Любовь убийцы

Три дня. Семьдесят два часа бумажной каторги, унизительных взглядов и едких, отточенных как бритва, шуточек Ромео. «Что, Фиалка, рвать когти не на кого?» — этот придурок не упускал ни единой возможности вонзить под ребро очередное словечко. Я молчал. Вжимался в стул, стискивая челюсти до хруста, копя ярость. Она была живым существом у меня внутри — горячей, токсичной лавой, что пульсировала в висках и сжимала горло. И сквозь этот гнев я начал чувствовать нечто новое, тревожное. Под плотной тканью капюшона костяные шишки, которые я так тщательно скрывал от мира, налились свинцовой тяжестью. Они ныли, гудели глухой, нарастающей болью, будто в них вбивали раскаленные гвозди в такт бешено колотившемуся сердцу. И вот он, звонок. Спасительный и проклятый одновременно. Новое тело. Женщина. Заброшенная стройка на окраине, где ветер гулял по скелетам будущих многоэтажек. И фирменный знак — безвкусная, кричаще-розовая фигурка из сахарной ваты, оставленная на груди, как вызов. Как личное послание. Когда мы врезались в периметр стройки, меня чуть не вывернуло наизнанку. Не от зловония разложения — я давно выработал иммунитет. Меня тошнило от осознания. Он сделал это. Прямо пока я, как прикованный цепью пудель, отбывал наказание в своем же участке, этот жулик гулял на свободе и устраивал ещё одно своё, блять, театральное представление с трупом в главной роли. Я стоял над бездыханным телом Марии Котовой, и мир сузился до точки — до этого жалкого клочка окровавленного асфальта. Голова раскалывалась на части. Эта тупая, давящая боль, исходившая из самых глубин черепа, была знакомой и чужой одновременно. Она исходила от них. Рожки пылали, будто их методично, с наслаждением, прожигали паяльной лампой. — Ну что, Пик? — старший смотрел на меня без эмоций, его лицо было высечено из гранита усталости. — Опять твой Джокер? — Он, — выдавил я, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони, оставляя кровавые полумесяцы. Голос звучал хрипло и неестественно. — Не может быть, — раздался спокойный, почти апатичный голос одного из оперативников, листающего планшет. — Мистер Джокер вчера вечером и всю ночь находился в элитном клубе «Гримёрка». У него железное, непробиваемое алиби. Десятки свидетелей, записи с камер, сливные чеки. Он участвовал в благотворительном магическом шоу для детей-сирот. Улыбался, раздавал конфеты. Услышав это, я почувствовал, как во рту мгновенно пересыхает, а в висках застучал набат. Магия. Дети. Этот цирковой урод, этот исчадия ада, прикрылся самым святым, самым чистым щитом, каким только можно было придумать. — Он мог подстроить! — зарычал я, и голос мой, сдавленный яростью, сорвался на противный, истеричный фальцет. — Он нанял двойника, он...! — ХВАТИТ, ПИК! Грохот был оглушительным. Старший со всей силы ударил кулаком по крыше нашей патрульной машины, оставив вмятину. От неожиданности вздрогнули все, даже вороны на балке недостроенного дома взметнулись в небо с тревожным карканьем. — Кончай этот цирк! Ты ослеп! Ты не детектив, ты — фанатик! У подозреваемого алиби. Абсолютное. ВЫКИНЬ ТЫ ИЗ ГОЛОВЫ ЭТОГО ДЖОКЕРА! ИЛИ Я САМ ТЕБЯ ВЫКИНУ! Что-то во мне щёлкнуло. Тот самый сдерживающий тумблер, который годами удерживал всю ярость, всю боль, все унижения. С треском сломался. Красный, густой, как кровь, туман залил глаза, заглушив разум. Я не помнил, как оказался в своём кабинете. Отрывки. Воспоминания, как в лихорадочном бреду: я швырнул стул об стену, и он разлетелся на щепки. Смахнул со стола всё — ворох бумаг, монитор, клавиатуру, которые взорвались о пол какофонией стекла и пластика. Я бил кулаком по железному шкафу, снова и снова, пока запотевшая дверца не треснула и не посыпалась осколками. Я кричал. Что-то бессвязное, утробное, полное мата и первобытной ненависти ко всему — к нему, к старшему, к Ромео, к своим проклятым рогам, к этому миру. Боль в голове была невыносимой, она сводила с ума, рвалась наружу, требуя выхода. Я схватился за голову, чувствуя, как под тканью капюшона эти костяные наросты пульсируют, стали обжигающе горячими и острыми, будто вот-вот прорвут кожу и вырвутся на свободу. В распахнутой двери стояли Ромео и Феликс с округлившимися от шока глазами. Я выдохся, опустился на корточки среди хлама и осколков, тяжело и прерывисто дыша, как загнанный зверь. Капюшон, слава богу, не сдвинулся. Маленькая победа в эпицентре позора. — Ты совсем ебанулся, Рогалик, — тихо, почти с придыханием, констатировал Ромео. В его голосе не было насмешки, лишь ледяная констатация факта. Я не ответил. Просто поднялся, отряхнул ладони о джинсы и, не глядя ни на кого, пошёл прочь, рассекая толпу зевак. У меня в руках, как талисман, как последняя соломинка, был тот самый ордер. Тот, что я выбил ещё до всей этой истории, на грани фола. Ормер на обыск квартиры №69. Я поднялся на его этаж, и с размаху, с силой, от которой дверь задрожала в косяке, постучал. Голова гудела, боль нарастала с каждой секундой, превращаясь в белый шум. Дверь открыл он. Джокер. В шелковом тёмном халате, с мокрыми от умывания салатовыми кудрями. Увидев меня, он поднял бровь с театральным, сладким удивлением. — Офицер? Снова в гости? И, кажется, вы не в духе. На лице написаны остатки былой ярости. — Обыск, — я протолкнул ему в грудь сложенный листок, — Имею право. Он вздохнул, театрально пожав плечами, и впустил меня широким жестом. Я шагнул за порог его логова, и в этот самый момент боль в голове достигла апогея. Это был не взрыв — это был Большой Взрыв. Ослепляющая, белая вспышка внутри черепной коробки. Мозг, казалось, разрывался на миллионы частей. Я услышал собственный, полный агонии стон, мир поплыл волнами, ноги стали ватными и подкосились. И я не рухнул на паркет с грохотом. Чьи-то сильные, цепкие руки подхватили меня на лету. Я успел почувствовать навязчивый, пьянящий запах — дыма дорогих сигар, приторной сахарной ваты и чего-то ещё... мистического, озоного, что всегда витало вокруг него, как туман. И услышал над самым ухом, чувствуя тепло его дыхания, тот самый бархатный, пропитанный насмешкой голос: — Ну и ну, котёнок... Довёл себя до ручки. Совсем. Сознание, не в силах бороться, отключилось, погрузив меня в пучину беспамятства. Я пришёл в себя от того, что пахло свежестью, чистым бельём и... им. Навязчивым, въедливым шлейфом его присутствия. Я лежал на невероятно мягкой, утопающей кровати. Не своей. Комната была просторной, тонула в полумраке, но я с первого взгляда, с первого вдоха понял — чья она. Волна паники, острой и тошнотворной, подкатила к горлу. Я метнулся, чтобы вскочить, но мир завертелся, закружился, заставив с глухим стоном рухнуть обратно на душистые подушки. Взгляд наткнулся на прикроватную тумбочку. На ней стоял стакан с чистой, прохладной водой и лежали две самые обычные, дешёвые таблетки анальгина. Рядом — аккуратно сложенный, идеально ровный листок плотной бумаги. Той самой, с серебряными чернилами. Сердце упало. Я схватил записку дрожащей, предательски трясущейся рукой. «Котёнок, не надо так рьяно трудиться. Устаёшь ведь, бедный... Гораздо лучше дома посидеть, отдохнуть. Выпей таблетки. Не переживай, твой пиджак я отряхнул и повесил в шкаф. Он в полной сохранности. Надеюсь, ты выспишься. Твой Д.» Каждая буква была ударом хлыста по самолюбию. Я скомкал записку, превратив её в колючий шарик, и вскочил с кровати, игнорируя протестующее головокружение. Он уложил меня. В свою кровать. Он раздел меня до майки и джинсов, бережно повесил мой пиджак. Он видел меня беспомощным, безоружным, валяющимся в обмороке. ДВАЖДЫ ЗА ОДНУ НЕДЕЛЮ. Я выбежал из его квартиры, не оглядываясь, не думая о вещах. Сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. А в ушах, пробиваясь сквозь шум крови, стоял один-единственный навязчивый звук — тихий, довольный, всепроникающий смех Джокера. Он, казалось, не просто звучал в памяти, а навсегда въелся в стены, в воздух, в саму ткань реальности этого проклятого места. Он не просто играл со мной. Он вёл меня на поводке, как дрессированную собачонку. И я, как последний идиот, отыгрывал каждую его note, делал всё, что он предсказывал, шаг за шагом, двигаясь к краю, за которым оставалось только безумие.