Empty Land

Сентябрь 1957 года. Верхний свет в комнате для допросов мигал так, словно в электропроводку был встроен особый механизм, транслирующий код Морзе. По-мо-ги-те. По-мо-ги-те. Отклонившись на спинку стула и сложив крепкие руки на груди, Джисон увлеченно наблюдал за перегоревшей лампочкой, словно она была куда интереснее преступника, которого он допрашивал. Главный подозреваемый в зверском убийстве семьи, состоящей из пяти человек, хранил молчание, неотрывно следя за тем, как другой следователь вёл записи, сидя в углу комнаты. Почти что картина, достойная центральной экспозиции в Национальной галерее: чем дольше смотришь, тем нелепее становится. — Три коротких, три длинных, три коротких, — сухо усмехнулся инспектор Хан, взглянув на своего коллегу в углу. — Не иронично ли? — SOS? — догадался тот, подняв голову к потолку. — Да, действительно. — Нынче дуют ужасные ветры, — инспектор покачал головой и вперился пустым взглядом в подозреваемого. — Ты будешь говорить, Уолтер? — Меня зовут не Уолтер. Отлично. Значит, он всё же не потерял способность говорить после всех зверств, которые совершил. Джисон прекрасно знал, и как его зовут, и сколько ему лет — успел быстро ознакомиться перед допросом — и даже о его привычке грызть заусенцы. Последнее, однако, не подтверждалось бумагами, а скорее громко заявляло о себе засохшими кровавыми наростами, обрамляющими ногти. Следы крови виднелись и на отросшей бороде, которая выглядела до того неопрятно, что Джисон старался не опускать глаза ниже уровня чужого носа. — Не Уолтер? Хм, видно, я ошибся. Почему бы тебе самому не сказать мне, как тебя зовут? Заодно добавишь подробностей, как расправился со своей семьей. Так, между делом. — Я никого не убивал! — Да? — впечатав ладонь в стол, Хан подался вперёд. — Клянись. Подозреваемый опешил. Вот уже несколько дней детективы полиции пытались разговорить его, чтобы выбить признание, да всё без толку — «обет молчания» мешал. Никто не хотел давать зверскому убийце шанс на относительно спокойную жизнь в психбольнице, поэтому и не оставляли его в покое, надеясь услышать хоть один лишний чих, который можно будет списать на признание. Когда за дело взялся старший инспектор Хан, оно сдвинулось с мёртвой точки. По крайней мере, не-Уолтер наконец заговорил. Никто из следователей и не подумал бы говорить с кровожадным убийцей так фамильярно. Инспектор чиркнул спичкой и поджёг сигарету, зажатую между губ. — Знаешь, Уолтер, у меня много времени. Можем сидеть тут с тобой день, два, десять. Как тебе идея? Расскажешь мне о своём детстве, первой девушке, внебрачном сыне. Неужели она так сильно тебя пилит, даже не будучи женой? Это скандал. Разве ты не можешь показать ей, кто в доме настоящий мужчина? Знаешь, как это делается? Твёрдый кулак ударил по железному столу. Лязгающий звук заставил второго следователя вздрогнуть, едва не выронив журнал с записями, а подозреваемого — вытаращиться и вновь замолкнуть. Джисон, незаметно улыбнувшись, вернул сигарету в правую руку, которая пульсировала от резкого соприкосновения с холодом металла. — Видишь? Всё просто. Я знаю о тебе многое. Я уже знаю, как и почему ты застрелил родителей, которые растили тебя, как своего. Как ты застрелил сестёр, которые оказались в родительском доме по ужасному стечению обстоятельств. Всё это ради девки, с которой тебя не связывает ничего, кроме общего дитя. Как же она будет счастлива узнать, что остаток своей жизни ты будешь гнить в тюрьме. — Она любит меня! — А что такое любовь, Уолтер? — Хан выдохнул дым в сторону. — Разве может она цвести там, где пролита кровь? Ты осквернил её. Никакой любви здесь нет. — Ложь, — вызверился мужчина. — Что вообще полицейская крыса может знать о любви! Инспектор жестом остановил следователя, собравшегося вмешаться. Перед допросом Джисон внимательно изучил психологический портрет подозреваемого и вынес для себя несколько важных пунктов: болезненное отношение к браку, психологическое насилие со стороны матери в детстве, скрытое женоненавистничество, странная одержимость вопросом грехопадения в христианстве. Этот парень мог бы стать отличным экземпляром какого-нибудь психиатра, жаждущего получить славу, почет и деньги, выпустив изобличающую книгу, которая шокировала бы добрую часть женского населения. Но для инспектора он был просто убийцей. Убийцей, к которому пришлось найти особый подход. — Ты прав, Уолтер, — смиренно кивнул Джисон, продемонстрировав отсутствие обручального кольца на пальце. — Я в этом совсем ничего не смыслю. Видишь? В свои тридцать я даже не женат. Скажи мне, правда ли, что говорят: убийство ради любви прощается, но не законом? — Что? — Я говорю, правда ли, что убить ради любви — не грех? Подозреваемый, вряд ли отдавая себе отчёт в действиях, поднёс пальцы к губам и стал их с остервенением кусать. Следователь, ведущий записи, не успел скрыть выражение крайнего отвращения, поэтому снова уткнулся в страницу журнала, чтобы не наблюдать это зрелище. Инспектор Хан неторопливо затушил сигарету о край стола и оставил её тлеть в пепельнице, только после чего поднялся и постучал по металлической поверхности стола костяшкой среднего пальца. — Твой ответ, Уолтер, — потребовал он. — Я не… — Грех или нет? Убийца разревелся. Совсем как младенец — промелькнуло в голове Джисона — маленький, невинный человечек. Инспектор до сих пор ощущал нечто неправильное и неестественное в слезах тех, кто безжалостно отнимал у других жизнь. Направляясь к выходу, инспектор Хан кивнул следователю-помощнику, бессловесно сообщая о том, что допрос окончен. Когда он покинул комнату, услышал, как с другой её стороны вошли два констебля и подняли убийцу, схватив за локти. Звук чужого плача не утихал до того момента, пока Джисон не заперся в кабинете, хлопнув дверью так, что табличка с надписью «DCI Джисон Хан» беспомощно задрожала. Серые стены допросной комнаты не уступали в угрюмости погоде за окном. Инспектор, повесив пиджак на спинку стула и расстегнув жилет, сел на край рабочего стола. Дождь барабанящий по стеклам, завораживал — Джисон на пару мгновений засмотрелся, лишившись способности мыслить. Голова опустела. Из состояния крайней задумчивости, которая продлилась не то пять минут, не то все тридцать, его вывел тихий стук в дверь. — А вот и я. Не отвлекаю, дорогой? Девушка, чья улыбка всегда светила ярче солнца, вошла в кабинет и закрыла за собой дверь. Она завила непослушные темные волосы и надела своё любимое платье — белый верх и цветастая юбка, подпоясанная тонким ремешком, — будто собралась на танцы. Джисон не помнил, чтобы супруга наряжалась так лишь для того, чтобы принести ему домашней еды в особо долгие рабочие дни. Так или иначе, он был рад, что она пришла. Не хотелось оставаться наедине с собой хоть минутой дольше. Она села на скамью вместо стула, куда старший инспектор обычно усаживал коллег и свидетелей, и поместила на колени сумочку. — Где твое кольцо? — последовал вопрос, и Джисон подумал, что Джейн стала куда наблюдательнее, пускай это касалось только обручального кольца. Он достал его из кармана брюк и, не глядя, натянул на безымянный палец левой руки. — Пришлось снять перед допросом. У парня странная нелюбовь к браку и грехопадению. — Ты ещё не закончил? — Нужно разобрать бумаги. Прекрасно выглядишь, — опомнился он и коротко улыбнулся, осмотрев наряд жены на этот раз куда менее цепким взглядом. — Спасибо, — кивнула она, просияв. — Мне нужно с тобой поговорить. — Это не может ждать? — Боюсь, что нет. Молодая миссис Хан, или просто Джейн, была девушкой простой: улыбалась, когда настроение было хорошим, плакала, если плохим. Она была открытой книгой, которую прочитать не составило бы особого труда, но в том-то и была её прелесть. Джисон любил её искренней любовью, пускай только платонической, которая укрепилась в нём за два года супружеской жизни. Жена была для него настоящим другом. Это уже больше, чем он мог для себя желать. Не изменив позу и не переместившись со стола, инспектор вопросительно вздернул подбородок. — Что стряслось? — Я хочу, чтобы ты позволил мне съездить в Брайтон. — В Брайтон? Зачем? — Там живёт моя подруга из института, — затараторила Джейн. — Мы с ней давно не виделись, но она каким-то образом узнала мой адрес и написала письмо, мы начали переписываться, помнишь, почтальон передал мне пачку писем? Это все от неё. — Подруга из Брайтона, — резюмировал инспектор. — Надолго? — О, всего на пару дней. Я поживу у неё, она сама предложила. Ты же знаешь, я так люблю море! Сколько месяцев уговариваю тебя взять отпуск, ты всё ни в какую, что там у тебя с этим несчастным морем связано, не знаю, так бы я, конечно, взяла тебя с собой, милый. Ну что? — наконец выдохнула девушка. Джисон не мог не заметить её нервозность, которая никак не клеилась с простой поездкой в Брайтон к подруге, но говорить об этом не стал. Джейн была проста в выражении эмоций так же, как плоха в придумывании лжи. Его не особо заботила истинная причина её поездки, о которой он, к слову, догадывался — главное, чтобы жена была в безопасности. Так он ей и сказал. — О, правда? Спасибо, любимый! — просияла она, осветив хмурый кабинет. — Обещаю привезти тебе сувенирный шар с Королевским павильоном или пирсом. Какой тебе больше нравится? О! Ещё можно кучу симпатичных галстуков или сувениров из ракушек, точно! Соломенную шляпку, может… а хотя, мне она больше пойдет. — Что угодно на твой вкус, Джейн, — едва слышно усмехнулся Джисон. — Во сколько поезд? — Через два часа. — Попрошу сержанта тебя отвезти. Девушка засобиралась, подлетев к небольшому квадратному зеркалу у дальней стены, где стояли диван и шкафы, ломящиеся от папок с делами. Инспектор Хан тем временем сделал звонок по стационарному телефону и осторожно подошёл к жене со спины. В любой другой любящей паре этот жест мог бы расцениваться как интимный: Джейн могла бы замереть, покраснев, а Джисон — положить руки ей на талию и прижать к своему телу, которое всегда напряжено, но лишь в такие моменты может расслабиться. Увы, это не про них. Джейн была занята тем, что проверяла, не осыпалась ли тушь, а Джисон вглядывался через свободные участки зеркала в свои уставшие глаза. Затянув галстук потуже, он отошёл от жены и снова сел у дождливого окна. Когда Джейн уехала, Джисон перебрался за стол и занялся бумагами, которые как обычно скопились к концу рабочего дня. Убийства, кражи, похищения — вся та бумажная волокита, которую ему приносили полицейские детективы, отчитываясь о результатах расследований. Пишущая машинка, стоявшая на краю стола, и та была завалена бесконечными отчетами. Непрерывный поток дел, в котором Джисон плавал, спотыкаясь о волны. Море… Джейн думает, Джисон ненавидит море. Но это не так. Он любил море ровно до того момента, пока оно не стало свидетелем совершенного им самим преступления. Давно это было, воспоминания покрылись дымкой, как это обычно бывает, но кое-что на всю жизнь врезалось в память — крутой берег, запах тёплого морского ветра, иные постыдные эпизоды, которые Джисон, как бы сильно ни хотел, не мог забыть. Он любит море, но каждый раз, чувствуя на коже этот особый ветерок, покрывается мурашками, вспоминая, как однажды и навсегда, на одном берегу недалеко от Лондона, у него разбилось сердце. Так, к чему это сейчас? Сосредоточившись на бумагах, Джисон раздражённо выдохнул. Затем поднёс трубку телефона к уху, заставив упругий шнур натянуться, и строго произнёс: — Инспектора Со ко мне. Срочно. Отдел уголовных расследований занимал целое крыло, точнее чуть ли не само сердце, штаб-квартиры лондонской полиции. Здесь работали детективы — практичные и порой слишком серьёзно относящиеся к своей работе мужчины, которую они считали высшим долгом перед народом, законом и самими собой. Встречались и среди них откровенные циники, хотя это качество считалось, скорее, приобретенным, нежели врожденным. Офис отдела представлял собой широкое пространство, заставленное столами, где детективы беспрестанно что-то писали, кому-то звонили и совещались угрюмыми голосами под конец рабочего дня. Кабинет старшего инспектора находился у всех на виду и был отгорожен тремя стенами и дверью, что позволяло Джисону быть одновременно эпицентром отдела и оплотом конфиденциальности. — Вызывал? — буркнул Чанбин, едва открылась дверь. — Садись. Только инспектор Со мог себе позволить говорить со старшим инспектором так, как ему того хотелось. Джисон не придавал этому особого значения, всё же у них были старые личные счеты, уходящие корнями в прошлое, да и из всего уголовного отдела они общались теснее всего. Было, правда, время, когда положение их было совсем обратным, и Со являлся непосредственным начальником Хана. Но то время прошло, и сейчас никакого отношения к делам не имело. — Что там с пропавшими без вести? — спросил Джисон, не поднимая головы. — Без результатов. — Это я и в отчете вижу. Что конкретно удалось установить? Подавив глубокий, полный усталости, вздох, Чанбин выпрямился. — Только общие признаки, я их все перечислил. Мои ребята опросили членов семей, соседей, учителей, почтальонов и дворников — ничего. Мы не взяли ни один след. Взглянув на инспектора Со поверх отчетного листа, Джисон безразлично хмыкнул. — Совсем ничего? — Совсем. — Что ж, — почесал он подбородок, — плохо. Звонил суперинтендант и сказал, что число пропавших за последние четыре месяца превышает цифру за весь прошедший год. Если дело не разрешится, подтянутся журналюги, а я их терпеть не могу. — Пускай суперинтендант с ними и разбирается, если ему так надо, — сухо хохотнул Чанбин. Хан, в свою очередь, не наградил его никакой реакцией. Сосредоточившись на отчёте, он жевал губу, пока Чанбин нервно постукивал по подлокотникам массивного деревянного стула и время от времени тяжело вздыхал похрипывая. Учитывая лондонский воздух, который, кажется, никогда уже не очистится от грязи, пик которой пришелся на 1952 год с его Великим смогом, и полицейскую привычку выкуривать пол пачки за раз, хриплое дыхание не вызывало ничего, кроме угрюмого смирения. Расстегнув верхнюю пуговицу рабочей рубахи, которая однажды была идеально белой, Чанбин взял со стола начальника металлическую кружку, в которой крепкий чай уже покрылся пленкой, и сделал два больших глотка. Это вызвало ещё больший приступ кашля. — Как ты пьешь это дерьмо? — хрипел он. Старший инспектор лишь слабо пожал плечами, полностью проигнорировав вопрос. — Теперь понимаю, почему Минхо на тебя ворчал из-за чая. Его ж пить невозможно, тьфу. Джисон отложил отчёт на пишущую машинку и поглубже вдохнул, пытаясь делать вид, что произнесенное имя его никак не задело и не ранило. Чанбин прекрасно знал, что делал — они уже обсуждали вопрос упоминания имени бывшего коллеги в разговоре и пришли к договоренности, что лучше не ворошить прошлое. По какой-то причине инспектор Со решил нарушить этот договор именно сейчас. — Дело о пропавших я беру себе, — строго заключил Джисон и поднялся, захватив пиджак со спинки стула. — Завтра утром наведаемся к одному из пострадавших, Кристофер Бан его имя, от моего дома он ближе всего. Ты идёшь со мной. Не обсуждается. И завязывай курить, — добавил он уже на выходе, намекая Чанбину покидать кабинет тоже. Миновав двух салютующих констеблей с их привычным «доброго вечера, сэр», Джисон поднял воротник непромокаемого плаща до уровня щёк и сбежал по широкой каменной лестнице. Вечно холодные руки убрал в карманы, в которых нащупывался различный хлам по типу старой армейской зажигалки и сложенного пополам клочка бумаги, на котором был записан номер дантиста. Он решил прогуляться до метро пешком: по оживленной мостовой, исчерченной колесами отполированных до блеска кэбов и каблуками вечно спешащих прохожих; мимо грохочущих троллейбусов, двухэтажных автобусов и синих полицейских будок, в которых его непрямые подчиненные несли службу. Прогулка заняла у него чуть меньше часа. Выйдя на нужной станции, инспектор Хан сбавил шаг и свернул в сторону освещенной газовыми фонарями улицы. Воздух был свежее, пахло дымом из каминов и выпечкой из пекарни на углу. Он прошел мимо неброских, но аккуратных, как его, коттеджей с подстриженными живыми изгородями и остановился у входа в парк. Звонко присвистнул и дождался, пока постоялец парка — старый лабрадор по кличке Лорд, которого подкармливают жители района, — подбежит и в приветствии завиляет хвостом. — Ну же, дружище, — Джисон похлопал его по спине и поставил на землю газетный свёрток со своим ужином, к которому не было времени притронуться. — Не торопись. Но бездомному псу не было дела до слов и предупреждений, когда перед ним стоял настолько вкусный, по его скромным меркам, ужин. Он с особым рвением поедал говяжье жаркое с вареной морковью, пока Джисон чесал ему за ухом. Если бы не аллергия Джейн на любого вида шерсть, он бы забрал пса к себе. Тихий, спальный район в это время суток оправдывал своё название в полной мере. Лишь в редких домах горел свет, угадывались очертания и силуэты жильцов, наблюдалась жизнь. Викторианские коттеджи, подозрительно похожие и лишенные вычурности, плотно прилегали друг к другу, перед каждым обязательно был небольшой сад с цветочными клумбами или кустами, а также калитка с изгородью. Здесь жили исключительно семьями, ребятишки часто играли неподалёку, супруги гуляли под ручку в парке. Спокойная, размеренная жизнь. То что нужно полицейскому, который каждый день на работе видит обратную сторону семейного счастья. Джейн оставила целый холодильник еды, словно уехала не на пару дней, а на неделю. Несмотря на обилие продуктов и блюд, Джисон не хотел есть. Он сразу же прошел в ванную, смыл с себя пыль и сигаретный пепел, умылся, сплюнул в раковину всю горечь этого дня, после чего поднялся на второй этаж и заперся в спальне. Он надеялся уснуть быстро. С Джейн под боком ему это обычно удавалось, но сегодня её рядом нет, зато куча мыслей, которые Джисон отодвигал от себя целый день, вернулись в удвоенном размере, намереваясь склевать ему мозг. Голосом допрашиваемого убийцы ему сдавило виски: «что вообще полицейская крыса может знать о любви!» Кое-что. Или ничего? Джисон любил жену, но в то же время признавал, что это не та любовь, о которой женщины мечтают и не та, про которую снимают великие фильмы. Так значит, вот теперь как: убийцы читают детективов, а не детективы убийц. Прискорбно. Может, не-Уолтер прав, и такие, как инспектор Хан, просто не могут полностью постичь любовь, как бы ни пытались, а может, это простая плата за попытку распутать сложнейшие хитросплетения под названием человеческий разум. Глаза непрестанно двигались под закрытыми веками, а Джисон всё возвращался мыслями на тот самый берег, где целовал до неприличия желанные губы, а те целовали его в ответ. Перевернувшись на спину, он посмотрел в потолок, а затем на распятие, висевшее на стене. Джейн иногда молилась перед сном, но Джисон никогда этого не делал — считал, что его молитвы не будут услышаны. Не молился и сейчас, в момент наивысшей своей слабости (по крайней мере, за этот день), когда голова была занята лишь одним человеком, являвшимся для Джисона нарушением всех писаных и неписаных правил, общественных норм. Как для полицейского, так и для некогда верующего человека. Зачем Чанбин вспомнил о нём? Для этого не было ни единой причины. Зачем сам Джисон помнит о нём? Спустя столько лет — зачем? Неужели у первой любви действительно нет срока годности, и Джисон должен нести бремя воспоминаний о ней всю оставшуюся жизнь? Да, полицейская крыса кое-что знает о любви. О той самой любви, про которую не снимут великие фильмы, а женщины посмотрят с осуждением. Но это, увы, не самое страшное. Полицейская крыса не понаслышке знает о той любви, из-за которой может по щелчку пальцев оказаться по другую сторону решетки. И там же умереть. Полицейский, ставший преступником. Или преступник, ставший полицейским. Этой ночью Джисон так и не смог сомкнуть глаз. Утром, на углу улицы рядом с булочной он встретился с Чанбином. Тот выглядел посвежевшим — в неизменном сером макинтоше, белой рубашке и жилете цвета воды в Темзе — и, разумеется, с сигаретой во рту. Вокруг них витала утренняя дымка, подсвеченная редким гостем — солнцем, и невыносимо вкусно пахло свежей выпечкой. — Надеюсь, ты завтракал, — обронил Хан, развернувшись, чтобы пойти вверх по главной улице. — Это проявление заботы? — вытянул губы Чанбин. — Я польщён. — Не более, чем осведомленность. На голодный желудок ты работаешь хуже. — Как и любой нормальный человек. — Я не услышал: завтракал или нет? Вздохнув, Чанбин закатил глаза, но идущий чуть впереди Джисон этого не заметил. Однако всё равно ощутил, хоть и вновь не придал значения этой его манере панибратского общения с начальником. — Так точно, сэр, детектив-старший инспектор, — проговорил Чанбин без особого тепла, и они ускорились, чтобы перейти улицу перед остановившимся автомобилем. Мистер Бан, чья младшая сестра пропала около двух или трех месяцев назад, запомнился Джисону человеком серьёзным и состоятельным. Его внешний вид был весьма аккуратен и даже, стоит сказать, безупречен, в нём ощущался авторитет, но без капли надменности, так что инспектор предположил, что мужчина является либо госслужащим, либо офисным начальником в какой-нибудь мелкой конторе. Однако жильё мистера Бана быстро развеяло это представление. Его квартира находилась на втором этаже таунхауса, выложенного из темного кирпича и покрывшегося сырым отчаянием, и делила пространство дома ещё с пятью квартирами. Поднявшись по скрипучей лестнице, инспекторы остановились на тёмной площадке, где единственным источником света было окно, покрытое мыльными разводами. Пахло плесенью. Даже спустя несколько минут томительного ожидания дверь им никто не открыл. — Ты предупреждал, что мы придём? — спросил Джисон, осмотревшись по сторонам. — Я звонил, — пожал плечами Чанбин, — никто не ответил. Уехал, может, куда. — Похоже на то. Ладно, — инспектор Хан постучал в соседнюю дверь, которая располагалась прямо напротив. — Опросим соседей. Зря что ли пришли. Им открыла низенькая старушка в очках, толщина стекла которых делала её глаза карикатурно большими, как у насекомого. Джисон отметил запах слежавшихся вещей и перебивающий их аромат марсельского мыла, которым, к великому сожалению, не пахло от самой хозяйки квартиры. — Вам кого? — проскрипела она сонным голосом. — Извините за беспокойство. Детектив-старший инспектор Хан, это детектив-инспектор Со. Мы бы хотели задать пару вопросов о ваших соседях, которые живут напротив. Старушка внимательно заглянула им за спины, словно только сейчас увидела на противоположной стороне площадки дверь. Сквозь толстые очки эмоции в её глазах не угадывались, однако аура, окружавшая её, вмиг изменилась. Сонливость в голосе обратилась досадой. — Опрашивали уже. Я всё сказала, что знала, зачем вы опять пришли? Бедную девочку столько времени найти не можете, что ж вы за полицейские, а. Всё в этой стране гниёт, а люди в первую очередь, — сплюнула она в сторону и попыталась закрыть дверь прямо перед носом двух полицейских, но нога Чанбина вовремя вмешалась, придержав её. — Не торопитесь, мэм. — Для следствия нам нужны новые данные, — добавил Хан. — Прошу посодействовать. Это не займёт много времени. Холодная вежливость одного инспектора и угрожающая натура другого подействовали на хозяйку квартиры вполне убедительно, если не считать, что она продолжала ворчать себе под нос вплоть до момента, пока они не сели в её крохотной гостиной на диван, а она не опустилась в кресло-качалку у камина. Полосатая кошка как спала, так и спала, даже не пробудившись от присутствия незнакомцев. Инспектор Со достал свой исписанный блокнот. Старые записи, сделанные им при допросе свидетелей и приближенных лиц семьи Бан, представляли собой набор сухих фактов, по которым старший инспектор Хан пробежался глазами, после чего обратился к миссис Грэм. — Как давно семья Бан переехала сюда? — Года три назад, — неохотно ответила та, продолжая раскачиваться в кресле. — Вы уж извините, без понятия, откуда. Со своей ли родины или с другого города, мне неизвестно. Я с ними никогда особо близко не общалась. Угощала малышку Ханну печеньем на Рождество, только и всего. — Кристофер не вызывает у вас особой симпатии, — отметил Хан. Миссис Грэм неудобно поерзала в кресле, заставив его проскрипеть. — Ну да. Этот молодой человек никогда не здоровается после того случая, как я… догадалась о его пристрастии. И указала на это весьма прямо, между прочим. — Пристрастии? — К алкоголю. Едва они сюда переехали, я стала слышать по ночам странный шум. А однажды поймала его с поличным! Он как раз шёл с работы, а я выносила мусор. Такого ужасного перегара я никогда не забуду. Как, скажите мне, так можно? Он ведь старший брат, должен подавать сестре пример, а это что? — она отмахнулась. — Я так ему и сказала, а он как вызверится на меня. Пошла ты, говорит, старая карга, мне лучше знать, как жить. Ну что за неуважение! А ведь я когда-то была учителем младших классов. — Ваши отношения с Кристофером не задались только по этой причине? — Да. Терпеть не могу алкашей, уж извините за правду. Особенно молодых, у них же ещё вся жизнь впереди, боже правый! Ему бы жениться, да детишками обзавестись, чтобы времени на бутылку не хватало. Инспекторы коротко и молча переглянулись, пока старушка всё бурчала что-то себе под нос. — По вашему, пропажа Ханны может быть связана с поведением её брата? — Ну конечно! — воскликнула миссис Грэм, словно только этого вопроса и ждала. — Не знаю, что за шум у них происходил по ночам, но однажды девочка убежала из дома, я самолично видела. Надоело бедняжке наблюдать за моральным разложением родного человека, ох как надоело. И я могу её понять: мой муж всю жизнь пил, да так и помер — с бутылкой в руке. Не жизнь это вовсе, скажу я вам, а кошмар. Вот она и убежала куда подальше. — Оставив все свои вещи и не взяв хоть сколько-то денег? — фыркнул инспектор Со так звонко, что кошка впервые разлепила глаза. — Этого я уже не знаю, детектив, — сощурилась миссис Грэм. — Но моя версия такова: брат с сестрой сильно поссорились, и в вечер так называемой пропажи она не стала возвращаться домой именно из-за него. — Что можете сказать о самой Ханне? — переключился инспектор Хан. — Какая она? — Ну, какая… да обычная девчушка. Любит и попеть, и поплясать, рисует хорошо. В художественную школу ходила, даже мне портрет нарисовала, — миссис Грэм указала на бледный карандашный рисунок, висевший на стене. — Хорошая девочка. С семьей, жаль, не повезло. Уж не знаю, где её родители, но подозреваю, померли, а иначе забрали бы её от этого ужасного человека, который зовётся её братом. — У неё было много друзей? — Друзей? — старушка замялась. — Н-нет, не припомню. Ходила она в местную школу, а ребятишки сейчас знаете какие… недобрые. Дразнили её, видно, да глаза свои вытягивали, чтоб посмеяться. Одинокая она душа, это видно. Эх, хорошая девочка была, — всхлипнула она и высморкалась в воротник кофты. Выйдя на улицу, где вновь собирался дождь и с северо-запада дул свежий ветер, Джисон сунул руку в карман и достал армейскую зажигалку, принявшись откидывать металлическую крышку. Это помогло выстроить мысли в ровную линию. Взглянув на Чанбина, он обнаружил, что тот уже на него пристально смотрел, поэтому не оставалось ничего, кроме как обсудить состоявшийся с соседкой разговор. — Что думаешь? — Ничего, — пожал плечами Со и пошёл вниз по подъездной дороге. — Я лично с Кристофером не общался, но по-моему, старуха просто тронулась умом. Хочешь знать моё честное мнение? Все пропажи связаны между собой и, скорее всего, совершены одним человеком. Случай Ханны Бан вряд ли особенный, у нас в столе ещё двадцать таких же. И если мы будем подозревать каждого родственника, то просто потеряем время. — Серийник, хм? — закурив, Джисон пошёл следом. — Я думал об этом, но между пропажами мало общего. И рано или поздно начинают появляться жертвы, а здесь всё пусто и глухо. Ни тел, ни следов. Ханна Бан пропала относительно недавно, так что предлагаю начать с неё. Если в городе действительно серийник, она может привести к остальным. Два инспектора благополучно добрались до отделения полиции на автомобиле семьи Хан, который Джисон приобрел, едва заступил на высокую должность. Как только он заглушил двигатель и собрался выходить, заметил, как к ним навстречу уверенным, но обеспокоенным шагом идёт сержант. Если Джисон не ошибался, звали его Роман, и он напрямую подчинялся инспектору Со, хотя Чанбин не выразил особого интереса к подошедшему подчиненному. Покинув машину, старший инспектор Хан коротко кивнул на официальное приветствие и захлопнул дверь. — Докладывай. Прочистив горло, Роман отсалютовал инспектору Со, подошедшему с другой стороны автомобиля, но чуть более расслабленно. — Девушку, которая числится у нас в числе пропавших, нашли мёртвой сегодня в районе 8:40 утра. Полиция уже работает на месте, вас ожидают в ближайшее время. — Имя? — Элизабет Дженкинс, сэр. — Где нашли? — В нескольких километрах на север от южного берега, в районе Семи Сестёр. Джисон ощутил на лице дуновение тёплого морского ветра, фантомное, почти невесомое, и его непроизвольно передёрнуло. Картинки из прошлого промелькнули перед глазами, как ядовитая фотоплёнка, но он взял себя в руки, заставив их исчезнуть, и строго заключил: — Едешь с нами, сержант. Доберемся на моей машине, дальше посмотрим. Есть вероятность проторчать там целые сутки, так что будь готов. — Вас понял. Когда Роман уселся на заднее сидение и за ним закрылась дверца, Хан подошёл к инспектору Со и предупреждающе понизил голос: — Каким-то чудесным образом девушка перемещается из столицы на юг страны, и полиция не может найти ни единого следа пропажи. А сейчас она мертва. Знаешь, что это для нас значит? — Что? — буркнул Чанбин, хотя и так знал ответ на свой вопрос. — Провал, — спокойно заключил Джисон и отошёл от инспектора, а затем постучал по запястью, намекая поторопиться. Каждый в уголовном отделе знал, что наружное спокойствие и собранность старшего инспектора Хана гораздо страшнее его гневных моментов, хотя последние были особой редкостью. Обычно он позволял себе выпускать пар в комнате для допросов, потому как не считал отъявленных преступников вершиной социума, хотя в последнее время и это делал нечасто. Гнев — это проявление эмоций, а для полицейского это означает лишь одно — слабость. Поэтому напускное спокойствие так пугало и злило остальных. В их глазах оно делало его почти что неживым. Непредсказуемым и чужим. Не иерархия ограждала старшего инспектора от коллег, а эмоциональная стена, которую он сам же и выстроил. Проезжая мимо дождливых и серых улиц Лондона, Джисон не мог отделаться от ощущения теплого ветра и свежего морского воздуха. Он понимал, что пять лет назад это была всего лишь аномалия: в Англии не дуют тёплые ветры, точно не с моря и точно не на юге, как бы противоречиво это ни звучало. То тепло не было вызвано природой, погодой или течением — оно окружало, подобно кокону, лишь двоих, что находились на берегу. И сейчас, вопреки всему, тепло пробудилось в Джисоне — так некстати и так не вовремя, — и он гнал свой автомобиль в те края, где не был уже очень давно.