Сабатова, грозившее сделать того сильнейшим в блоке, нравилось мало. Он пообещал поддержать Марию, но в свете всех передряг её атака должна была быть как можно убедительнее – и он советовал все же нажать через Сабатова-младшего. Отец, не забывая подчеркивать, что Марии следовало бы лучше подготовиться ещё в относительно мирное время, предлагал свою прямую поддержку – что было не многим лучше. Мама советовала сколотить против Сабатова коалицию, но не учитывала разобщенности блока. Только Оля не поучала – лишь слушала, делила боль и гнев, старалась хоть немного отвлечь. Мария считала себя спокойной и, действительно, выдерживала общий прессинг без срывов, разве что становилось чуточку холоднее, стараясь перенаправлять эмоции на работу. В отличие от других. Первой сломалась та же Элла. Вернулась из кабинета инспектора всхлипывающая, долго мялась и говорила, что не хотела, и наконец признала, что Сабатов заставил написать её жалобу на Марию. Жесткий стиль руководства, переработки, какие-то махинации – общие слова весили мало, но не от одной из подчиненных. Тем более, когда такие жалобы стали множиться. Те, кто резко отказался от её помощи писали, возможно, честно, но зональники и комплектовщики потом тоже просили прощения. Алиса, путая свои кудряшки в узлы оправдывалась: – Он ведь правда может добиться увольнения через следующую проверку. И такое написать в характеристику, что больше никуда не возьмут. Или вообще – под статью подвести. А у меня ипотека и мама… Ну поймите, пожалуйста, ну мы ведь не вы, чтобы его не бояться! Мария не понимала, но и не сердилась на них. Она не была на их месте, не тряслась от дурных предчувствий перед безнаказанным инспектором с пленочным взглядом, не отдавала последнее за квартиру и не боялась однажды сесть из-за чьих-то интриг. Она всегда была спокойнее других и хотя бы прямо не поддавалась на провокации. Впрочем, Сабатову удалось задеть за живое. Самое обидное, что он портил жизнь и ей, и другим не во имя каких-то высоких целей, даже не совсем от амбиций уже, просто из-за сволочного характера! Мария старалась оформить историю его подлогов побыстрее, но все равно не успела до нового удара. В общем-то, ожидаемого, но оттого не менее болезненного. Чаечка, ее преданная и выдержавшая месяц Чаечка однажды не вернулась с «профилактической беседы». И до того ей доставалось все меньше времени Марии, и до того валерьянка обосновалась на её рабочем столе, и до того она однажды влепила себе самой пощечину, чтобы собраться и доделать документы. Но Чаечка никогда не жаловалась, на её расспросы отвечала ровно, и Марии казалось, что сам Сабатов сильно не жмёт на нее из хоть каких-то остатков чести. Хотя бы из отсутствия спортивного интереса – Чаечка все же была не самым крепким орешком. И тогда, отметив, что подопечной долго нет на месте, Мария сначала просто написала ей поддерживающее сообщение. Она не исключала, что та по привычке парит где-нибудь с подругами, успокаиваясь, – Эллы и Алисы тоже не было за столами. Но время шло, никого не появлялось, и она обошла курилки и женские туалеты – никого из троих. Уже чувствуя неладное, трезвоня попеременно всем подругам, Мария забежала к Валентине – девочки заходили к той поплакаться. А та говорила на редкость водянисто, гладила по плечу и наконец посоветовала вернуться в отдел. Элла с Алисой и правда были там, но Чаечка… – Рину в больницу увезли! – выдохнула Элла, кидаясь к Марии, как к спасательному кругу. – Она выскочила из кабинета Сабатова вся в слезах, забилась в какую-то кладовку, мы случайно ее нашли… – подхватила Алиса, одергивая куртку. – Она рыдала, потом вроде притихла, но даже через час слова сказать не могла – на все вопросы снова в слезы… – Успокоительное тоже не могла выпить, от воды закашлялась… – Могла только покивать или головой помотать. – Тут Валентина подошла, а она же всегда хорошо к Вам… – Валентина посмотрела на Рину, поспрашивала, ничего не добилась, сказала, что это нервный срыв на фоне перенапряжения… – Сказала, здесь медикаментозно надо и покой, и чтобы ничего не напоминало о стрессе, и вызвала бригаду… – Рина не особо хотела уезжать, пыталась что-то напечатать на смартфоне, но по клавишам не попадала… – Её так и увезли без смартфона, он у нас… – Нам ничего толком не сказали, ни про вещи, ни про посещения… – Только Валентина сказала: вы разберетесь. Мария выругалась – крепко и беспомощно. Извинилась перед жмущимися друг к дружке, ещё больше напуганными девочками и сказала, что да, разберется, и сама съездит к Чаечке. Она не знала ни что ещё сказать, ни что ещё делать, ни даже куда бежать в первую очередь: в больницу, к Сабатову или к Валентине. Хотя в первую очередь надо было успокоиться. Мария выкурила сигарету, стараясь не понукать себя делать это быстрее – пусть к Чаечке лучше поспешить, сейчас точно не время поддаваться эмоциям и закатывать сцены. Но злость горячей волной пробегала по телу. Обида царапала внутри сотней долбанных кошек. Иррациональный страх, что девочка узнала что-то не то и её специально довели, не давал стоять на месте, заставляя наматывать круги по кабинету. Мария распахнула окно, высунулась, чтобы ветер выдул из головы все неуместное. С досадой поняла, что этого недостаточно, что все равно хочется взять эту больницу приступом, наорать на Валентину и влепить Сабатову пощечину за все. И забралась на подоконник, перекинув ногу на улицу. Пусть, черт бы их всех побрал, видят, пусть бегут докладывать Сабатову, она сама такое доложит, что он всех девочек будет стороной обходить!.. Подуспокоившись, Мария решила все же сначала зайти к бывшей наставнице. Она понимала, что ругань и угрозы сейчас бесполезны, не надеялась переманипулировать или пристыдить дипломированного психолога, просто спросила с порога, перебивая сочувственный кисель из слов: – Куда увезли Рину, когда к ней можно прийти и как сделать так, чтобы это не отразилось в ее личном деле? Вот, ни слова про Сабатова и работу, какая она молодец, какая правильная и хорошая. – Я перешлю адрес, и договорюсь, чтобы тебя пропустили сегодня, через часа два, и чтобы по документам ее там не было, – четко ответила Валентина. И все же заметила: – Машунь, тебе самой надо успокоиться и не наломать сейчас дров. Чайку? – Чай здесь любите только вы, я предпочитаю кофе. И другую форму имени. И немного больше реальной поддержки. Валентина вздохнула: – Я ведь говорила, что здесь не те правила, которые ты вообразила. Я могла только минимизировать ваши войнушки и советовать… И я не думаю, что Сабатов хотел такого. Перегнул палку, конечно, но Рина сама по себе нервная, не говоря уже о том, что с отношениями у неё не ладится. Да и… – Да и советы потерпеть и завести семью вы раздаете только девочкам, я уже поняла. До сви… до совещания. – До свидания. Приходи, когда поговоришь с Риной, мы все обсудим. Мария хлопнула дверью, зная, что ничего уже не будет обсуждать с этой приспособленкой. Но хотя бы обещания Валентина выполнила – Марию без вопросов пропустили к Чаечке. Той как раз уже прокапали успокоительное и выписали рецепт, и заверили, что могут отпустить хоть сейчас, а инцидент не отразится ни в одном документе. Мария покивала, думая о том, насколько все это может быть ловушкой на неё – слишком быстро все происходило. Рина с покрасневшими глазами, с кое-как подхваченными волосами выглядела вялой и нелепой в своей форме – лишнее подтверждение, что медикам дали указание не устраивать ее надолго, зная, скоро заберут. Она бочком подошла к Марии, словно ожидая ругани. Конечно, дождалась только неловкой мягкости. Чаечка почти ничего не говорила, жалась поближе и покивала на вопрос, хочет ли уйти отсюда сегодня. Держалась за руку Марии, пока ей возвращали вещи (телефон вернула сама Мария) и вели из здания, смотрела под ноги и немного оживилась только на предложение перекусить. Поклевала пирожок с картошкой, отпила яблочно-вишневого сока и смутилась, когда Мария купила в ближайшей аптеке выписанные лекарства – что-то от тревожности и для повышения серотонина. Продолжила прятать взгляд, и серые глаза казались уже не оперением – пеплом от сигареты. Было видно, что одну ее пока лучше не оставлять, но в Москву Чаечка приехала поступать и осталась работать, подруг не с работы не завела, и её родня жила в другом городе. А Эллу с Алисой дергать – ну такое: и им лишний раз объяснять всем, где были, и самой Чаечке смотреть на них и вспоминать о случившемся. Тут и с Марией ей вряд ли комфортно… – Рин, у тебя есть близкие, которые могут побыть с тобой сегодня? – без особой надежды спросила она. Та предсказуемо помотала головой, обнимая себя за плечи. Пробормотала: – Я не… Такого больше не повторится, я не буду мешать. Уволюсь. Извините, что я столько… Спасибо за все, я деньги за лекарства переведу. И за еду. И за такси. Извините, что на меня столько ушло. Мария утомленно помассировала переносицу, стараясь нашарить слова, чтобы ободрить и показать, что ничего страшного. В голову шли только банальности и сожаления о том, что она не Оля. Впрочем… – Рин, я понимаю, что это далеко за рамками служебной этики, но это лучшее, что я могу предложить. Давай я отвезу тебя к своей подруге? Она очень хорошая, добрая, поддерживающая, никогда тебя не обидит, просто пообщаетесь. Переночуешь у нее, а утром вернёшься к себе. Я дам больничный, выйдешь на работу, когда этот урод уйдет. Если захочешь. И про деньги забудь… Просто не решай сгоряча, ладно? Чаечка удивлённо согласилась на все, видимо, до конца не понимая, что происходит. Оля тоже была не против: даже тоном не попрекнула за незнакомку в знакомой квартире, к их приезду накрыла стол и гладила Чаечку по плечу, когда ту удалось растормошить и разговорить. Вместе с Марией заверяла, что та никого не подвела, а виноват только Сабатов, внушавший, что никому нельзя говорить об их прошлом романе. Сначала якобы для того, чтобы к ней относились без предвзятости, потом – чтобы не посчитали шпионкой, и под конец – потому что сам Сабатов собирался сказать Марии о былых отношениях, повесив на Чаечку организацию мелочи для проверки.   – Я… я не помню, но кажется, я его уже послала, перед тем, как уйти… – виновато завершила она. – И сына его пожалела – ему ведь правда всего шестнадцать. Мне очень жаль, что так все вышло. Понимаю, что это звучит как оправдания. Я должна была раньше рассказать или и вовсе идти работать куда-то в другое место, или… сделать хоть что-то. – Это звучит как правда, и я в неё верю, а извиняться тебе не за что. – Отругать Марии хотелось саму себя – за то, что не обратила внимание на личное в придирках к Чаечке.  Оля почувствовала и это, включив Рине видео с забавными зверушками, и выходя провожать Марию. – Не грызи себя, – прежде чем та хотела извиниться за внезапное сваливание на голову после недель обрывочного общения, да ещё с подчиненной, оборвала Оля. – Я все понимаю, очень много негатива было в последнее время, и я ценю, что ты не замыкаешься в себе, но делишься со мной. И мне не в тягость побыть с Риной. Жаль её: она славная, хотя малышка ещё для таких передряг. Я свечку за неё поставлю… И тебя тоже жаль. Я могу ещё чем-то помочь? Организовать неприятности со счетами, например? От взгляда её огромных глаз – теплого, открытого, говорящего куда больше даже слов – защемило сердце. Мария неловко улыбнулась, думая, что сама бы осталась сейчас здесь – заворачиваться в чужой лазурный халат и смотреть видео с котятками. Обсуждать какой-нибудь кружок йоги или аэробики, где из Оленьки снова вытягивали всю душу упражнениями и возвращали обратно наличием кого-то симпатичного, с кем можно было пофлиртовать потом. Заказать доставку и подкладывать Оле больше наггетсов, и говорить, что нет, дорогая, ты не поправишься, ты прекрасна, как рассвет на море. Делать маски из голубой глины и стараться не посмеивается над своим и чужим лицом, чтобы застывшая глина не пошла трещинками. И просто дышать освежающим ласковым бризом, который всегда жил в квартире Оли, в любых её духах, неинфантильной легкости и взгляде. Но… – Мне безумно с тобой повезло, душа моя. Я справлюсь, спасибо, не стоит ещё тебе в это лезть. Я и так тебе должна. Составишь маршрут шоппинга, который пройдем, когда я уберу Сабатова? – предложила Мария, откашлявшись – внезапный ком в горле некстати сделал голос хриплее. – Конечно, составлю. Это будет усложненный маршрут – со СПА и пабом, готовься, – улыбнулась та. Убрав ресничку с её лица, просто и точно добавила: – Ничего ты мне не должна. Рий… ты знаешь. «Я тоже знаю» Мария ответила не словами, но объятиями и быстрым пожатием запястья на прощание. А на заранее вызванное такси – уже стикером-кошкой, который удалила, едва Оля увидела его. Мария откинулась на спинку сидения, настраиваясь на возвращение из мирка души своей к себе на работу. Она снова открыла отчеты – не успела выложить из сумки, и вот, пригодились – и мрачно усмехнулась, заметив свежим злым взглядом ещё один кусочек паззла. Мысленно подвела черту общего счета к Сабатову: все его слухи и сплетни о ней, все уловки на работе, несправедливая первая проверка и нервотрепка на второй, переиначенные нововведения, его попытки задеть её через отца, все обиженные им новенькие, её демобилизованные подчиненные и, отдельно, Чаечка. Валентину принципиально не упоминала. Зато вписала попытку его молодчика не пустить в кабинет Сабатова – когда тот понял, что Мария не остановится, попытался схватить за локоть. Она резко вывернулась и саданула локтем по предплечью – щадяще, но внезапно, только чтобы отстал. Его небольшого промедления и удивления других хватило, чтобы сухо бросить «Не суйтесь» и зайти в кабинет, хлопнув дверью. Сабатов недовольно оторвался от бумаг, пока она подходила – его вытянутый, с тяжелыми шторами, тусклый кабинет вызвал ассоциации с обителью цензора. Пленочки в глазах инспектора, когда он увидел Марию, только утолщились. Сабатов молча пододвинул ближе к ней смартфон и демонстративно включил сначала диктофон, а затем таймер, чьё щелканье напоминало метроном: – У вас пять минут: потом я позову охрану, некрасивая сцена выйдет. Даже более некрасивая, как когда вы тайком включили запись… как какая-нибудь студентка. Скотина. Явно же понимал, что под диктофон она ничего не скажет про Чаечку – чтобы нигде не осталось свидетельств её пребывания в психушке! Ладно же. Мария ответила спустя пять щелчков: – Студентки иногда знают очень много неудобного. И делятся этим с другими. – Как правило, это лишь девичьи придумки и грёзы. Доверять такому… – Действительно: за сплетнями теряются факты, – перебила Мария, припоминая его же слова. Холодно улыбнулась на чуть более напряженный взгляд: – Вы ведь не любите сплетни, верно? – Мне показалось, вы тоже. К слову, о вас больше не ходят, – двояко отметил он. Мария перевела это как «Я не распускаю сплетни о вас, вы ничего не говорите про меня с Чаечкой – или получите ещё больший бред про себя». Какая уступка! – Но скоро появятся. Впрочем, мы оба помним, чем закончился предыдущий виток – и если диктофон у вас, то я должна ответить чем-то весомее. – Не понимаю, о чем вы. Какая здесь логическая связь? – Поразительно. – Мария подошла к самому столу вплотную, и Сабатов все же встал, бдительно беря свой смартфон. А ей был нужен не гаджет, но честная реакция Сабатова. – Я-то увидела связь между тем, что вы обнаружили несуществующие неточности в документах моего отдела и тем, что эти документы печатались на принтере вашего отдела. У нас картридж закончился, и какая-то девочка – может, Рина? – забежала к вам. Там цвет красителя отличается – всего на тон, но, если обращать внимание на мелочи, как вы на цвет паст, то заметишь. Щелчок, щелчок, щелчок. – Какое экзотическое голословное обвинение. Сложно найти черную кошку в темной комнате, особенно когда её там нет. Может, вам тоже к психологу? – ехидно осведомился он, хотя по взгляду Мария поняла, что права. – Валентина вас ждет, Маша. – А вас ждет понимание, что я Мария Андреевна, и я никогда не буду милой и послушной. Я справлюсь с вами и без своего отца. У кошки девять жизней, а у такой змеи, как вы, когда она отравляет все ядом, – одна.         – Ну это через всякие границы!.. Мария обернулась: она увлеклась и не заметила, что в кабинете они уже не одни. Начальник блока за ее спиной хмурился, его зам по кадрам с нечитаемым взглядом сложил руки на груди, пока Мария прикидывала, как её последняя реплика выглядела со стороны. – Так, не важно уже, кто первый начал, оба хороши и оба мешаете всему блоку! Уже и из других замечают, что у нас здесь беспорядок! Либо вы сейчас жмёте друг другу руки и успокаиваетесь, либо оба получаете дисциплинарные меры, да такие, чтобы сил не осталось на войнушки. Я долго ждал, чтобы вы успокоились, решив все, как взрослые люди, но все, баста, – обрубил начальник. – Лично я просто делал свою работу, а кому-то работа, видимо, заменила и досуг, и семью… Но я согласен забыть обо всех фортелях Марии Андреевны для блага блока. – Сабатов кивнул и легко протянул руку Марии. Ну-ну: пленочки в его глазах показывали, что тот продолжит мешать ей не так явно. Поэтому та смерила его арктическим взглядом, заложив руки за спину. – Я не пожму руку подлецу, – тихо сообщила она. – И я согласна на дисциплинарные меры – но в отношении нас, а не отделов. Если только не найдут нарушения у всех подчиненных. – Мария Андреевна! – взъярился начальник. – А я согласен с тем, что рядовые сотрудники не в ответе за антипатии руководства. Сабатов ведь проверял сотрудников Архиповой – ничего не нашел, проверять же инспекцию могут разве что юристы. Стоит ли ради того, чтобы угомонить этих двоих, затрагивать их людей? – благоразумно поинтересовался зам. – Думаю, проверки только Сабатова и Архиповой помогут реально снизить напряжённость в коллективе – без особых затрат ресурсов и вынесения сора из избы. Аргументы явно понравились начальнику блока, и уже на внеочередном совещании в понедельник он велел готовиться ко внештатной адресной проверке. – И давайте без инсинуаций, – строго подчеркнул он, посмотрев сначала на Марию, а потом на Сабатова и дождавшись кивков. – На ваши гадости в адрес друг друга я принципиально не буду обращать внимания, посмотрю только качество работы. Неделя вам на подготовку и подтягивание хвостов. Мария выдохнула: с таким запасом она вполне успевала оформить все проступки Сабатова в целостный материал. Пока того даже содержательно хватало только на строгий выговор. Но спустя неделю… – Я готов хоть сейчас, – с издёвкой бросил Сабатов, наверняка увидев предыдущее облегчение на ее лице. – Мне скрывать нечего, и оформляю я всегда все быстро и четко. Думаю, Мария Андреевна поступает так же… если только в попытках меня дискредитировать не забросила свои дела.  Не забросила, конечно, но в последнее время её внимание делилось едва ли не поровну. Так что Мария ответила нападением: – А вас и дискредитировать не надо, достаточно внимательно изучить отчеты. У меня много вопросов… и, через пару дней, когда все дочитаю, станет ещё больше. Так что не удивлена, что вы готовы согласиться на проверку без подготовки, лишь бы отделаться малой кровью. – Чтобы не было вопросов, не надо лезть, куда не просят и где не разбираешься. У меня необычные методы, но и результаты прекрасные, вам бы поучиться. И все законно, в отличие от того, как вы достали эти отчеты. – Самое законное там – это манипуляции с исчезающими документами. – Друг друга стоите, честное слово! – вмешался начальник. – Значит так, три дня вам на всё про всё… И если правда есть что сказать, то жду фактов, а не этого блефа и взаимного нарушения правил. Отчеты должны вернуться в архив – и я лично проверю, чтобы каждый листочек был на месте. – Да, конечно, я верну через… – Сейчас же вернёте. Мария вскинула взгляд на начальника. Сейчас? Но как тогда… – Учитесь законно и тихо доказывать свою правоту. Оба, – сухо велел тот. Она должна была догадаться раньше, но, только видя его попустительство после всех резких слов, поняла: ему, уже видящему себя в кресле другого уровня, плевать на то, кто прав. Мария, как бы не открещивалась, – Архипова, а если увольнять Сабатова по статье, всплывет очень многое. Любой шум сейчас может навредить. Начальник просто хотел заставить их замолчать на то время, пока не получит повышение, а дальше пусть хоть буквально глотки друг другу перегрызают. Значит, на многое относительно Марии он закроет глаза. Но и ей, чтобы сдвинуть Сабатова, придется найти бомбу. Судя по насмешливому взгляду инспектора, тот и так давно это понимал. И пользовался: – Да, Мария Андреевна, верните все документы – откуда мы знаем, вдруг сами что-то оттуда вытащите. Она сузила глаза и молча кивнула, хотя хотелось снова укусить словами. Пока лучше не тратить силы и не позволять себе новых высказываний: пусть она выторговала три дня, без отчетов на руках, на основе одних своих выписок и умозаключений, разобраться будет сложнее. Мария до четырех работала, до одиннадцати просматривала оставшиеся после сдачи документов записи, пила кофе и нервничала весь день. Поводы были: уже когда в понедельник Сабатов послал своего человека за отчетами, тот пытался спихнуть утерянные документы на неё. Конечно, Мария доказала, что получила все именно в том объёме, который теперь сдавала, но инспектор на этом не успокоился. Зря, очень зря она показала, что в курсе его приёмчиков… А те вне живого материала считывались куда хуже. Вторник почти не принес результатов, Мария разве что систематизировала уже разобранные ситуации и нашла свидетелей, готовых подтвердить их – тех самых новеньких, которым приписывались мнения о работе отделов – но уже через час почти все они отказались. О причинах не говорили, но и так было понятно, кому были невыгодны их честные слова. Среда началась не многим результативнее: зам по кадрам сообщил, что сорвал Сабатову проверку, и просмотрел все, что было на данный момент. – Мало, – вздохнул он. – Хорошо все разложено, но этого мало… И во второй раз я те отчеты не достану, уже пытался так и сяк. – Понимаю… Я что-нибудь придумаю. – Да, видимо, это единственный выход. Что-то настоящее найти уже не реально, но если вбросить что-то яркое, чтобы даже наверху забеспокоились, то мы получим объективную проверку всей его деятельности. В конце концов, он поступал так же. Да и лучше, чем жать через его сына… Мария вдохнула и выдохнула, глуша в себе дежавю: как интересно все закольцевалось через даже не знакомого ей парня – от предложения Валентины, которая оказалась себе на уме, до этого зама, который, в общем-то, тоже преследовал свои цели. И она в этой цепочке быть все ещё не желала. – Нет. Я имела в виду придумать что-то, чтобы найти настоящие нарушения в его работе. В средствах я жульничаю, но в результатах – не стану… Я скажу, когда найду что-то ещё. – Не скажете: Сабатов может использовать следующую нашу личную встречу, так что она должна быть уже с передачей мне нужных материалов… Я очень надеюсь на вас, Мария Андреевна. Она кивнула, стараясь не зацикливаться на скорее скептическом тоне зама. Сама понимала, что выглядит как человек, который хочет сохранить белое пальто в ущерб делу. Но чем она будет отличаться от Сабатова, если начнет подделывать, манипулировать и прятать бумажки в неудобном электронном архиве? Хотя это для кого ещё неудобный: не зря она возилась с техникой месяц назад. Программисты по огромной просьбе открыли Марии нужные отчеты и подсказали, как быстрее найти нужное. Славный кудрявый мальчик в очках и свитерке поверх рубашки, воплощение стереотипного айтишника, даже показал программу, через которую можно было прогнать все, чтобы найти неточности и сомнительные места. – Почему мы ей не пользуемся? – в восторге глядя на бегущие строчки на экране, уточнила Мария. – Я слышала, что что-то такое есть, но не думала, что настолько удобное! Четче, быстрее, беспристрастнее людей, хотя это только первая версия программы… – И с перспективой сокращения влияния проверяльщиков. – Одни плюсы!.. Но я поняла: Сабатов заморозил всё. – Угу. То есть, не то чтобы он приходил сюда и выдергивал кабеля, это скорее по принципу «кому выгодно» понятно… – мальчик задумался, бесцельно поводил мышкой по экрану. – Хотя впрягалась за него ваша психолог. – В каком смысле? – будь Мария кошкой, застыла бы, словно услышав звук открываемого пакетика с едой. Уже по тому, что Сабатов стал использовать кошачью метафору и имя после бывшей наставницы, а ещё советовал зайти к той на чай, она подозревала об их пусть не подпольном сотрудничестве, но каких-то договоренностях. Если же вспомнить, что Сабатов так ни разу и не упомянул сына, зато это сделала Валентина, и она же, как понятно сейчас, тормошила Марию, то все становилось ещё интереснее. Что ещё могла проворачивать психоспециалистка, напевая ей про декрет, – чтобы Мария не мешалась под ногами? – Ну, она главу отдела обрабатывала и некоторых сотрудников. Уж не знаю, что говорила главе, но после бесед с ней он всегда ходил задумчивый, и в итоге сказал: «Отличная разработка, ребята, но давайте её пока на полочку – сырая ещё, да и пока у нас люди заведуют проверками, не особо нужная. Давайте лучше им в помощь другое напишем». Написали ту платформу с личными кабинетами, где анонимно постукивать можно… – А есть программка, чтобы проанализировать корреляцию её разговоров с Сабатовым, её разговором с другими и изменение мнения сотрудников? Есть же график посещений её отдела и опросы сотрудников по разным вопросам? – Есть. Но я бы советовал поискать все цифровые следы… Ну, включить в анализ не только то, что вы сказали, но и логи звонков и сообщений, появления и стирания документов, вписывания электронных подписей – совсем всё, что можно отследить, – заметив непонимание, разжевал мальчик. – Отлично. Пока все это будет делаться, объяснишь, что такое «лог»?.. Мальчик объяснил и это, и появившиеся результаты: спустя какое-то время после общения с Валентиной чужие переписки и созвоны становились активнее или, наоборот, затухали, стирались и появлялись рапорты, убирались электронные подписи, а после исчезали и документы. Всплески таких изменений приходились на время перед проверками, а самыми восприимчивыми оказывались все те же новенькие. И уже в процессе проверок все это играло на руку Сабатову. Подчиненные отшатывались от руководителей, главы «откупались» сотрудниками, которых считали и так нелояльными. Не было больше неудобных документов, зато мгновенно подшивались в отчеты нужные – про нарушения или благодарности. Прослушивались и просматривались ровно те звонки и переписка, которые были пригодны для нужного Сабатову результата. Как просто, оказывается, можно создавать славу ищейки! Впрочем… – А он не мог как-то заранее залезать в чужие сообщения?.. Я обещаю, что не всплывет ничьих имен, мне просто нужно понимание.          – Ну, технически, вероятность этого не нулевая. Но, сами понимаете, это корпоративная среда, там и без него соглядатаев – выше крыши. Никто не будет писать там ничего явно компрометирующего на себя! А для других есть те самые кабинеты. – В них правда можно писать о других, не боясь, что кто-то узнает, что именно ты? – Они надежнее наших мессенджеров, скажем так, – дипломатично заметил мальчик. Мария кивнула, похвалив себя за то, что ни разу не использовала кабинеты для того, чего не могла сказать в глаза другим, – когда люди вмешивались в технологии, те резко теряли в привлекательности. А ещё в голове билось что-то, связанное с этими кабинетами, но пока мысль ускользала… Мария поблагодарила мальчика, снова пообещала не светить помощь этого отдела и отложила на потом мысли о модернизации, которую можно было затеять с его ресурсами. Сначала нужно было вычистить тех, кто мешает, иначе бы и это испортили – и среда закончилась сохранением результатов от программ, их оформлением и распечатыванием на своем принтере. Но этого все ещё было мало, даже если бы удалось сыграть на эмоциях и убедить, что Валентина лоббировала чужие интересы в ущерб всему блоку и лично начальнику, – а ведь тот мог упереться даже из уязвленного самолюбия. Мария полюбовалась потолстевшей папкой, прежде чем уйти спать – с затаённой надеждой проснуться с озарением, как Менделеев. Конечно, снилась ерунда, и третий день выдался самым тяжелым. Мария просматривала принесенные на подпись документы, общалась с комплектовщиками, отвечала на чужие письма, качаясь на эмоциях. От «Этого хватит, если верно подать» до «Этого хватит лишь для того, чтобы Валентина с Сабатовым вцепились в меня ещё сильнее». От «Я нашла все, что могла» до «Что-то упустила». От «Завтра я позвоню Чаечке и скажу, что все закончилось» до «Завтра Оле придется успокаивать меня». Звонок отца не добавил настроения, как и рядовой инспектор, демонстративно распечатавший на принтере девочек выжимку жалоб на Марию. Те совсем расклеились, и она разрешила уйти пораньше, зная, что Сабатов использует против неё и это: дьявол в мелочах, дьявол повсюду… Хм. Повсюду… А ведь как-то он узнавал о настоящих нарушениях – и вряд ли это выкладывали Валентине, как на духу: иначе бы не появились кабинеты. Что, если новенькие не только подписывались под нужными ему словами – но и доносили? И не только они: были ведь и благодарные инспектору люди. Может, даже те, кого он сначала припугнул и кого убедил отказаться от помощи Марии… Зато те, что все же согласились когда-то на её консультации, отличались толковостью. – Можем пошуршать в отделах и поузнавать, кто его главные друзья, – вычислим и информаторов, и тех, кто отказался. Но времени всех искать мало – раз. Прямых доказательств не будет – два. Ему доложат – три, – объясняла следовательница по телефону. Мария почти видела, как на каждую фразу она сгибает бумагу очередной фигурки-оригами. – Так что как на счет попробовать на живца? Закинуть удочки про какие-то нарушения в вашем отделе. – Например, что я вчера общалась с айтишниками, потому что у нас важная программа удалилась, сроки горят и все плохо? – Сабатов скоро узнает о её визите в тот отдел, неплохо бы прикрыть программистов. – Мне и сегодня бы к ним зайти. – Да, на этом и поймаем!.. К вечеру сделаем. Мария и сама занималась до вечера: припомнила тех, кого Сабатов отмечал положительно в отчетах, навела справки о них, советовалась с людьми из пресс-центра и юристами по формулировкам, отвечала главе антикоррупционного, который запереживал после оперативно скормленной утки. И зашла к айтишникам – мальчик зафиксировал новые цифровые следы. А выйдя, столкнулась со знакомой экономисткой, некогда жаловавшейся и цитировавшей инструкцию. Та подчеркнуто не смотрела на Марию, поэтому пришлось уронить перед ней папку. Листы с диаграммами, таблицами и графиками разлетелись очень кинематографично, но ещё кинематографичнее проступило на чужом лице беспокойство, когда экономистка машинально склонилась, чтобы посмотреть, что там. Мария демонстративно быстро собрала всё, уже зная, что скоро расскажут Сабатову в дополнение к другим уткам. Правда, ошиблась в том, когда и как он попробует действовать – день прошел тихо и спокойно, без визитов или дистанционных пакостей. Хотелось бы думать, что Сабатов отчасти деморализован, но Мария понимала, что он тоже выдерживает характер, стараясь перепроверить все принесенное. И все же вовремя осознает, что его дурачат. Он подошел за полчаса до нового совещания, когда Мария в сотый раз перелистывала свою фиолетово-розовую папку, думая, достаточно ли будет просто передать заму в руки для пущей важности или ещё что-то сделать. Сейчас хочется сказать, что почувствовала угрозу, но тогда она скорее отреагировала на внезапную тишину в смежном помещении – и вышла. Инспектора молча выстроились у двери, а Сабатов успел сесть за стол Чаечки и, судя по виду, считал, что серьёзный разговор вполне может состояться здесь – среди напрягшихся девочек. Мария бы очень хотела предложить им уйти, но решила, что это может и быть на руку. Сабатов же, прекрасно понимая, что пока ситуацией управляет он, даже не встал, пока она подвозила к столу Чаечки второе компьютерное кресло. Он издевательски склонил голову и не стал размениваться на приветствия, только все же понизил голос: – Сойдемся на размене? – Каком? – Мария, как надеялась, абсолютно дурацких лопнула глазами. – Я не даю хода вашим копошениям, вы отдаете мне папку. Вот эту, розово-сиреневую, я приносил в ней отчет, – а сейчас, видимо, вы решили наполнить её мелочными придирками. – Не такими уже мелочными, если вы решили сюда прийти. – Скорее я слишком уважаю начальника блока и не хочу, чтобы он листал эти кипы ерунды… ну или чтобы совсем в вас разочаровывался. А он разочаруется, когда узнает, что вы обвиняете его в коррупции. Мария вежливо приподняла брови, машинально скрестив руки на своей папке, но не обольщалась – наверняка слова немного сняли с неё маску спокойствия. Сердце гухало так, что удивительно, как никто не слышал. В перекрестье множество взглядов она ощущала себя как на прицеле, а чужой парфюм фантомно перекрывал дыхание. – Я не… – Вы намеревались скормить мне ложную информацию о его схемах, прикрывая то, что сами случайно удалили служебную программу. Чтобы я решил повлиять на его решение, использовав этот «компромат», или чтобы отнес это на уровень повыше?.. Первое, – усмехнулся Сабатов, подметив её отведенный взгляд. – Только я знаю все ходы такого толка, а вы не первая, кто пытается меня убрать. И я очень легко докажу, что вы сфабриковали то, что сфабриковали, не чтобы обмануть меня, но чтобы оклеветать начальника. Расписать шаги? – Вы блефуете. – Будем проверять? Ваши девочки и так нервные. Девочки и правда сидели неестественно ровно, а стук клавиш не раздавался уже несколько минут. Мария прикрыла глаза, стараясь отрешиться от беспокойства. Как же сложно было не испортить все теперь – всю свою и чужую работу, все стойкость, внимательность и профессионализм! Принципиальность. И даже самоуважение. – Мне надо подумать. – Пожалуйста – пока я выпью кофе. Мне понравился тот, кедровый. – Не боитесь, что в этот раз что-то подсыплю? – озвучила она то, о чем сразу подумала. – Нет. При всех недостатках – не ваш уровень, – его губы растянулись скорее в оскале, чем в улыбке. – Слишком много о себе думаете. И, как вам кажется, достаточно хорошо собой владеете… Девочку пошлите за кофе – все равно все прохлаждаются и уши греют. – Вы, зато, совершенно не думаете о людях... Девочки, у вас перерыв, только пусть кто-нибудь забежит в кофейню через дорогу, – повысила голос Мария. – Господину инспектору кедровый. Там наличку любят, сейчас отдам деньги. И она правда отсчитала нужную сумму, сунув их Элле. Подчиненная нерешительно всмотрелась в её лицо, пытаясь считать, что происходит, и замерла, почувствовав в своей ладони бумагу и металл – кофе стоил ровно шестьсот тридцать рублей, Мария наскребла мелочи. – Кедровый? – тихо уточнила она. – Да, и побыстрее, – Сабатов расположился в кресле ещё вольготнее. Но стоило Элле двинутся вперед, повелительно махнул рукой: – Пиджак сняла. Знаю я, как документы выносятся, а в папке пустую бумагу отдают. – А я знаю, как такие «просьбы» называются, – Мария встала. – Посмотрите папку, чтобы… Элла, положив деньги в карман брюк, принялась расстегивать пиджак – молча, деловито и спокойно. Сняла, повесив на спинку стула. Посмотрела на Марию без неприязни и чуть виновато: «Пока я могу показать все, что о нём думаю, только так». Алиса фыркнула – и почти стащила пиджак, чтобы бодро бросить его в сторону инспекторов, которые поймали скорее от неожиданности. И за ними последовали другие – так же молча и без затравленности. Глядя на своих девочек, умудрившихся вложить в исполнение приказа протест, Мария отложила папку и тоже сняла пиджак, оставшись в белой рубашке. Сабатов смотрел на всё безо всякого выражения, только пленочка в глазах поблескивала. Пришлось потормошить: – Если вам девочки интереснее папки, то я слишком хорошо о вас думала. Скажите, чтобы их пропустили. Сабатов кивнул своим, лениво пододвинул папку. Заговорил, лишь когда последняя девочка вышла: – Выдающийся бунт. Особенно у кудрявенькой. Бросок на уровне очень опытной девушки. Вы не знаете, где она работала до места здесь? Инспекторы прыснули. Они поглядывали без особого пренебрежения или торжества, даже с весельем, как зрители на предсказуемом, но все же бодром боевичке. Как люди, ожидания которых полностью оправдывались, – что их главный все порешает, выйдет победителем и поведет отдел к новым высотам. Ну а Мария всегда была там чужой. Ей, бывшему инспектору по особым поручениям, ныне начальнице кадров, её девочкам, да и остальным подчиненным обижаться, по чужой мысли, не на что: ничего серьёзного-то не сделали. Так, покусали, хотя могли и загрызть. Инспекция ведь в своем праве, инспекция сильна и едина, инспекцию стоит бояться. Сабатов не зря привел их, уверенных в своих правоте и влиянии, молча стоять за своей спиной и быть живой иллюстрацией той стены, через которую так сложно пробраться.    Вспомнился первый день в спортивном кружке – как она так же стояла перед толпой преимущественно из мальчишек. «Эй, у нас борьба, а не танцы, ты не перепутала?» «Ты это, сразу говори, когда больно, а то зашибут ещё, у тренера проблемы будут…» «Да какое зашибут, сама сбежит через месяц!» «Ну, в дворовой футбик ты неплохо гоняешь, но тут по людям бьют, а не по мячику, и по правилам, а не как в подворотнях» «Спорим, через две недели свалит?» «Слышь, ну ладно бы ты с детства занималась, как дочка тренера, но чисто по возрасту уже…» Только перед этой дочкой толпа и расступилась. А та не стала всех разгонять или пытаться ободрить Марию, просто отдала запасную резинку для волос и велела на будущее собирать волосы в косу, а ту в пучок, либо стричься коротко. Резинка стала удачливой, а когда окончательно выцвела и растянулась, Мария стала носить её на запястье как браслет-талисман и как напоминание о том, что сформулировала много позже. Сначала подготовься, потом бей. Если кто-то хочет драться, то помоги советом, а не устранением препятствий и обычными словами. И если кто-то хорохорится перед тобой – не разменивайся на слова: настоящий бой все равно рассудит лучше. – Уж не там, где вы так часто бываете, если судить по вашему комментарию и пренебрежению к имени. Вы прекрасно помните, что её зовут Алисой, и она пыталась записать ваши «беседы» на диктофон. – Я так и не дождался благодарности за то, что я ломал её, а не телефон. – Лучше бы телефон – я бы не злилась так. Сабатов выразил одним хмыканьем все, что думал о её мнении. Папка явно впечатлила его больше. Поначалу скептическое выражение лица «Ну-с, посмотрим» менялось, по мере прочтения становилось все серьёзнее. Мария понимала, что дело не только в её изысканиях, но и в том, что Сабатов недооценивал её, а теперь видел, как ошибся, но его внимание к папке льстило. Не вышло с нововведениями, получилось с компроматом – как символично, что вот теперь инспектор сосредоточенно вчитывался, иногда спрашивая объяснения. Даже кофе, принесенный Эллой, Сабатов отпил, не посмотрев толком на стаканчик, не думая о том, что после пиджаков девочки могли и плюнуть туда. И не обратил внимания на неприязненный взгляд подчинённой на себя и теплый – на Марию. Сабатов что-то перелистывал, что-то перечитывал, что-то фотографировал, и, когда наконец дочитал и поднял глаза на Марию, в них больше не было и подобия веселья, даже притворного. Он отпил кофе, поболтал стаканчиком и спросил неожиданное: – Начала копать как раз с этого – с того, что я пью, уже перед проверкой? Основательно. – Нет, то был жест уважения. Папку начала собирать с тех пор, как начались проверки принятых при мне людей. – С кем работала, кроме шестерок и зама по кадрам?.. Мне не интересны фамилии, мне интересно, объяснишь ли ты им, что под будущего начальника блока копать нельзя, или мне помочь. – Спасибо, это я объясню сама и с радостью, – честно сообщила она. – Ну а вы?.. – Я прекрасно понимаю, когда со мной по-хорошему и без угроз, так что не буду давать хода вашим обманкам. Ваши новые друзья-программисты забыли вам подсказать, что надо стирать из памяти принтеров то, что… – на миг менторовский тон Сабатова изменил ему: все же дураком инспектор не был. Понял, что если принтер сохранил «обманки», но не материалы из папки, то вряд ли это случайность. Мария поняла, что дальше может не притворяться – и улыбнулась, холодно и резко, когда инспектор встал.  – Уже не успеете. Моя флешка у зама – вы очень кстати заказали кофе. Но если бы не заказали, осталось бы письмо на электронной почте с тем же текстом, подвешенное на полчаса назад… Ну а про пиджаки я сама расскажу. Если сейчас начнутся угрозы – тоже. И мои друзья-программисты уже стерли все и из памяти принтеров, и из других источников. Что-то ещё есть? Если бы Сабатов мог растворять взглядом, это бы случилось, – Мария больше не видела в его глазах пленочек, лишь ярость. На его лице заходили желваки, а живая стена распалась на отдельных людей, забеспокоившихся из-за очевидной смены настроения. Мария честно пододвинула ему папку и аккуратно отодвинула стаканчик кофе – инспектор выглядел как человек, который мог бы и вылить его ей на голову. – С папкой тогда зачем? – все же спросил он, цепляясь за детали. – С флешкой? Уж не блефуете ли вы? – Чтобы сосредоточились на этом и не кошмарили никого другого, как вы любите это делать. С флешкой – чтобы дать девочкам возможность приложить руку к вашему увольнению. Ну а блеф или нет мы узнаем через несколько минут… Вы б написали по собственному? Всему блоку бы сделали одолжение.   Вылетевшее изо рта Сабатова слово Мария повторила лишь на совещании десятью минутами позднее, исключительно цитируя его и тут же запивая привкус грязи кофе по-венски – девочки захватили и ей, просто не решились отдать сразу. Но и остывший кофе был неплох, особенно под вид мрачнющего инспектора и наконец не равнодушного начальника блока. Он эмоционально тряс сначала флешкой, затем распечатанными с неё материалами, наконец пустым листом бумаги, на котором должно было появиться заявление по собственному от Сабатова. Было видно, как ему хочется потрясти ещё и самого инспектора, который бросал на Марию откровенно убийственные взгляды, но больше не открывал рта. Или Валентину, когда та пыталась оправдаться и смягчить его. – Под моим носом!.. Везде наследили!.. Всё могли испортить!.. – Мы стремились проявлять мягкую силу, чтобы аккуратно менять обстановку… – Весь блок раскололи! – Мы ориентировались на психологически устойчивых сотрудников, способных к критическому мышлению, и не думали, что это будет воспринято как манипуляция… – Столько подлогов! Давления! Графики не врут, в отличие от вас! – Не врут, но это техника, новые программы, все это может быть неточно… Машенька, ты ведь все это делала в спешке и нервах, могла чего-то не учесть. Мария планировала молчать остаток совещания – даже если бы зам по кадрам не подсовывал нужные бумажки и не комментировал их, веса всего оказалось достаточно, не говоря уже о том, что Сабатов обжегся на экономистке и всей своей «сети». Но раз уже обратились… Мария решила закрыть и этот гештальт: – Знаете, не учла. Вас. – Маша! – Валентина Михайловна, не перебивайте, – прервал зам по кадрам. – Мария Андреевна, вы о чем? – Я вообще не понимаю, – бывшая наставница поджала губы и повернулась к окну. Но Мария продолжила, обращаясь к её профилю:  – Это вы советовали мне подумать про мужа и декрет, зная, что на моё место возьмут нужную девочку из инспекторов. Уговаривали не обращать внимания на сплетни – ведь сами их распространяли после первой проверки, создавая мне нужный образ. Врали про то, что сын Сабатова учится в академии – хоть ему всего шестнадцать, я все же несколько раз перепроверила. Предлагали взять кого-то нужного. Постоянно меня тормозили. Это вы солгали о состоянии Рины, вызвали бригаду, а потом позволили забрать её из больницы, думая, что это либо вернет мое доверие, либо сделает меня должницей. Это лишь слова, доказательств у меня нет, – Мария честно развела руками. – Есть только вопрос к господину Сабатову: про сына – с вашей подачи? Он молча помотал головой, глядя на Валентину так же, как до того – на Марию. И неожиданно громко хлопнул по столу, когда та попыталась оправдаться уже перед ним. – Думаю, нам надо два заявления по собственному, – с ненавистью сообщил он. – Я сам расскажу, как мне помогала наша Валентина Михайловна, если того, что на флешке, недостаточно. Потом было много разговоров на повышенных тонах, попыток выйти сухим из воды и полных злобы сообщений на почте Марии. Но больше – приглашений на кофе по-венски, попыток разжалобить и манерного игнорирования, когда ничего не помогло. В меру поздравлений и шепотков от подчиненных и коллег, принятых без вопросов нововведений и размороженных разработок. Достаточно – шоппинга с Олей, бесед с Риной и прогулок с мамой, где выходило отвлечься: там о работе никто не говорил. Зато о той постоянно спрашивал отец, гордый, что она справилась сама, но слегка недовольный, что не быстрее. Он считал, что Мария должна была научиться реагировать ловчее и жестче, и она соглашалась, но добавляла про себя – поменьше доверять, если не знаешь чужих мотивов, и, в целом, больше узнавать про людей. Что Валентина, что ситуация с Риной удивили довольно неприятно, и, не будь их, все бы правда закончилось проще и быстрее. Ожидаемыми, но от этого не более радостными стали итоговые парочка бессильных угроз и брошенное уже без расчета, в сердцах «В своем кресле ты лучшая, но из твоего дома любой мужик сбежит!». Однако пока «мужик» забрался в её кабинет. Мария не думала, что Сабатов придет лично – в черный список она его не убирала, не давала приказа не пускать его к себе. Она заработалась в очередной раз, оставшись на вечер, и пропустила стук – а инспектор вошел без разрешения. Мария тут же встала, пытаясь понять, что ему нужно: он уже отработал две обязательные недели перед увольнением. Только бы не напился и не пришел мстить – Мария бы справилась, но шума не хотелось… – Я с парой слов, – уловив её настроение, сразу обозначил он и без разрешения сел на ближайший к столу стул. Мария тоже села, прищурилась, пытаясь понять, зачем тот пришел. Алкоголем от Сабатова не пахло, да и его обычный парфюм почти не чувствовался. Не сказать чтобы он постарел или осунулся, чтобы в прическе стало больше седых волос, но пленочки в глазах словно потускнели. И голос прозвучал чуть более хрипло: – Если Рина боится возвращаться, то зря. Я не маньяк, чтобы караулить её в темных коридорах. – Я обещала ей, что она вас больше не увидит – так что вернётся, не сомневайтесь. Сделает карьеру или спокойно будет сидеть на своем месте, и больше никто её не тронет, хоть от вас, хоть от кого-то другого. Я буду рада, если не врёте. Но, если вы снова попытаетесь давить на неё или кого угодно другого из моего отдела, уже вы больше не увидите ни одного силового ведомства. Смех прозвучал тихо и устало. – Не знаю, что она вам рассказала или что вы вообразили, но у меня к ней ничего личного. Ей скорее родительская фигура нужна была, так что мы пробыли вместе меньше двух месяцев, и было это года три назад. Рина просто оказалась слабым звеном. Во всех ситуациях… Но намеренно я её до срыва не доводил, иначе он бы случился куда раньше. Зла я ей по-прежнему не желаю. Наоборот интересно, сделаете ли вы из неё человека. – Она и так человек. И если человеку в таком возрасте нужна родительская фигура, то его надо тащить не в отношения, а к психотерапевту. Не к нашей Валентине, конечно. Друг друга стоите, честное слово, – невинно добавила Мария, с удовольствием видя пробежавшие по чужому лицу брезгливость и досаду. – Вы поймали её на глупости, а меня – на эмоциях, не обольщайтесь победе… – Все же победе? – В этой партии. Я вас когда зря жалел, когда недооценивал, и сам сделал несколько промашек. Но я умею признавать поражения… – пожал он плечами. – И строить прогнозы. – В этом отношении я больше доверяю технике. Быстрее, объективнее и результативнее, знаете ли. Или вы все же собираетесь так угрожать? – Нисколько, хотя подожду реванша… Итак. Инспекторов сейчас пропесочат, но вы слишком любите свои белые перчатки, чтобы и их выгонять просто из неприязни. Так что за мной уйдут самые лояльные, остальных вы оставите, они вас не побеспокоят, как и новый руководитель. И Валентину вы вряд ли увидите – она уйдет на пенсию. Но я туда не спешу. Меня возьмут в другое управление, и я продолжу наводить порядок там, продолжу двигаться по карьерной лестнице – и, спасибо, за урок, буду осмотрительнее. А вот вы… Вы умная, но самоуверенная девочка, у которой лучше с тактикой, чем со стратегией. Далеко пойдете, особенно если станет чуть осторожнее и научитесь делегировать. В министерство же метите со своими реформами, верно? Попадете. Хотя бы из-за фамилии возьмут. О, там вам будет куда веселее! Вы не раз вспомните меня, который все же не опускался до откровенно грязных приемчиков. Зато вы возьмете мои методы на вооружение, если не станете ещё жестче. Продолжите коротать дни и ночи с бумагами, и слушать не признания в любви, но изъяснения в ненависти. Впрочем, вам будет нравиться. Как же вы будете бесить коллег!.. Так, что однажды – через пять лет, семь, десять – когда вы точно всех достанете и слишком многим перейдете дорогу, ваши коллеги хоть с дьяволом договорятся, чтобы вас убрали. И у этого человека вы уже проиграете. – И этот человек – вы? – помолчав, спросила Мария. Могла бы сказать, что в прошлый раз прогнозы его подвели, но сейчас он говорил складно и даже в какой-то мере логично, можно было заслушаться. Ну, до последней части. – Нет, я не дурак так сильно выбираться из тени. Это будет кто-то с громким именем и ещё бОльшим влиянием. Может, даже с мужским интересом, все же личный мотивы иногда помогают. Тогда запрет вас не в тюрьме, а в своем доме... И я ему помогу. Будет честью помочь ему сломать вам сначала карьеру, а потом хребет, Мария Андреевна. Если сами не уясните, что пришло время пригладить шерстку и перестать шипеть. Она улыбнулась, показывая зубы: – Либо я дорасту до львицы и просто перекушу вам глотку. Будет очень приятно вспомнить былое – если вы снова вовремя не уйдете с дороги… Честь имею.    Они кивнули на прощание, словно добрые знакомые. Хотя потом его провожали почтительно и громко, хотя затем Марии невзначай сказали, что он легко устроился на другую работу и там быстро построил под себя все, что смог, хотя он наверняка знал о её назначении в министерство, все это было словно бы на периферии. У Марии появлялись новые проблемы и другие недруги, Сабатов тоже явно не скучал – даже сумел через какое-то время вернуться в тоже ГУ МВД на должность повыше, и понемногу вся история начала забываться. К счастью, Чаечки с подругами там уже не было. Оправившаяся, но чуть более замкнутая и так и не согласившаяся на нормального психолога, Рина понемногу перешла в разряд просто знакомых. Круг их общения почти не совпадал, общих тем не стало, а уж то, что молодежь называла вайбами, и в лучшие времена отличалось. Мария раз в год поздравляла её с днем рождения, расспрашивала, все ли хорошо, – получала неизменное уверение, что все круто, что Рина невероятно благодарна за всё, что для неё сделали, и что больше никто не достаёт. Обеим этого хватало, чтобы не переживать друг за друга. Тем более Мария все же заставила с собой считаться и других коллег. Сабатов стал первой среди прочих из побед, не больше. …Сейчас Мария не поручится за правильность всех интонаций и деталей, да и не всё она рассказала. Но точно уверена, что видит в подмененных уликах печально знакомый почерк и даёт все нужные сведения. Хотя вопросов у окружающих тоже явно хватает. Грому явно больше интересен Сабатов, Юле – то, как можно доказать его причастность и на кого он может вывести. А по-хорошему бы ответить первому Августу, который так и не отпустил её руки и на некоторых моментах поглаживал, и теперь держит так, словно ладонь хрустальная, но самый пронзительный взгляд сейчас у Димы. – Дим, с ней правда всё хорошо. Рина оправилась и ушла на работу поспокойнее. Нашла себе мальчика, вроде бы не самого плохого. Живет в Москве и вряд ли ей снятся кошмары… Хотя мне безусловно жаль, что с ней всё это случилось, и я не снимаю с себя ответственность за невнимательность. – Да я не виню тебя ни в чем, просто… – Диме явно сложно сформулировать, тем более при других. Но он пытается: – И я не ревную, но… Блин! У тебя хобби себе питомцев подбирать? – Ты не её замена, она не твоя предшественница, у меня нет типажа человека младше, которому я доверяю больше, чем остальным. Но да – вы оба потрясающе преданные, честные и светлые люди, чью веру в меня, даже пошатнувшуюся, я ценила и ценю. Я ни разу не подумала о ней, общаясь с тобой, даже при знакомстве. Хотя волновалась за тебя, учитывая обстоятельства, больше. Да и Рину защитить удалось не сразу… – подходящий момент, чтобы обратиться к Августу, который явно прикидывает, насколько на самом деле она злилась за попытки давить через Диму, и Мария смотрит на него: – А с Вами мы квиты. Вашими наемниками и тем, что не сдали моих Рубинштейну. Я знаю, что Вы никогда не связывались с Сабатовым, иначе бы мне уже сказали. И даже если он тогда действительно рассуждал, а не хотел испортить мне настроение, он ошибся. Всё-таки люди не алгоритмы, и их так просто не просчитаешь. Гром аж кашляет, чуя неприятную себе тему. Но он все же старается: – Слушай, я понимаю. Правда. Иногда такие уроды встречаются, что хоть стой, хоть падай, ещё и лично ты им не нравишься. Их не перепрограммируешь и не отключишь, и даже за… гм, царапины на корпусе скорее сам огребешь и ничего не решишь. Неудобно, кто ж спорит! Какая-то техника может быть полезнее – но не вся. Люди могут быть хуже, но и лучше даже самого продвинутого железа. Умнее, изобретательнее... принципиальнее. – И ценнее. При всем уважении к материалам, чужому времени и труду, – она улыбается Августу. – Я тоже понимаю, Игорь. Это не про то, что я однажды решила доверять только технике. Скорее о том, что она может помочь, и лучше бы люди правда ломали телефоны, чем других людей… Но если тебя все ещё волнует реформа, то я обещаю, что никакой технизации без равноправного обсуждения здесь точно не будет. Август скромно опускает взгляд, Гром бормочет что-то очень похожее на «Банда технократов», и Мария переводит взгляд на Юлю, которой единственной пока ничего не ответила. – Ну вот, Сабатов и сломал, – машет распечаткой блогерша, возвращая разговор к актуальным вопросам и закрывая прежние, более личные, темы. – И в электронном хранилище улик тоже подменил нужный скрин. Может, ещё что-то сделал: там же материалов ящики, а легального доступа ноль. Что-то мне подсказывает, это верхушка айсберга. – Да, нужно ещё понять: этот гад из «Махаона» и в курсе их схем, на стороне «Махаона» и просто прикрывает их или мимокрокодил с нужным влиянием, которого они же нам бросили в качестве наживки, чтобы отвлечь от другого, – с благодарностью и азартом переключается Игорь. – Мы посмотрели по его связям с теми, кто точно пашет на «Махаон»: он скорее из привлеченной крыши, чем что-то больше или меньше. – Думаю, вы правы. Вряд ли знает, чем там занимаются, но ему пообещали что-то весомое – не удивлюсь, если должность получше. Теперь Сабатов будет отмазывать их и нападать на всех, кого посчитает за угрозу. Вы не наследили?.. Это не обвинение, а беспокойство. – Ну, наша охрана ведь нас спасет, – фыркает Дима, поглядывая на Августа. – А если серьёзно, то вряд ли. Попытались создать впечатление, что почти все, известное нам, уже выдали, а вот про этот скрин теперь знают восемь человек. – Кроме тех, кто в этом кабинете, ещё Волков с Разумовским и Фёдор Иванович? – предполагает Мария. – Константина, – угадывает Август и отвечает Диме тем же взглядом: – Правильно сделали. Для господина Прокопенко лучше неведение, а вашей даме стоит знать, откуда может исходить опасность, и да, за ней тоже присматривают. Но вряд ли… гм, люди уровня полицейских станут первоочередной задачей, даже если кто-то ещё узнает про скрин. Мария невольно закатывает глаза – понятно, что попытался сформулировать помягче, но интонация выдавала, что вместо «люди уровня полицейских» Август имел в виду «мелкие сошки». Но он все же прав. Пусть с Сабатовым они расстались не кровными врагами и много воды утекло, вряд ли он даже знал все про историю с дронами-Разумовским-Волковым, и весть о том, что Марию все же заперли, явно грела ему сердце. Вряд ли он думает, что с Августом у них все обоюдно и относительно равноправно. И сейчас бывший инспектор не откажется от возможности прищемить ей хвост дверью – или же помочь кому-то это сделать. На этом стоит сыграть:  – Вообще-то рано или поздно настоящий скрин нужно приобщить к материалам дела. Вопрос в том, когда и как это сделать с наименьшей опасностью и наибольшей пользой. Взять Сабатова на горячем не проблема, но он ещё сгодится как ниточка к другим. Учитывая его пост, он мог контактировать даже с руководством «Махаона»… Так что готовьтесь обнародовать скрин и думать, как бы получше выстроить операцию. – С этим мы справимся, от вас только административный ресурс, – тут же объявляет Юля. – Ну и, учитывая ваше знакомство, весточка от тебя может достаточно его взбесить, даже если он пока не в курсе про вашу вторую вылазку.      Блогерша права, и Мария даже прикидывала варианты вроде звонка или даже личного визита с таким же милым разговором, которым он осчастливил её на прощание. Рассказать, что она всё знает и снова добьётся его увольнения, только теперь он сядет, поинтересоваться, как же он не предвидел такой поворот, добиться злости, которая отключит ему мозги… ей это уже не интересно. Не после восьми лет упорного труда, куда более изящных комбинаций и сильных недругов. Если бы это было единственным или лучшим вариантом, Мария бы и кофе ему принесла, но пока… – Думаю, будет лучше, если я тоже обозначу своё участие. Как минимум внимание рассредоточится и отдельные удары будут слабее, как максимум – уже на этом этапе выявим тех, у кого есть возможность повоевать и с моей компанией. Если Вы не против, – Август снова поглаживает её ладонь.   …пока она готова все уступить. Однажды она уже справилась с Сабатовым, доказав себе и ему, что способна обойти любого наглого служебника, считающего, что он может попирать её принципы и мучать её людей. А вот как славно она делегирует, Мария ему её не показывала. – Не против и даже за: у меня лапки. Ну, это такое выражение, которое означает, что человек не может или не хочет что-то делать, – поясняет она на недоуменный взгляд Августа. – Так вот, в этой ситуации у меня лапки: доверяю задачу Вам. Думаю, будет достаточно разговора по телефону. Можете начать с фразы «Один фокус дважды не срабатывает», Сабатов оценит. Или даже сообщения на голландском. В общем, на Ваше усмотрение: я доверяю любому решению. Да и стае Мария тоже доверяет, принимая без вопросов их первые выстраивания плана по действиям после звонка, лишь немного одергивая Августа, когда тот все же затевает спор с Громом, которого чуть смягчает уже Юля. Да и то Игорь все же цедит на прощание: – Тебе б электроприборы заряжать своим мистико-техническим хребтом, а не мешать тут! – Тебе бы в своё время дочитать мое похищенное дело и узнать о том, что я скорее по выведению из строя того, что мне не нравится! Мария едва ли не за рукав вытаскивает-таки его из кабинета – скорее своим недовольством и обещанием кофе, чем аргументами. Его Август пьет без особого удовольствия, но все же признает, что напиток на голову лучше, чем то убойное зелье, которое бодяжила предыдущая кофемашина. И разговор в машине возвращается к тому же: – Значит, Вы тогда полюбили миндальный сироп и кофе по-венски? И работу с сотрудниками помладше? – Они иногда такие лапоньки, – Мария невольно улыбается. – Тот же Дима – ну просто волчонок. Очень хороший. Даже сейчас не выговорил мне за те сорок бессонных часов только потому, что обстановка не располагала, – хотя я видела, какой у него был взгляд… Но да, кофе по-венски определенно люблю с тех времен. Ну а Вы как? Подтвердили свои предположения по этому кейсу? – Некоторые, – дипломатично отвечает он, понимая, что тему Рины и Димы они закрыли. – Про то, что в нём были замешаны зарвавшиеся коллеги, техника и Ваша принципиальность. Хотя я думал, будут ещё шахматы. – Ой, нет, я бы проиграла в настоящих! А метафорически… Это сейчас я могу прикинуть, кто был пешкой, а кто турой. И на ферзей мы оба не тянули. Хотя, может, было бы проще думать так… Опять же – все давно отболело, и вообще эта история планировалась как что-то бодрое и информативное, а не… не важно. Марии не то чтобы жизненно необходимы объятия Августа, ободрения и заверения, что после диалога с ним Сабатов самовоспламенится от злости. Но это не отменяет благодарности ни за них, ни за остаток дня с пикником в беседке, обсуждением других ниточек к «Махаону» и вечерним чаем под сериал. За ощущение себя как человека, который со всем справиться, но которого всегда поддержат или даже подменят – если ей так захочется. За ощущение себя рядом с человеком, который не похож на Сабатова. Когда Август хочет, он может быть очень чутким, так что никаких допытываний о деталях той истории от него не следует. Как и предложений снять футболку с кошкой – уже домашнюю, конечно. Иногда у Августа настроение добиваться. Он смотрит внимательным охотником, не как на дичь, но как на цель, и это не оскорбляет, только немного подзуживает подобраться – несерьёзно, играючи, конечно. Он флиртует на грани («Моя неизбывная, мне безумно нравится вызов в Вашем взгляде, но на сколько-то процентов от него хочется отучить»), и услышав что-то такое же двусмысленное в ответ («Кто ещё кого отучит»), улыбается остро и довольно. Он подбирается неторопливо и уверенно, успевая включить подсветку, и, если у Марии совсем хорошее настроение, это становится танцем «шаг вперед и два назад» в вариации на двоих – не потому что она не готова, скорее чтобы продлить эти почти звенящие мгновения. Усилившийся акцент превращает его речь в ещё более томную, искры обхватывают его ладони, пока руки мягко и неотвратимо оборачиваются вокруг её талии или аккуратно окольцовывают запястья. Первый поцелуй жаркий, жадный, почти жесткий. Август ведёт, он одновременно расслаблен и сосредоточен, чтобы не перегнуть и не недожать. У него даже черты лица чуть заостряются, и Август, особенно если он в костюме, кажется мафиози. Прямой опасности от него не исходит, но нервы приятно щекочет – как кожу под его молниями. Иногда настроение безумно нежное. Это про дождаться вечером после всех её дел, не пеняя за то, что заработалась – этим грешили оба. Спросить, перекусывала ли и, если нет, самому достать на кухне что-нибудь вкусненькое, а после вытирать ей губы и руки салфеткой. Предлагать размять возле шеи и плечи, а то и спину – «Устали ведь…» – и правда разминать, без попыток спуститься ниже оговоренного. Взять её ладонь в свою и медленно проследить все-все линии, вглядываясь в них, как в карту, или ей в глаза, как в звездное небо. Или пристроить на подоконник окна плед и смотреть на настоящие звезды – да, со световым шумом не всегда выходит, но, когда выходит, это всегда очень душевно. Говорить комплименты просто и безыскусно, но так честно, что становится почти неловко, что всё вот это искреннее, прямое, безо всяких договоров и попыток вытребовать чего-то себе, всё – ей. Тогда она целует первой, по-французски, мягко заигрывая, показывая, как много для неё это значит. А он первым спрашивает, не хочет ли она остаться. Такой Август словно теплый вечерний чай с лимоном: надежный, бесконечно знакомый и приятный. И потом, когда он приносит попить – иногда как раз этот чай, Мария непременно говорит что-то про будущие планы из нерабочих и еще перебирает его волосы. Иногда настроение соблазнять. В первый этап входят снимки топлес из спортзала, или где он одет с иголочки в дизайнерское, или ещё что-то такое (Мария едва не поперхнулась на видео, где он показывал, как замечательно его галстуком можно связать запястья, – и хоть до этого пока ни разу не дошло, картинка определенно была… занимательная). Плюс сообщения о том, как он скучает и как ждет, пока они оба освободятся, которые в офлайн режиме сменяются вкрадчивым тоном обыденных фраз и перелистыванием с ней его фотосессий: «Мне нужно выбрать референс для следующих». Затем за ужином невинный взгляд: будто Август ничего не слал или не показывал, он порядочный человек, и помнится, кто-то другой тут давеча ходил в портупее и его браслет не по назначению использовал. В этот момент можно сказать, что спасибо, не сегодня, или тоже повредничать – и Мария себе не отказывает, умудряясь вести с ним светскую беседу офлайн и отчаянно горячую в смартфоне. И, наконец, когда искры сыплются с чьих-то ладоней, она успевает перехватить Августу за руку. А он уже в спальне смотрит снизу-вверх, ничего не начинает, только откликается, и во всем нём ноль от самоуверенного владельца оружейной компании – просто ведомый человек, который замечательно подстраивается. Иногда настроение обнимать со спины, губами отмечая первый позвонок. Или утром, когда до подъёма далеко, но их разбудило важное сообщение, просто посмотреть и предложить без политеса. Или найти какой-то, прости Господи, опросник по предпочтениям и в процессе чтения понять, что вот, отличный вариант. Или настроение появляется у Марии… А сегодня у Августа настроение… кошачье, лучше не скажешь. Обычно он льнёт к её ладоням или подкатывается под бок, напрашиваясь на невинную ласку не словами, так взглядом намеренно округляемых глаз. Мурлычет что-нибудь милое. Трется носом о её нос или позволяет потереться щекой о плечо. В особенно игровом настроении может боднуть, и потом хитро коситься – ну что она сделает в ответ, а? Тогда Мария в ответ ерошит пряди, намеренно устраивая беспорядок. Могла бы и куснуть за шею, но все же она не по укусам, да и боязно прикасаться к задней части, где располагается протез – игры играми, а безопасность должна быть строго по инструкции. Все это скорее весело, чем сексуально, и реже всего приводит к тому, к чему ведут остальные сценарии. Но сегодня вариация: Август устраивает голову на ее коленях, склонив так, чтобы ей было удобнее поглаживать шею под подбородком, а ему – иногда посматривать ей в глаза, отвлекаясь от аналитики на смартфоне. Август иногда чуть щурится, медленно моргая, и улыбается шире на слова, что это кошачий поцелуй – медленное закрытие глаз при человеке, которому питомец доверяет. – Всегда думал, что кошачий поцелуй – это быстро и коротко прикасаться губами. А Вы… А у Вас тогда кошачий шаг – иногда Вы упираете ладони в плечи и то гладите, то перекладываете. – Если Вам нравится, то я буду делать так чаще. Могу начать с этого вечера. – Нравится. Вы очень милая, когда такая… снежная кошка. И у Вас какие пожелания? – Август сейчас скорее гепард, самый быстрый из кошачьих, потому что мгновенно садится. Особенно приятно от того, что ему всё можно – звать ей так, и быстро двигаться без того, чтобы она отшатывалась, и даже, пока он ждет ответ, вдумчиво очерчивать её черты. И ей тоже можно – расслабиться, не ждать чего-то намеренно неприятного и доверять. Чуть дернуть плечом, показывая, что можно переводить все в горизонтальную плоскость – и поддаться, когда невероятно бережно укладывают. – Просто сделайте приятно. У меня сегодня лапки… Она однозначно готова к умильно-хищному выражению его лица и тому, как пройдет этот вечер.