Пока горит Париж

«Ибо ты праведен во всём, что соделал с нами… по правде Твоей всё Ты делал.»

(Книга Ездры, 9:15)

Фролло стоял на балконе Дворца Правосудия, залитый не солнцем, а странным, зловещим сиянием, исходящим от него самого. Внизу, на площади, клубилась безликая масса. Не бунтующая чернь, а послушная глина в его руках. Он чувствовал свою абсолютную власть — холодную, стерильную, лишённую даже сопротивления. И тут появилась она. Эсмеральда. Но не в лохмотьях и не закованная в цепи у позорного столба. Она была одета в белое, словно невеста, и танцевала прямо на площади, а её взгляд, устремлённый на него, был полон не ненависти, а вызова и обещания. Её голос прозвучал в его голове, сладкий и ядовитый, обходя уши и проникая прямо в сознание: «Будь моим, Клод. Признай, чего ты хочешь. Вся эта власть… разве она сравнится со мной?» Триумф обернулся приговором. Он простирал к ней руки, но вместо неё в его ладонях оказался факел. Дерево рукояти стало мягким, липким, живым — и впилось в его ладонь, срослось с кожей и костью. Он не мог отпустить. Не мог. Сцена изменилась. Теперь он был в Соборе, но вместо алтаря перед ним вздымался гигантский костёр. Вокруг, на пиршественных столах, лежали не яства, а книги его библиотеки, свитки законов, религиозные реликвии — всё, чему он посвятил жизнь, стало топливом для этого огня. Эсмеральда стояла у столба, но её лицо постоянно менялось, как в кривом зеркале. То это была Готель, смотревшая на него с ледяным, безразличным презрением. «Ты принёс мне её в подарок? Мёртвую соперницу? — звучал её насмешливый шёпот. — Какой ты предсказуемый, милый мальчик. Всегда выбираешь костёр вместо объятий». То это был Квазимодо, и в его глазах читался не укор, а глубокая, немая жалость. «Ты спас меня от огня, отец, чтобы бросить в него её?» То это был он сам, но моложе, с горящими глазами молодого идеалиста, ещё не отравленного фанатизмом. И этот юноша с ужасом отшатывался от того, в кого он превратился. «Это не я! — кричал он внутри себя, и его внутренний голос казался чужим. — Я очищал город! Я служил вере! Она… она была грехом! Грехом, который я… желал». — ВОЗЖЕЛАЛ! — грохнул медный гонг у него в черепе, и он понял, что это не его мысль. Это был Приговор. — НЕТ! Он сам, его собственная рука, поднёс факел к основанию костра. Пламя вздымалось, но не испепеляло Эсмеральду. Оно поглощало его самого. Он не чувствовал боли от огня. Он чувствовал холод. Леденящий холод её последнего взгляда, который теперь смотрел на него из каждого язычка пламени. И тут раздался не её крик, а смех. Весёлый, жизнерадостный, как в тот день, когда она впервые танцевала на Гревской площади. Этот смех, накладываясь на насмешливый шёпот Готель и тихий напев самой Эсмеральды, звучал громче рёва огня. Он не осуждал. Он игнорировал. Его величайшее преступление, его «адский огонь» — всего лишь фон для её вечной, неумирающей жизни. Он сгорал дотла, превращаясь в горстку пепла. Язык прилип к нёбу, и он чувствовал — не во сне, а наяву — горький, едкий привкус пепла. Пепла его веры, его законов, его самого. А из этого пепла прорастал цветок — алый, как её бандана. И этот цветок, хрупкий и неумолимый, начинал душить каменные стены Собора, его закон, его веру, превращая их в труху. Фролло не просто проснулся. Он рухнул с ложа на колени, давясь кашлем — телом, которое всё ещё верило, что в лёгких у него дым, а не воздух. Сердце колотилось, как птица, разбивающаяся о прутья клетки. И тогда он увидел: сквозь пелену слёз, в кромешной тьме… движение. Тень. Её тень. Готель, разбуженная его метаниями, молча поднялась, чтобы проверить, не помер ли он всё-таки. Он инстинктивно схватил ее за руку. Не как любовник, а как утопающий — спасительный крест. Мгновенно его пробил шок от собственного жеста. Её рука была холодной от ночного воздуха, но обожгла сильнее пламени. «Она реальна. Она здесь», — подумал Фролло. Готель напряглась всем телом, словно была готова моментально вырваться и ударить. Но почувствовав как его пальцы дрожат от паники, остановилась. Она не вырывалась, не говорила ни слова. Просто стояла, позволяя ему держать её руку, пока его дыхание не выравнилось. Потом медленно, но неуклонно, высвободила запястье. — Спи, судья, — её голос хриплый от сна. — Призраки не войдут сюда. Я не пущу. Они не касались друг друга с момента пребытия Фролло в эту башню. Эта острая, невыносимая близость обожгла её. Готель ушла на своё место, оставляя его в одиночестве, где единственной реальностью был жгучий привкус пепла на его языке и ледяное жжение её кожи на его ладони. Всё утро он избегал её взгляда. — Тебе нечего было просыпаться этой ночью, — бросил он, глядя в стену, когда зашёл на кухню. Готель, разливая чай стоя у стола, легко парировала, не поворачиваясь на него: — А тебе нечего было хватать меня, как последний пьяный матрос. В следующий раз укушу. — Кусайся, женщина. Все укусы будут занесены в протокол сразу, как только я вернусь на пост Верховного Судьи. Фролло с ужасом осознал, что жаждал её «укусов», словесных, язвительных, острых, как лезвие ножа. Она поставила перед ним глиняную чашку и посуду с утренней похлёбкой. — Скажи ты это пятью минутами ранее и в твоей тарелке могли бы оказаться тараканы вместо завтрака, — Готель хмыкнула и, закинув кухонное полотенце на плечо, вышла из кухни. Фролло остался стоять, ошеломленный тишиной, которая обрушилась на него после ее ухода. Он ожидал продолжения — отточенной фразы, ядовитого замечания, очередного раунда их привычного интеллектуального фехтования. Вместо этого он получил пустоту. И эта пустота звенела в ушах громче любого ее слова. Он поднес ладонь к лицу, тот самый инструмент, что сжимал факел во сне, что держал ее холодную руку наяву. Призрачное ощущение обжигало сильнее настоящего огня. «Она не вырвалась», — пронеслось в голове, и от этой мысли стало мучительно стыдно. Он, Клод Фролло, Верховный Судья, вцепился в ведьму, как испуганный ребенок в подол матери. И она… позволила. — Дьявольское наваждение… Снова, — тихо прошептал он. Вернувшись в гостиную, он схватил Библию — книгу, которая была его опорой всю жизнь, единственный оплот правды в этом мире. В ней точно должны быть ответы на все вопросы. «Почему она? Почему сейчас? Почему хаос в моей душе обрёл её лицо?» Но слова, которые всегда были для него живой водой, теперь были мертвы. Строчки сливались в чёрные полосы, словно сам дьявол мешал прочесть ему заветные стихи. Он закрыл книгу. Где-то на втором этаже, где жила Рапунцель, Готель что-то тихо говорила дочери, а затем, — он не мог поверить тому, что слышит, — пела песню. Желание увидеть эту сцену своими глазами боролось с невыносимой тяжестью собственного тела, прижавшей его к креслу. Он остался на месте, только слушал её голос, прикрыв глаза. Весь его мир, и без того разрушенный бунтом, предательством собственного сына, догнивал одним простым осознанием: Готель — его новая Эсмеральда. «Готель нельзя просто взять и присвоить себе — она не позволит. Её можно только уважать. Я ненавижу её за это. Я ненавижу её стойкость, её ум, её проницательность. Нельзя уважать то, что ты ненавидишь, но я уважаю её. " — мысли роились в голове как рой озверевших пчёл. Он почувствовал на себе её взгляд и открыл глаза: она стояла перед ним, сложив руки на груди и его сердце было готово выскочить сиюминутно. — Что, судья, прохлаждаешься? Не нагрузить ли тебя работой почём зря? — её губы растянулись в хищной улыбке. Привычная колкость в её голосе, этот вопрос, заданный только ради того, чтобы позлить его — всё вернуло его в реальность, словно из того страшного сна. — Вся работа была сделана ещё вчера, Готель. Ты просто невыносима. — Спасибо за комплимент, Коди. Его сердце пропустило удар. «Коди»? Словно раскалённый гвоздь вошло в висок. Это фамильярность. Это панибратство. Это плевок во всё, что от него осталось — в его имя, его титул, его достоинство. Это было хуже, чем если бы она плюнула ему в лицо. — Что ты сказала? — его голос низок и опасен, он медленно поднялся с кресла, выпрямляясь во весь свой рост. Башня внезапно показалась тесной, воздух наэлектризованным. Готель не отступила ни на шаг. Её плотоядная улыбка лишь стала шире. —Ослышаться не дал старый возраст, Клод? Или предпочитаешь полный вариант? — она произнесла это с сладкой ядовитостью, наслаждаясь каждой секундой его реакции. Он сделал шаг вперёд, теперь они стояли почти вплотную. Он чувствовал исходящий от неё холодок, тот самый, что остался на его ладони. —Ты забываешься, женщина. Ты играешь с огнём, — прошипел он. — О, — она театрально приложила руку к груди. — Угрозы. Как оригинально. А я-то думала, ты хотя бы в этом сможешь быть изобретателен. Тот, кто играет с огнём, рискует обжечься, судья. Или ты уже забыл вкус пепла на своём языке? Она ударила в самую больную точку, припомнив ему его же ночной кошмар. Ярость, слепая и всепоглощающая, затуманила его разум. Он забыл про всё: про веру, про приличия, про собственную безопасность. Рука его сама потянулась вперёд, чтобы схватить, поставить на место, заставить замолчать этот насмешливый рот. Но его пальцы, уже готовые впиться в её плечо, замерли в сантиметре от ткани её платья. Он не мог. Тот самый ужас, что посетил его в кошмаре, настиг его здесь, наяву. Физическое насилие над ней было для него невозможным. Не из-за страха, не из-за расчёта. А потому что это было бы… кощунством. Осквернением единственного существа, которое осмелилось быть с ним на равных. Его рука дрогнула и безвольно опустилась. Готель наблюдала за этой немой битвой, и её улыбка медленно угасла, сменившись тем самым ледяным, аналитическим интересом, который был ей свойственен куда больше насмешек. Она видела. Видела, как внутри него что-то сломалось и капитулировало. — Жаль, — тихо произнесла она, и в её голосе не было ни злорадства, ни торжества. Была лишь констатация. — А я уже подумала, сегодня мы наконец-то увидим хоть что-то новое. Она развернулась и пошла прочь, оставив его одного в центре комнаты — разоружённого, побеждённого, с лицом, пылающим от стыда и бессилия. Его цитадель самообладания и гнева дала первую, но уже непоправимую трещину.