Любовь убийцы

От лица Пика: Быть вечным источником радости и хаоса — работа энергозатратная. Ночной город, омытый дождём, манил своими огнями и тенями, и я не мог устоять. Небольшая прогулка, небольшое... представление. Но об этом позже. Возвращался я под утро, когда небо на востоке только начинало светлеть до грязно-серого оттенка. В подъезде пахло сыростью и тишиной. И тут моё внимание привлекло странное пятно на лестничной площадке между третьим и четвёртым этажом. Я замедлил шаг. Это был он. Мой личный детектив. Пик. Он сидел, прислонившись спиной к стене, поджав ноги. Голова склонилась на грудь, фиолетовые пряди волос выбивались из-под капюшона, скрывавшего его рожки. Он спал. Выглядел при этом на редкость... беззащитно. Даже мило. На щеках играл румянец — то ли от усталости, то ли от прохлады в подъезде. Его чёрные глаза с жёлтыми белками были закрыты, и без этого напряжённого, вечно злого взгляда его лицо казалось почти юным. Я остановился перед ним, разглядывая эту картину. «Одержимый работой до потери пульса, — подумал я. — И всё ради меня. Тронуто». Было что-то трогательное в этой жалкой настойчивости. Сидеть в холодном подъезде в надежде поймать того, кто живёт этажом выше. Настоящий фанатик. Мне стало немного жаль его. Немного. Жаль, как жаль промокшего котёнка, который шипит на каждого прохожего. И мне захотелось эту картину... улучшить. Я снял свой любимый, яркий пиджак — тот самый, что был частью моего сценического образа. Он пах дымом, ночным городом и ещё кое-чем, о чём мой спящий детектив пока не догадывался. Осторожно, чтобы не разбудить, я накинул его на Пика, укрыв, как одеялом. Затем я достал из кармана блокнот — обычный, без опознавательных знаков — и вырвал листок. Ручкой с серебряными чернилами я вывел: *«Милый мой котёнок, Здесь спать неудобно и холодно. Ваша кровать,уверен, куда комфортнее. Не простужайтесь.Нам ещё играть и играть. Ваш Д.» Я сунул записку в карман пиджака, который только что накинул на него, и мои пальцы на секунду коснулись его плеча. Он дёрнулся во сне, прошептал что-то неразборчивое, но не проснулся. Улыбнувшись, я бесшумно поднялся к себе в квартиру. Чувство было приятное. Как будто я подкормил бездомного зверька. Но ночь ещё не закончилась. У меня была назначена одна... встреча. Её звали Мария Котова. Глупая женщина с пустыми глазами и слишком яркой помадой. Она выглядела как дешёвая проститутка. А может, она ей и была. Я не стал разбираться. В её позёрстве, в её наглом взгляде было что-то, что резало глаз. Она портила картину. Как кричащий, не в тон своей одежде, элемент в гармоничном интерьере. Встретились мы на заброшенной стройке. Дождь уже закончился, и лужи отражали одинокий фонарь. Она что-то лопотала, требуя денег, обещая «секреты». Скучно. Предсказуемо. Я не стал затягивать. Один точный, выверенный удар. Без лишнего шума, без театральности. Просто тихий щелчок, и её тело мягко осело в грязь. Я поправил рубашку — пиджак-то остался на Пике — и оставил на её груди маленькую фигурку из сахарной ваты. Пусть порадуются в участке. Я шёл домой, довольный. Прогулка удалась. Представление получилось. А дома меня ждал спящий котёнок, укрытый моим пиджаком. Идиллия. Я принял душ, смыв с себя запах ночи и смерти, и лёг в постель. Сон накрыл меня почти сразу, тёплый и безмятежный. И тут в дверь затрезвонил звонок. Настойчиво, раздражённо, с какой-то отчаянной злостью. Я вздохнул, посмотрел на часы. Прошло всего пару часов. Подошёл к двери, посмотрел в глазок. На пороге стоял ОН. Пик. Без капюшона, его фиолетовые волосы взъерошены, лицо бледное, но щёки пылали ярким, алым румянцем — смесью бессонницы, гнева и смертельного стыда. В его вытянутой руке, зажатый в комок, висел мой пёстрый пиджак. Я открыл дверь, сделав лицо слегка уставшим и удивлённым. — Офицер? Что случилось? Опять обыск без ордера? Он, не говоря ни слова, швырнул мне пиджак в лицо. Тот пах теперь им — кофе, сигаретами и злостью. — Нашёл, блядь, кого укрывать? — просипел он, и его глаза были сужены в кошачьи щёлочки, а брови стали того самого ядовито-красного цвета. — Держи свою тряпку, псих! И не смей ко мне прикасаться! Я поймал пиджак, поднёс к лицу, будто проверяя, и сделал лёгкое удивлённое лицо. — Ах, вот он где! А я уже искал. Спасибо, что вернул, — я улыбнулся ему своей самой солнечной, безумной улыбкой. — Спится лучше под ним? Казалось, из него сейчас хлынет пар. Он развернулся и, не сказав больше ни слова, побежал вниз по лестнице, к своей квартире. Дверь захлопнулась с таким грохотом, что, кажется, содрогнулся весь дом. Я закрыл дверь, прислонился к ней и рассмеялся. Тихим, счастливым смехом. О, это было даже лучше, чем сама прогулка. Его унижение, его ярость, этот детский стыд... Это был настоящий шедевр. Я пошёл на кухню, чтобы заварить чаю. Предвкушение следующего акта нашей с ним игры грело меня изнутри куда лучше любого напитка.Конечно. Вот расширенная версия, углубляющаяся в переживания и внутренний мир Пика. Пиджак. Этот... Ублюдочный лоскутный кошмар, пропитанный его запахом. Смесь дешёвого одеколона, влажного от дождя сукна и чего-то приторно-сладкого, что я теперь ненавижу больше всего на свете. Он стал последней соломинкой. Той самой, что ломает хребет. Я не просто швырнул ему эту тряпку в его самодовольную, ухмыляющуюся рожу – я выплюнул её, как ядовитую слизь, и сбежал. Сбежал, как последняя трусиха, под аккомпанемент звона в собственных ушах. Я его не слышал, но я ЗНАЛ, что он смеялся. Этот смех жил у меня в черепе, вибрируя в костях. Моя квартира. Не дом, нет. Просто бетонная коробка, где пахло пылью и отчаянием. Я стоял, тяжело дыша, как загнанный в угол зверь, впиваясь пальцами в столешницу, пока суставы не побелели и дерево не начало стонать под давлением. «Спится лучше под ним?» Эта фраза выжигала мой мозг изнутри, как раскалённая кочерга. Он видел меня. Видел спящим, беспомощным, выброшенным на обочину собственного же расследования. Он накрыл меня, как ребёнка, этим тряпьём. И оставил свою насмешливую визитку. «Милый мой котёнок». Чёрт! ЧЁРТ ВОЗЬМИ! Я скомкал этот клочок бумаги, чувствуя, как его слова въедаются в подушечки пальцев, в память, в самое нутро. Я швырнул его в стену, но было поздно – послание уже отпечаталось. Надпись и эта… эта фиолетовая бархатная пыльца, что оставалась на кончиках пальцев. Я не спал всю ночь. Не мог. Передо мной на столе лежала папка №998. Её потрёпанная обложка была моим Шалтаем-Болтаем. Я снова и снова перебирал фотографии. Искаженные улыбки жертв. Хаотичные, но до жути точные почерки на стенах. Отчёты, которые кричали о нём, о его почерке, о его философии абсурда! Но все эти крики разбивались о глухую стену непонимания. Никто, НИКТО не хотел меня слушать. Они видели хаос. Я видел закономерность. Они видели шутки. Я видел подпись. Утром в участке я был похож на сжатую до предела пружину, воткнутую в мундир. Мои глаза, эти чёрные щели в оправе из жёлтых, налитых кровью белков, выжигали всё на своём пути. Каждый нерв был оголён, каждое чувство обострено до боли. — Пик, хватит пялиться в эту папку! — Голос Ромео, сладкий и масляный, прорезал гул голосов. Он похлопал меня по плечу своей холёной, ухоженной рукой, и его прикосновение было как удар током. — Есть дела поважнее. Вон, старушки кошек на деревья забираются. Это твой уровень, Рогалик. Я резко дёрнулся, сбрасывая его руку, чувствуя, как по спине бегут мурашки отвращения. —Отвали, пони ебаная! — мой голос прозвучал хрипло и резко. — Пока ты тут в своих пастельных пиджаках расхаживаешь, как дешёвая витрина, этот психопат режет людей и оставляет на них свои… свои сладкие подарочки! Он не убивает, он творит! А мы для него — холст! В кабинете наступила та самая гробовая тишина, которую я так ненавидел. Феликс замер с полным ртом пончика, его глаза округлились. —Пик, ну ты чё... — начал он, крошки летели со его губ. — А ты заткнись, Сахарный! — прошипел я, чувствуя, как красный, густой тумaн застилает зрение. Мои брови, эти огненные полосы, пылали на моём лице. — Из-за тебя, из-за твоего раздолбайства, я тогда этот «Смех» вдохнул! Помнишь? Этот дурацкий цветок? Из-за вашего, блять, непрофессионализма он до сих пор на свободе и смеётся нам в лицо! Он играет с нами! — Офицер Пик, успокойтесь. — Это был старший. Его голос был холодным, плоским, как лезвие гильотины. — Ваши обвинения голословны. Вы проявляете нездоровую, болезненную одержимость. На мистера Джокера нет ни единой вещественной улики. Ни отпечатков, ни следов ДНК, ни свидетельских показаний. Ничего. Один лишь ваш… праведный гнев. — А КАК ОН ЗНАЛ, ЧТО Я СПАЛ В ПОДЪЕЗДЕ? — я закричал, уже не в силах сдержать этот вопль, этот клокочущий внутри вулкан. Я стучал кулаком по столу, и с каждым ударом папка №998 подпрыгивала, как живая. — Он накрыл меня! Своим пиджаком! Он был там! Он оставил записку! Это что, не доказательство его издевательств?! Не доказательство его личного, блять, вызова?! Ромео фыркнул, смотря на свои идеальные ногти. —Может, он просто пожалел тебя, гений? Ты и правда выглядел как последний бомж. Иди выспись, прежде чем кого-нибудь застрелить. Взрыв. Не метафорический. Настоящий, химический взрыв где-то в глубине моего мозга. Я рванулся вперёд, не думая ни о чём, кроме желания вмазать ему в его розовую, самодовольную морду. Но сильные руки Феликса и ещё одного сотрудника схватили меня, скрутили, прижали к столу. Щекой я чувствовал холодный пластик. Я видел их испуганные, осуждающие лица над собой. — Отстань от этого дела, Пик, — старший не повышал голоса, но каждое слово било точно в цель. — Это приказ. Окончательный и бессрочный. Иначе отстраняю от оперативной работы. Будешь рапорты писать до пенсии. Всё. Точка. Меня отпустили. Я стоял, тяжело дыша, сердце колотилось где-то в горле. Я обвёл взглядом комнату. Параноик. Одержимый. Ненормальный. Они не видели того, что видел я. Они не чувствовали его присутствия в городе, как смены давления. Они были слепы, а я… я был единственным зрячим в царстве слепых, и за это меня считали сумасшедшим. Я отшвырнул стул, он с грохотом полетел в стену. Сгрёб свои жалкие вещи со стола — потрёпанный блокнот, ручку, ту самую папку. И выбежал. Хлопнул дверью так, что стекло задрожало и, казалось, вот-вот треснет. Как и всё остальное. И вот я остался один. Против всех. Против системы, которую поклялся защищать. Против него. Он выиграл этот раунд. Он мастерски выставил меня сумасшедшим, изолировал, отрезал от стаи. Он превратил меня в изгоя в собственном доме. Я сижу сейчас у себя, в полной темноте, и смотрю на потолок. Сигарета в моих пальцах тлеет, как моя последняя связь с нормальным миром. Где-то там, за бетонными плитами, за этим фальшивым блеском неоновых огней, он. Наверное, спит. Или смеётся. Или, что более вероятно, готовит новое представление. Для меня. Но он ошибся. Ошибся в главном. Он думает, что сломал меня, что я сдамся, спрячусь или сойду с ума окончательно. Красный свет от уличного фонаря пробивается сквозь щель в шторах, ложась кровавой полосой на пол и отражаясь в моих глазах. Я чувствую, как зрачки сужаются в узкие, кошачьи щёлочки. Ярость, та бешеная, пожирающая всё пламя, наконец остыла. Она оставила после себя не пепел, а нечто иное. Холодное. Острое. Абсолютно безжалостное. Твёрдое, как сталь. Я медленно поднимаюсь с кресла и подхожу к столу. Левой рукой я смахиваю на пол всё лишнее. Правая, почти сама собой, тянется к старому, тяжёлому пепельнице — массивному стеклянному кубу. Я ставлю его перед собой. Это больше не пепельница. Это основание. Символ. Хорошо, ублюдок. Ты хотел игры? Ты жаждал хаоса, где нет правил, нет границ, где можно всё? Ты её получил. С этого момента ордера, протоколы, устав, коллеги, закон — всё это прах. Всё это цепи, которые я сбросил. Ты думал, что ведёшь охоту на одинокого маньяка? Нет. Теперь охота будет взаимной. Ты мой.Только мой. И я достану тебя,даже если для этого мне придётся сжечь дотла этот ебучий город и себя вместе с ним. До последнего кирпичика. До последнего вздоха.