Пока горит Париж

«И был вечер, и было утро: день один…

И тьма над бездною; и Дух Божий носился над водою.»

(Бытие 1:2, 1:5)

Готель влетела в башню, и тяжёлая дверь с силой захлопнулась за её спиной с гулким, рокочущим ударом, словно захлопнулась крышка гроба. Она на мгновение замерла, прислонившись лбом к прохладным дубовым доскам, пытаясь перевести дыхание. Её пальцы, обычно такие уверенные, судорожно впились в плетёную ручку корзинки. Из города она несла не только припасы, но и тихий, липкий ужас, обёрнутый в шепоток на рыночной площади: «Говорят, того судью… живьём в огне искать готовы…» И лишь тогда, когда в груди перестало колотиться, она услышала это: сухой, окончательный щелчок, похожий на сломанную челюсть. За ним — мертвая, зловещая тишина. Она поняла. Медленно, как в дурном сне, она обернулась и увидела массивную железную скобу замка. Казалось, проржавевшее железо не просто заело — оно сжалось, искривилось, намертво закусив свой собственный язык-засов. — Проклятье! — её ругательство прозвучало не криком, а выдохом отчаяния. Она схватилась за ручку, дёрнула на себя, чувствуя, как мышцы спины напряглись до боли. Ничего. Тогда она навалилась на дверь всем телом, плечом, весом веков отчаяния, словно пытаясь сдвинуть саму скалу. Дуб даже не дрогнул. — Проклятье! Звук её борьбы вырвал Фролло из мрачного оцепенения. Он сидел с книгой, подарком её библиотеки, где теология соседствовала с трактатами по алхимии. Он всё ещё горел от унижения после утреннего «Коди», но строки о свойствах металлов на время усыпили ярость. Теперь она вернулась, удвоенная. Он отложил фолиант и вышел в прихожую, уже видя в дверном проёме её согнутую в немом усилии спину. — Поздравляю, Готель, — его голос прозвучал низко и ядовито, — ты собственными руками открыла ворота всему, от чего бежим. Ты, с твоей вечной осторожностью, поддалась панике. Какой-то слух в городе оказался сильнее твого рассудка? Она выпрямилась и обернулась. В её глазах, обычно таких насмешливых, бушевал шторм страха и гнева. Она не стала отрицать. — А ваша учёность, судья, не подскажет, как приказать страху утихнуть? — выпалила она, и каждая фраза была отравленной иглой. — Как приказать слухам о беглом фанатике, которого разыскивают с собаками, замолчать? Или вы всю жизнь только и делали, что приказывали немым вещам — книгам да кострам? — Отойди, женщина, — Фролло нахмурился, отстраняя её жестом, полным старого, автоматического превосходства. Он подошёл к двери не как к скопищу досок и железа, а как к оппоненту на суде. Его взгляд скользнул по щелям, по массивным петлям, оценивая слабые точки. Затем он ухватился за ручку, применил не грубую силу, а резкий, расчётливый рывок, сконцентрировав вес всего тела в одном движении. Ответом был лишь глухой, насмешливый стук дерева о каменный косяк. Дверь и не думала сдаваться. Готель, всё ещё кипя, фыркнула и удалилась на кухню. Фролло остался один на один с неуступчивым дубом. Рассудок отступил, уступив место слепой ярости. Он толкал дверь плечом, бил по ней ладонью, и, наконец, в приступе беспомощности, пнул её подошвой сапога. Звучный удар отозвался эхом по всей башне. — Ты сейчас мне всю башню разгромишь! — Готель возникла рядом как тень, в руках — металлическая кружка, из которой валил пар. Она пахла раскалённым льняным маслом и отчаянием. — А ну, отойди. Дай попробую. Она вылила масло прямо на скобу замка. Жидкость зашипела, запенилась чёрными пузырями, будто в рану влили кислоту. Дверь на мгновение окуталась едким дымом. Фролло, не дожидаясь, снова ухватился за ручку и дёрнул изо всех сил. В ответ раздался не скрежет, а короткий, почти человеческий стон — хруст ломающегося на излёте металла. И затем — тишина, ещё более абсолютная, чем прежде. Готель медленно отставила пустую кружку. Вся язвительность с неё слетела, обнажив ледяную, практичную тревогу. — Всё, — прошептала она, глядя на дымящуюся, почерневшую скобу. — Мы его добили. Теперь он не заклинил. Он мёртв. Фролло бессознательно сгреб складки своей сутаны — этой тёмной ливреи верховной власти, духовной и светской, — в кулак, пытаясь стереть с ладони липкую грязь масла и сажи. Получалось плохо. Грязь лишь втиралась глубже в грубую ткань, оставляя жирный, унизительный след. Его гнев угас, растворившись в холодной, судейской оценке непоправимого ущерба. Он больше не смотрел на неё. Он смотрел на дверь. На их общую, новоиспечённую тюрьму. — Значит, твои походы в город окончены, — сказал он тихо, и его голос был лишён эмоций. — И моё ожидание — тоже. Мы забаррикадированы здесь. На неопределённый срок. Они стояли в прихожей, не глядя друг на друга, объединённые не ненавистью, а общим, безмолвным признанием катастрофы. Снаружи был мир, полный опасностей. Внутри — башня, полная друг друга. А между ними — лишь тонкая, ненадёжная перегородка из дуба и сломанного железа, которая больше не могла держать ничто на расстоянии. Они были вынуждены сидеть вместе. Два кресла, передвинутые из гостиной были поставлены у двери, за которой — Тёмный лес. Ночь, холод, дикие животные. И страх быть найденными бунтовщиками. От усталости после тщетных попыток открыть дверь ломило всё тело. Тишина между ними была густой, как смола. Она не была мирной; она была напряжённым полем, где каждый звук — предательство. Фролло сидел, вцепившись в подлокотники кресла, взгляд прикован к чёрному прямоугольнику двери. Каждый шорох леса заставлял его мышцы сжиматься. Но хуже любого шороха была тишина Готель. — Болт, судя по всему, сломался в самом основании, — внезапно, без предисловий, произнесла она. Её голос в темноте звучал иначе — не язвительно, а констатирующе. Как инженер, докладывающий о повреждении. — Поздравляю с диагнозом, — отрезал он, но без обычной едкости. Браниться не было сил. — Его можно выточить заново. Но для этого нужны очень умелые руки. И время. Пауза. Ветер донёс до них запах сырой хвои и далёкого дыма. Фролло напрягся. — Это дым? — спросил он, и в его голосе прозвучала тревога, которую он не смог скрыть. — Костёр лесников. Или путников. Слишком далеко, чтобы быть нам угрозой. Пока что. Её спокойствие бесило и… успокаивало одновременно. Проклятье. Минуты тянулись. Он ловил себя на том, что ждёт её следующей колкости. Но её молчание было невыносимее. — Ты сегодня почти не говорила с Рапунцель, — сказал он наконец, сам удивляясь, почему выбрал эту тему. — Она чувствует напряжение. Предпочитает его не усугублять. Умнее некоторых. Он почувствовал укол, но он был тупым, привычным. — А почему «Коди»? — сорвалось у него. Словно само вырвалось из той части его сознания, которая всю ночь перемалывала этот слог, пробуя его на вкус — сладкий, как яд. В темноте он услышал, как она слегка повернулась к нему. — Раздражён? — в её голосе снова зазвучал знакомый, опасный интерес. — Оскорблён. Это фамильярно. — А что не фамильярно? — она откинулась на спинку кресла, силуэт слился с тьмой. — Ты спал на моём полу. Держал меня за руку. Мы сидим сейчас в двух шагах друг от друга, охраняя мой дом, который стал и твоей тюрьмой, и твоим убежищем. Где тут провести черту для фамильярности, Клод? Он вздрогнул, когда она произнесла его имя. Не «судья». Не «Коди». Клод. Так же хрипло от сна, как тогда ночью. В этом было что-то… неподдельное. — Не называй меня так, — прошептал он, но в его голосе не было силы приказа. — Почему? Потому что за этим именем стоит человек, а не должность? И этот человек тебе не нравится? — Молчи. — Боюсь, это роскошь, которую мы не можем себе позволить. Тишина сегодня слишком громкая, Клод. Она заставляет слышать… ненужные вещи. Он понял, о чём она. О том, как его сердце неровно забилось от её простого жеста — разрешения держать её руку. О том, как он жаждал утром её «укусов», лишь бы вернуть хоть какую-то определённость. О том, что в его ярости на «Коди» было больше паники, чем гнева — паники от того, что это ласковое, сокращённое имя задело что-то глубокое и спящее. — Я не хочу это слышать, — сказал он себе больше, чем ей. — Знаю, — её ответ был почти мягким. — Но дверь сломана. И в неё заходит не только холод. Заходят и мысли. И признания. Они снова замолчали. Но теперь тишина была иной. Она была наполнена этим невысказанным признанием, которое повисло между ними. Фролло больше не смотрел в темноту леса. Он смотрел в темноту внутри себя и видел там отблеск — не пламени костра, а холодного, лунного света, падающего на её волосы. Света, в котором мелькнула тень улыбки, когда она назвала его «Коди». Под утро, когда серый свет начал размывать очертания мира, он сказал, глядя на сломанный механизм: — Я попробую выточить новый болт. В библиотеке… в моей старой библиотеке были трактаты по механике. Я что-то помню. Готель, сидящая с закрытыми глазами, будто дремавшая, не открывая их, ответила: — В подвале есть старая кузница. Там может быть подходящая сталь.