Пока горит Париж

«Нагим вышел я из чрева матери моей, нагим и возвращусь».

(Книга Иова 1:21)

Он проснулся от того, что ничего не понял. Сознание возвращалось обрывками, будто его выбросило штормом на незнакомый берег. Пахло не камнем и воском, как в его покоях, и не потом толпы. Пахло деревом, травами и чем-то древним, остывающим — пеплом очага. Память нанесла удар: огонь, рев, летящие камни, Снежок, дикий страх, её лицо в проёме двери. «Убежище». Это слово теперь висело в нём тяжелым, унизительным камнем. Фролло лежал неподвижно, прислушиваясь. Ни гула толпы, ни скрипа доспехов стражи. Только тиканье каких-то часов в глубине башни и шелест за окном: ветер в листьях, которого он не слышал за стенами своего дворца. Эта тишина была оглушительной. Она была чужой. Он был в логове ведьмы. И что хуже всего — он просил об этом. Его пальцы инстинктивно потянулись к пряжке плаща, чтобы поправить её, обрести хоть какую-то точку опоры. Но на нём была простая, грубая рубаха, чужая и пахнущая полевыми цветами. Кто переодел его? Мысль заставила его содрогнуться, и в горле встал ком ярости и стыда. Он заставил себя сесть. Каждое движение отзывалось болью в закостеневших мышцах. Осмотрев комнату, Фролло понял, что он в гостиной. Рядом с ним полыхающий камин, от которого исходило приятное, расслабляющее тепло. В окно лился холодный утренний свет. Ничего лишнего. Ничего его. «Они ищут тебя, — сказал он себе, и голос в голове прозвучал спокойнее, чем он ожидал. — Король отрёкся. Город хочет твоей крови. Ты мёртв для них. А мёртвецы не издают приказов». Он был отшельником — не по собственной воле, а по воле случая. И его пустыней стала эта проклятая башня. И тогда он услышал её шаги на лестнице, неторопливые, влажные. Хозяйка возвращалась в своё логово. И ему предстояло решить, кем он будет теперь: пленником, просителем или… чем-то ещё. Она спустилась с лестницы и его взгляд встретился с ней. — А, ожил, — раздался её голос, и в нём не было ни капли утренней доброты, только привычная, язвительная усмешка. — И как себя чувствует наше великое падшее правосудие? Война не закончилась. Она только что началась. И на этот раз — без армий и указов. Только он и она. Фролло поднял на неё взгляд. Он не ответил. Он просто смотрел, впитывая детали её лица, её осанки, ища слабое место. Его аналитический ум, привыкший раскладывать всё по полочкам, с неприязненным изумлением отметил: время совсем не коснулось её. Пятнадцать лет, пролетевшие как по щелчку, никак не отразились на её лице и фигуре. В её густых, чёрных как вороново крыло волосах не было ни намёка на седину. Это было неестественно. Это было вызовом самому естественному порядку вещей. — Что молчишь? — она подошла ближе, и на ее лице отразилось любопытство, смешанное с насмешкой кошки, прижавшей лапой мышиный хвост. — Ты всё знала, — прошипел он и машинально подвинулся назад, чтобы уберечь себя от скрытой угрозы, исходившей от неё. Спина уперлась в холодную стену. Отступать было некуда. Готель усмехнулась, язвительно, с вызовом: — Думаешь, ведьме составит большого труда узнать будущее? Я знала, что ты прискачешь, ещё тогда, в тюрьме. Просто не думала, что это будет так… зрелищно. — Где мои вещи? — его голос прозвучал резко, по-судейски, но в нём дрогнула нота беспомощности, которую он тут же возненавидел. — Твои вещи? Милый, ты прискакал сюда с Библией и комком грязи. Какие ещё вещи? Твоя власть там осталась, — она мотнула головой в сторону, где должен был быть Париж. — Вместе с твоим троном. Фролло нахмурился. Внутри него всё застыло от ледяного приступа ярости. Всего сутки назад подобное неуважение стоило бы этой женщине жизни. Без суда. Без следствия. Но он вдруг осознал, с ледяной, тошнотворной ясностью, что это было в прошлом. Сейчас эта женщина уже не могла быть под его юрисдикцией. Он был под её. Он поднялся на ноги, и мир поплыл от слабости, заставив его пошатнуться. — Знай, женщина, что рано или поздно я вернусь на свой пост… И тогда тебе придётся ответить за все унижения и все гнусные слова. — Он попытался выпрямиться во весь свой рост, чтобы выглядеть грозно, но тень на стене была жалкой пародией на его прежнее величие. — Вот оно что… — Готель сложила руки на груди, и в этой позе было столько спокойной, абсолютной власти, что его собственная показалась ему детской игрой. — Король тебя сдал, судья. Ты не более, чем мой… интересный проект. Я скажу тебе одно, вернее, напомню давно забытую тобой истину: в этом доме главная — я. План у нас простой: Ты не высовываешься, а я не превращаю тебя в садового гнома. Пока что… Она повернулась, чтобы уйти, и на прощание бросила через плечо: — А теперь умойся. Ты воняешь страхом и палым Парижем. Вода в кувшине. Дверь захлопнулась, оставив его наедине с гробовой тишиной и запахом её трав. Он застыл, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. «Интересный проект». «Садовый гном». Каждое слово жгло сильнее дыма костра Эсмеральды. Его взгляд упал на кувшин. Обычный глиняный кувшин. И он, Клод Фролло, Верховный судья Парижа, должен был подчиниться приказу ведьмы и умыться. Это была капитуляция. Но… Он подошёл и провёл пальцем по прохладному краю. И тут его осенило: вода была не ледяной, как в колодцах дворца, а тёплой. Она не просто приказала. Она приготовила воду. Мысль оказалась столь же нелепой и шокирующей, как всё в этом месте. Неужели унижение может быть… заботой? Он с силой провёл рукой по лицу, смывая вместе с грязью последние остатки иллюзий. Война была объявлена. Но правила на этом поле боя оказались странными и сбивающими с толку. Тишина, установившаяся после ухода Готель, была обманчива. Фролло почувствовал на себе взгляд. Медленно повернув голову, он увидел её. В проёме двери, притаившись в тени, стояла Рапунцель. За эти пятнадцать лет из пятилетней девочки она выросла в девушку, и Фролло с внезапной горечью осознал, как время сыграло против него. Её огромные, светлые глаза в полумраке смотрели на него с безмолвным, всевидящим любопытством. — Она не хотела вас обидеть, — тихо сказала девушка. Фролло фыркнул, но в его горле застрял язвительный комментарий. Что он мог сказать этому ребёнку? Что её мать — исчадие ада? Здесь, в этой башне, эти слова звучали пусто и глупо. — Она просто… так встречает всех, — продолжила Рапунцель. — Новых. «Новых». Значит, он не первый? Мысль почему-то кольнула его больнее насмешек Готель. Он был для неё не уникальным падшим титаном, а просто ещё одним «новым» в длинной череде. — И много их было? — не удержался он, и его собственный голос показался ему усталым и надтреснутым. Рапунцель лишь загадочно улыбнулась и скрылась в полумраке коридора, оставив его наедине с ещё более гнетущими вопросами.