Пока горит Париж

«Погибели предшествует гордость, и падению — надменность».

(Книга Притчей Соломоновых 16:18)

Фролло стоял на балконе, вцепившись пальцами в каменный парапет так, что суставы побелели. Внизу, на площади, полыхал костер, но в его душе горело пламя куда страшнее. Он ждал. Ждал, что Эсмеральда в последний миг встретится с ним взглядом, увидит в нем свою судьбу и сдастся. Но её взгляд скользнул по нему, как по пустому месту, и устремился в толпу — искать того единственного. И ветер донёс до него не молитву, а шёпот, который обжёг сильнее огня: «Феб». В этот миг всё его торжество обратилось в пепел у него во рту. Пламя взметнулось ввысь. А следом наступила тишина. Гробовая, давящая тишина после последнего хруста уголька. И её разорвал крик. Не человеческий, а звериный вой, вырвавшийся из глотки Квазимодо. Этот звук будто сорвал с толпы невидимую узду. Фролло, всё ещё стоявший с окаменевшим лицом, почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Он видел, как апатия на лицах в толпе сменилась оскалом ярости. Они больше не были просто людьми — они стали единым, дышащим гневом существом. Не было времени на приказы. Не было времени на донесения. Как демон, вырвавшийся из преисподней, Квазимодо возник из клубов дыма. Его лицо, всегда искажённое уродством, сейчас было искажено яростью и горем. Он не кричал, он ревел. Звук, который издавал его зоб, был похож на треск ломающихся костей. Фролло, заворожённый, видел, как Квазимодо одной рукой разбрасывал стражу, а другой — пытался затушить пламя на уже бездыханном теле Эсмеральды, обжигая свои ладони до мяса. И в этот миг их взгляды встретились. В глазах горбуна не было ни преданности, ни страха. Там была ненависть. Чистая, первозданная, испепеляющая. И он, Судья, на мгновение почувствовал себя жалкой букашкой перед этой стихией. Квазимодо, обернувшись к толпе, поднял свой обугленный кулак и издал тот самый рёв, который стал искрой в бочке с порохом. Это был призыв. И толпа ему ответила. Ночь была не тишиной, а звериным дыханием. Фролло не смыкал глаз, стоя у окна своего кабинета во Дворце Правосудия. Внизу, на площади, копилось живое существо из тысяч голосов. Единый рёв ещё не начался, но уже слышался отдельный вой, свист, угрозы, сливавшиеся в один гулкий гнев. Они не требовали хлеба или справедливости. Они требовали его. Его крови. Его головы. Воздух был густ от запаха страха и смрада от пота толпы. Он был осаждённым королём в своей же крепости. Каждый камень дворца, который он считал своим, теперь казался ему ненадёжным. В дверь постучали. Не прося разрешения, вошёл капитан королевской гвардии. Не его капитан. Королевский. Мундир безупречен, лицо — маска солдата, исполняющего неприятный долг. — Месье Фролло, — голос капитана был ровным, лишённым всяких эмоций. Он мог бы докладывать о погоде. — Его Величество осведомлён о народном недовольстве. Фролло не повернулся. Он продолжал смотреть вниз, на это море ненависти. — Недовольстве? — Фролло фыркнул, и его голос прозвучал хрипло. — Это бунт, капитан. Чума. И её нужно выжечь калёным железом. — Его Величество придерживается иного мнения, — капитан сделал паузу, выбирая слова. — Врач иногда предписывает кровопускание, чтобы утихомирить лихорадку. Иногда — покой и уединение. Только тогда Фролло медленно обернулся. Он понял. Понял всё. — Покой и уединение, — повторил он, и в этих словах был вкус самого горького яда. — Для меня. Это приказ? — Это единственно разумный путь в данной ситуации, — капитан избегал прямого ответа, как и положено придворному. — Ваше присутствие в городе является… катализатором. Вам надлежит покинуть Париж. Ненадолго. Пока страсти не улягутся. Фролло почувствовал, как почва уходит из-под ног. Его не просто предали. Его сдали. Его сделали козлом отпущения. Вся его власть, его должность, его неприкосновенность оказались мишурой, которую один приказ короля мог развеять по ветру. — И куда, по мнению врача, мне следует отправиться на это… «кровопускание»? — язвительно спросил он. — Это остаётся на ваше усмотрение, — капитан склонил голову. — Главное — чтобы вас не нашли. И чтобы о вашем местопребывании не узнали те, — он кивнул в сторону окна, — кто вас так горячо ищет. Капитан вышел, оставив Фролло наедине с нарастающим рёвом толпы. Гнев, холодный и безжалостный, сменил первоначальный шок. «Они пожалеют», — пронеслось в его голове. Но мысль оборвал глухой удар где-то внизу, у ворот дворца. Времени на размышления не оставалось. Взгляд упал на стол, где лежал мерцающий камень… Тёмный лес. Башня. Готель. Это был не выбор. Это был единственный шанс. Он схватил камень и Библию. В ушах стоял рёв, и ему почудилось, что это не толпа, а сам Квазимодо ревёт у него в голове, выжигая всё, кроме страха и ненависти. На секунду ему показалось, что этот гул — лишь наваждение, бред… но новый оглушительный удар в ворота вернул его в жуткую реальность. Он не думал о Снежке. Он вспомнил о нём, когда в темноте конюшенного двора его нога наткнулась на тёплый бок. Он не сел в седло — он взмыл в него, вонзив шпоры в бока животного так, что тот взвился на дыбы от боли и страха. Их бег по ночному Парижу был не путём, а кошмаром. Он не видел улиц — он видел мелькающие в свете факелов оскаленные рты, ловил на себе полные ненависти взгляды. Он был Судьёй, который всего несколько часов назад владел этим городом, а теперь город вышвыривал его, как сор. И когда перед ним выросла стена Тёмного леса, он не размышлял о долге, короле или возвращении. Единственной мыслью, стучавшей в его висках, было: «УБЕЖИЩЕ». И единственным именем, которое пришло на ум, было её имя. Готель. Он влетел на поляну перед башней не как стратег. Он свалился из седла, едва успев осадить Снежка. Его одежда была в клочьях, лицо залито потом, в глазах стоял дикий, нечеловеческий ужас. Когда дверь башни открылась и на пороге возникла её силуэтная фигура, он не произнёс ни единого своего коронного язвительного замечания. Он, Клод Фролло, чей голос заставлял трепетать залы суда, прохрипел только одно: — Ты говорила… об убежище… И в его глазах она увидела не Судью, не тирана, а единственное, что от него осталось — животный, всепоглощающий страх. И это было страшнее и могущественнее любой его маски.