Исцелять предначертанное

Настоящее время

      Он сидит здесь, в полумраке уличной беседки, и чувствует холод, проникающий в каждую клеточку его тела.       Ветер завывает, словно пытаясь пробраться внутрь, но он лишь сжимает плечи, пытаясь укрыться от этого ледяного дыхания. Ссутулившаяся спина извергает боль, напоминая о долгих часах, проведенных в положении лежа, когда время теряло свое значение, а мир за пределами его маленького убежища казался далеким и чуждым. Его руки, едва заметно пронизанные тремором, держат в руках письмо. Листок бумаги, на котором слова, напечатанные машинно, на компьютере, кажутся тяжелыми и обременительными. Он смотрит на него, как будто пытаясь найти в этих строках утешение или ответ на свои вопросы. Но вместо этого его охватывает чувство безысходности. Каждое слово, каждая буква отзываются в его душе эхом, вызывая воспоминания, которые он давно хотел бы забыть. Он вздыхает, и этот звук сливается с шорохом бумаги, когда он медленно разворачивает письмо. Холод проникает в его мысли, заставляя сомневаться в том, что когда-то казалось ясным. В этот момент он понимает, что не только тело, но и душа нуждаются в тепле, в понимании, в том, чтобы кто-то просто был рядом.       — Вэй Ин пропал.       Лань Сичэнь воспринимает эти слова с поразительным спокойствием. Внутри него, словно в глубинах спокойного озера, не возникает ни одной тревоги. Его руки почти незаметно напрягаются, сжимая поручни, но это движение не выдает его истинных чувств. Он смотрит в лицо своему брату, и в его глазах читается не только понимание, но и принятие. Медленно вздыхая, он кивает, словно подтверждая сказанное, принимая их с той мудростью, которая приходит только с опытом.       — Как всегда. Проблем от него больше, чем от слона в посудной лавке. Каждый раз, когда он появляется, кажется, что вокруг начинает происходить что-то нелепое. Он словно магнит для неприятностей, и, несмотря на все старания, страдания, мать его, Вэй Усяня исправит только могила.       — Не шумите, пожалуйста, — Сичэнь быстро прерывает поток негодования, который исходит из Цзян Чэна. Тот оказывается вынужден подчиниться — он слишком устал для того, чтобы продолжать эту беспечную ругань. Голос Лань Хуаня тих, но ровен. Он двигает инвалидное кресло, которое держит в руках, чуть к себе — чтобы Цзян Чэн не почувствовал себя дискомфортно, находясь в столь близком положении к Ваницзи, который возвышается над ним. Его движения плавные и уверенные. Он знает, что каждое действие требует внимания и заботы. Кресло, выполненное из легкого, но прочного материала, скользит по полу. — Я полагаю, что за ним не досмотрел персонал больницы. Скажи мне, пожалуйста, ты проверял все те места, где он мог находиться? Ходил по процедурным кабинетам? Задавал вопросы медсестрам? Это очень важно, ведь иногда пациенты могут оказаться в неожиданных местах, и каждая деталь имеет значение. Если ты не проверял, давай сделаем это вместе. Нужно убедиться, что он в безопасности и что его никто не пропустил. Давай не будем терять время и начнем с самых очевидных мест.       — Нет, брат, я всех опросил. За ним действительно не уследили. Но я все обыскал.       — Может быть, ты знаешь о причинах, по которым он мог пропасть, Ванцзи? Я полагаю, после его пробуждения ты имел возможность с ним пообщаться. Вэй Усянь не демонстрировал тревоги?       Пока Лань Сичэнь в своей дотошно аккуратной манере рассуждает о причинах, его голос звучит уверенно и размеренно. Он тщательно подбирает слова, словно каждое из них — драгоценный камень, который нужно бережно огранить. Его логика безупречна, а аргументы — основательны. Он погружается в детали, анализируя каждую мелочь, словно это ключ к разгадке сложной загадки. Тем временем, Цзян Чэн, сидящий в кресле, не может сдержать своего раздражения. Он звонко цокает языком, прерывая поток мыслей Лань Сичэня. Этот звук, резкий и настойчивый, словно сигнал тревоги, разрывает атмосферу сосредоточенности. Цзян Чэн не может понять, как можно так долго зацикливаться на мелочах, когда вокруг столько важных дел, требующих внимания. Например, черт возьми, он. Эта мысль, весьма ревностная и неправильная, возникает в его голове сама собой, и стоит только ему обнаружить надуманное, как его рука тут же нервно сжимается на подлокотнике кресла. Взгляд он утупляет в больничный кафельный пол.       Его терпение быстро оказывается на исходе, и он начинает осознавать, что его собственные мысли о том, как ускорить процесс, становятся все более настойчивыми.       — Если он и сбежал из больницы, то недалеко. За территорию не выходил точно — Цзян Чэн складывает руки на груди, демонстрируя свою показательно малую озабоченность проблемой. Получается у него это, конечно, паршиво. — А ушел он, потому что девать ему себя некуда от совести и от обстоятельств, которые он сам и заварил, — продолжает он, чуть прищурившись. В его голосе слышится нотка презрения, как будто он сам никогда не оказывался в подобной ситуации. Если скажет подобное, то соврет.       Мужчина делает паузу, словно давая собеседникам время осознать всю глубину своих слов. Главное — показать, что он выше всего этого, что его совесть чиста.       — Каких обстоятельств? — Ванцзи спрашивает это с внимательной строгостью, но ответ он получить не успевает.       — Думаю, пока Вэй Усянь не натворил никаких дел, нам с тобой, Ванцзи, придется разделиться. Я привез господина Цзян в больницу для перевязки, и сейчас я повезу его в процедурный кабинет. Как только мы закончим, я присоединюсь к тебе. Хорошо? Так будет эффективнее. Мы сможем быстрее справиться с ситуацией, если будем действовать параллельно. Ты оставайся на связи, и как только у меня появится возможность, я дам знать. Береги себя и будь осторожен.       Несмотря на то, что все сказанное оказывается отвечено на одном дыхании, он с удивительной грацией сохраняет прежнее лицо, полное доброжелательности и спокойствия. Оно было озадаченным, странным, но Цзян Чэн поднимает взгляд с нова натыкается на его добрый взгляд. Тот самый, которому так не хотелось верить раньше. Годы идут, а он все не меняется. Лицемерит, как и прежде. Тем временем Лань Сичэнь крепче берется за инвалидное кресло, в котором сидит Цзян Чэн, и, не оглядываясь, начинает медленно удаляться вглубь больницы. Его шаги звучат уверенно, но в воздухе витает напряжение. Цзян Чэн, с легким удивлением в лице, пытается что-то сказать, но слова застревают в горле. Он понимает, что прощание неуместно, что сейчас важнее всего — совершить то, ради чего он здесь оказался и, вероятно... попрощаться? Сквозь длинные коридоры больницы, освещенные холодным светом, они проходят мимо дверей, за которыми слышны шепоты медсестер и звуки оборудования. Лань Сичэнь, слишком уж сосредоточенный, не замечает, как мимо проходят знакомые лица, как будто весь мир сжимается до размеров этого момента. Дело не только в том, что он знает, что Цзян Чэн нуждается в поддержке. Его решимость только крепнет.       Оказавшись поодаль, Сичэнь первым подает голос. Цзян Чэн, прислушиваясь, вдруг осознает, что таким он не слышал его никогда в своей жизни. Строгий и рассудительный тон, который звучит в его словах, резко контрастирует с прежней мягкостью и доброжелательностью, которые всегда были присущи Сичэню. Теперь в его голосе ощущается холодная расчётливость, словно каждое слово тщательно взвешено и обдумано.       — Вы расскажете мне, что это за обстоятельства, о которых вы упоминали. Подробно, — Цзян Чэн чувствует, как в груди нарастает напряжение. Линь Сичэнь всегда был тем, кто мог поддержать, кто понимал всякого без слов. Но сейчас в его голосе слышится нечто иное — уверенность, граничащая с безжалостностью, и это заставляет Цзян Чэна насторожиться. Он смотрит на хирурга, пытаясь уловить в его взгляде хоть каплю той теплоты. Зачем? Он и сам не знает. Все эти события, все эти час словно постепенно открывают перед ним новый мир, открывают ему глаза, а он хочет с эти "новым" бороться, потому что чувствует себя полным глупцом, никогда не знавшем ничего истинного.       — Я не должен никому и чего, а вам уж я тем более не должен рассказывать ничего из того, что могу знать. Кто вам сказал, что вы в ближайшие часы услышите от меня хоть слово о Вэй Усяне? Он у мне уже в глотке сидит комом.       — Вы неверно меня поняли.       Вместо тепла в глазах Лань Сичэня он видит лишь холодный блеск, который говорит о том, что за этим голосом стоит человек, готовый к любым жертвам ради достижения своих целей.       — Это я — я говорю вам, что вы расскажете мне от и до все, что вы об этом знаете. И раз уж я требую, то, будьте добры, выполняйте это требование, поскольку пока вы его не выполните, домой вы не вернетесь. Вы меня поняли? Я надеюсь, что вы осознаете серьезность ситуации, — уже скоро вдали коридора видится перевязочный процедурный кабинет. Шум шагов затихает, и в воздухе ощущается легкое волнение. Как только они входят в кабинет, резкий свет ламп освещает стерильные инструменты, аккуратно разложенные на столе. Белоснежные стены и пол, контрастно обжигают своим внезапным холодом, создают атмосферу, где каждая деталь подчеркивает важность момента, акцентирует то, что запросто отсюда выбраться не получится. Доктор Лань, облаченный в белый халат, с внимательным взглядом оценивает состояние Цзян Чэна, который, в свою очередь, старается не думать ни о предстоящей процедуре, ни о причинах этого чертовски странного изменения в его поведении. Пока что он молчи, но вот про ком в горле он не иронизировал. Он появляется. — Время идет, и каждая минута на счету. Я жду вашего ответа, и не стоит пытаться уклоняться от разговора. Все, что вам нужно сделать — это поделиться своими знаниями. Это не просто просьба, это необходимость. Так что давайте, начнем.       — Ваша настойчивость меня только злит, — доктор, сосредоточенный на своей задаче, начинает подготовку всего необходимого для перевязки. Его движения оказываются уверенными и быстрыми: он аккуратно раскладывает инструменты на стерильном столе, проверяя каждый предмет на наличие повреждений. В воздухе витает запах антисептика. Словно не замечая окружающего, он некоторое время не реагирует на голос, доносящийся из-за его спины. — Я понимаю, что вы пытаетесь добиться своего, но ваши методы вызывают только раздражение. Прекратите играть со мной в плохого копа.       — Пусть моя настойчивость вас злит, однако поймите меня правильно. Спустя два года после отстранения от учебы вашего брата, мой брат выразил желание судиться с человеком, обвинившим Вэй Усяня в халатности, неким Вэнь Жоханем, владельцем крупного банковского конгломерата. Он даже принял участие в одном из заседаний суда, на который выше упомянутый не явился. Моего брата едва ли не лишили его будущего в ответ на поданый и иск, из-за его вовлеченности в это дело пострадала вся наша семья. Поэтому — пусть. Пусть вы злитесь, но я узнаю, через вас или нет, во что ввязывается мой брат. Что это за зло. И как с ним следует бороться.       Цзян Чэн замирает в своем кресле, проклиная его за то, что не может встать, не может схватить Лань Сичэня за грудки, встряхнуть и заставить смотреть ему в глаза, крича и вопрошая. Вместо этого его голос зло и шокировано цедит:       — Да вы ведь... нагло лжёте.

***

      Воздух холодит, проникая в каждую клеточку тела, словно напоминая о том, что зима еще не сдалась. Тихо завывает весенний ветер, обжигая щеки холодом, покалывая их, как будто пытаясь разбудить от зимней спячки. В этой тихой парковая зоне, расположенной у больничного крыла, царит особая. Атмосфера едкого, глубокого атмосфера одиночества.       Пустота вокруг кажется почти осязаемой, и лишь редкие звуки природы нарушают тишину. Вдалеке, на фоне серого неба, виднеется пустой высохший фонтан, который не работал с зимы. Его каменные бортики покрыты слоем пыли и опавших листьев, а вода, тонким слоем налитая дождями, холодная и старая, кажется зеленоватой и грязной, пахнет чем-то травяным и тухлым. Запах ощущаешь даже здесь, в отдалении. Этот холод навевает какие-то смутные воспоминания из прошлого. Когда жизнь бурлила. Когда она не была застойной и грязной, когда она не воняла тиной и плесенью. Каждый порыв ветра приносит с собой обрывки давно забытых моментов: радостные встречи, теплые объятия, мечты, которые казались такими реальными. Когда-то, кажется ,в это фонтан они студентами бросали монетки на удачу. Еще, кажется, они с Не Хуайсаном когда-то поспорили о том, что выпустятся, придут сюда и обязательно искупаются в этом фонтане. И пусть хоть кто-нибудь посмеет их остановить. Хуайсан, конечно, спорил недоверчиво, боязливо перед гневом старшего брата, однако с дичайшим азартом. Но сейчас, в этом безлюдном пространстве, все это кажется далеким и недостижимым. Холодный воздух, пронизывая, заставляет задуматься о том, как быстро летит время, оставляя за собой лишь тени былого. Сквозь холодный ветер пробивается слабый солнечный свет, но он оказывается не способен согреть. Лучи, словно робкие гости, лишь касаются земли, оставляя за собой легкое тепло, которое тут же уходит в небытие.       Он нашел это письмо после пробуждения. Оно лежало прямо у больничной кровати в палате, и предназначение его было предельно ясно Вэй Усяню. Слабый свет, пробивавшийся сквозь занавески, подчеркивал белизну бумаги, на которой были напечатаны слова, от которых у него по спине бежали мурашки. Каждый чертов раз. Он получал такие письма часто, особенно когда отправитель вновь находил новые места его жительства. Стоит сказать, сперва он не решался до него дотрагиваться. Только вот знал прекрасно, что бежать ему уже некуда. Бежал он много лет. Каждый раз, когда находил письма. Он с трудом поднял руку, чтобы взять письмо, и, развернув его, почувствовал, как сердце забилось быстрее. Внутри содержались угрозы, омерзительно пафосные описания расправы над ним и причины, по которым это должно было произойти. Каждое слово словно было пропитано ненавистью.       Строки писались не от руки не спроста. Причиной на то наверняка было желание отправителя не оставлять каких-либо следов. Почерк — очевиднейшая улика, которая никому не была нужно. Усянь не удивился бы и тому, что на листке не обнаружили бы никаких отпечатков пальцев. Отправитель также был очевиден. Он знал, кто стоит за этими угрозами, и это знание лишь усиливало его страх. Да. Именно страх. Страх Вэй Усяня — как же нелепо и нереалистично это звучит. Тогда он подневольно вспомнил о том, как его жизнь изменилась, когда он столкнулся с этим человеком. Теперь, даже находясь в больнице, он не мог избавиться от ощущения, что его преследуют. Сложив письмо, он положил его обратно на столик, стараясь не поддаваться панике. Как и сейчас, тогда он понимал, что должен действовать, но в его состоянии это казалось почти невозможным. Он знал, что не может оставаться в стороне, пока его жизнь висит на волоске.

"Ты наверняка все еще считаешь себя безнаказанным. Не переживай. Это ненадолго. Они уже идут за тобой. Они выжидают, притаившись в тенях, наблюдая за каждым твоим шагом. Как только у них появится возможность, они бросятся на тебя толпой, как стая голодных псов, и начнут рвать твою плоть. Их ярость будет безудержной, и они истерзают тебя до смерти, не оставив ни капли жалости. Ты можешь думать, что у тебя есть время, что ты сможешь избежать их гнева, но не сомневайся: они не успокоятся даже тогда, когда ты окажешься на грани. Сразу после этого они займутся остатками того, что тебе все еще дорого, и сотрут их с лица земли, как будто никогда их и не существовало. Помяни мое слово. Время безнаказанности истекает, и скоро ты поймешь, что за свои поступки придется расплачиваться. Ты сильно подставил себя Усянь. Очень сильно. Мы знаем, где ты. Мы знаем, где твой дом. Мы всё знаем. Ты продолжаешь жить в иллюзии, полагая, что все обойдется. Но в этом мире нет места для слабости, и твоя самонадеянность лишь усугубляет ситуацию. Каждый твой шаг, каждое принятое решение — это шаг в сторону бездны, из которой нет возврата. Они знают, что ты не осознаешь всей серьезности своего положения.

И именно это делает тебя легкой добычей."

      Усянь глубоко вздыхает, пытаясь успокоить дрожь в руках. Дрожь эта, впрочем, окутывает постепенно все его тело. Пальцы зарываются в волосы на голове, упавшей на ладони. Он знает, что паника не поможет, но мысли о том, что его жизнь снова оказалась под угрозой, не оставляют его. Каждый раз, когда он думал, что всё позади, что он наконец-то сможет начать новую жизнь, тень прошлого вновь нависала над ним. Вот и теперь все повторяется.       Вдруг, вдалеке, раздается звук шагов. Торопливых и твердых.       Если бы Усянь не поднял голову, он бы никогда в своей жизни не подумал о том, что это Лань Ванцзи.       Его черные волосы в свете пасмурного дня отливают холодным, глубоким оттенком обсидиана. Усянь прищуривается, разглядывая его немо, сидя в маленькой уличной беседке, порывы ветра играют с легкими тканями его больничной пижамы, заставляя их трепетать. На его губах появляется вымученная улыбка, едва заметная, но полная надежды. Он слишком давно себе такой не позволял. Возможно, не позволял никогда.       — Ты искал мне, да? Прости, я... решил прогуляться. Забрел сюда, а возвращаться не захотел. Здесь фонтан. Помню, как во время практики мы с Хуайсаном клялись друг другу, что прыгнем в него с разбегу, даже если доктор Лан потом поклянется оторвать нам головы. Забавно. Правда?       Ванцзи видит, как дрожь бьет тело Вэй Усяня и заставляет обхватить себя руками.       — Тебе холодно, — Ванцзи не отвечает на вопрос, но констатирует факт. Вместо этого он снимает с себя куртку и накрывает ей Усяня.       Усянь тонет в мягкости ткани, и на его лице сквозь натянутую незамысловатую улыбку прорезается странная, чувственная толика недоумения, когда он ощущает сильное, ранящее душу тепло, исходящее от куртки. Запах Ванцзи окутывает его, словно защитный кокон. Он на мгновение закрывает глаза, вдыхая его знакомый аромат. Умиротворение волной накатывает на него, заглушая назойливую дрожь.       — Спасибо. Я наверное, заставил переживать персонал, — шепчет он, не открывая глаз. Слова срываются с губ почти неслышно, но Ванцзи, кажется, слышит каждое из них.       — Ты заставил переживать меня.       Усянь открывает глаза, кажется, слишком быстро. Он тут же сталкивается чужим взглядом. Янтарь этих глав в полутьме серого дня скрадывается, сносится коричневым и глубоким. Ванцзи смотрит прямо на него и видит, как Усянь сжимает в свободной руке лист бумаги. Другой он придерживает куртку за край. Обе его руки дрожат.       — Прости меня, — он и сам ненароком бросает взгляд на письма, спеша спрятать его где-нибудь за пазухой, только вот не успевает. Он чувствовал, боги, он знал, что Лань Ванцзи спросит, но что-то внутри заставляло противиться. Теперь Усянь жалеет о том, что е спрятал его раньше, что не додумался. Какое-то дурное ощущение долга перед Лань Чжанем заставляет его заметаться, начать оправдываться. Начать бояться соврать.       — Что это за бумага, Вэй Ин?       — Это письмо, мне его передали кое-какие люди. В общем... в нем нет ничего серьезного или важного. Просто один человек ищет меня, и, похоже, это связано с некоторыми моими делами, — он осекается. — Я не вижу в этом ничего тревожного или значительного. Возможно, это просто мелочи, которые не стоят внимания. Тем не менее, я хотел бы, чтобы ты знал, что... все под контролем. И я не переживаю по этому поводу.       Повисает тишина.       Ванцзи садится напротив, не нарушая тишину. Он просто смотрит на него: смотрит на его хрупкую улыбку, не его покрасневшие губы, красный нос и красные пальцы. В его взгляде Усянь читает беспокойство, заботу и что-то еще, что он не может до конца понять. Это похоже на… надежду? Неужели? Вэй Усянь готов поклясться, что еще никогда этот человек перед ним не выглядел настолько искренним, еще никогда он не ощущался настолько родным. Строгое лицо Лань Ванцзи в этот момент кажется ему единственным оплотом стабильности, честности и... безопасности. Взгляд Лань Ванцзи, пронизанный глубокой решимостью, словно обнимает Усяня, придавая ему уверенности в том, что даже в самые мрачные дни есть место для света. Ветер продолжает свистеть вокруг, но в этом укрытии, среди шороха листвы и звуков тихого скрипа оградки беседки, он находит мгновение покоя, которое так ему необходимо. Они не виделись столько лет. Столько лет, прошедших мимо, столько бурных и беспокойных лет, а теперь Усянь чувствует, как его сердце бьется в унисон с ритмом этого момента, и понимает. В этом взгляде, полном силы и поддержки, он находит утешение, которое согревает его душу.       — Я могу прочесть, что здесь написано?       — Нет, — Усянь отвечает это спешно, быстро и слишком тихо. Он бы хотел снова уронить голову на руки, но боится, что тогда куртка Лань Чжаня оказывается сдута ветром на пол.       Через мгновение его замерзшая рука не глядя протягивает Лань Ванцзи смятый лист. Усянь осознает, что делает. И знает, что не позволил бы себе такого ни с кем другим. Руки доктора крепко обхватывают пергамент. Неторопливо, с вниманием к каждой строчке, он вычитывает послание, позволяя себе погрузиться в мысли, которые оно вызывает. Выражение его лица постепенно становится явственно холодным, непростым. Внутренние переживания остаются скрытыми за маской сдержанности, но в его глазах можно уловить искры напряжения и размышлений. Когда он заканчивает, Лань Ванцзи аккуратно складывает письмо ровно пополам, словно завершая важный ритуал. Его движения оказываются точными и уверенными. Затем он передает письмо Вэй Усяню, который ждет с нетерпением — почти как приговора.       — Ты будешь в безопасности, — произносит он, обращаясь к Усяню, который все-таки решает упрятать лист куда подальше. — Никто не навредит тебе.       Почему-то его словам хочется верить.       — Ты слишком оптимистичен, Лань Чжань. Знаешь... я правда это ценю. Хорошо, что ты веришь в меня, даешь мне надежду и все в этом духе. Но я знаю, чего мне ждать. Я давно все знаю.       Лань Ванцзи слышит, как в этом голосе звучит хриплая обреченность. Усянь думает, что он сморит на все это нереалистично. Только вот он знает далеко не все. Он совершенно ничего не знает.       — Тебе стоит ждать выписки. Она состоится через неделю. Тогда все прояснится.       — У тебя все тот же тон голоса. Такой однозначный и суровый, — из уст Вэй Ина выбивается смех. Из этого смеха сквозит неверием, но Ванцзи словно не придает этому значения. — Пошли вернемся? Боюсь, если мой лечащий врач увидит меня здесь, он действительно оторвет мне голову. И твою тоже, за компанию. — Ты же привез мне мои вещи, верно? Прости, что тебе пришлось ездить за ними.       — Ни извиняйся. Я все привёз, — Ванцзи слегка склоняет голову в знак согласия. Он поднимается, предлагая Усяню руку. Усянь принимает ее, чувствуя, как крепкие пальцы сжимают его ладонь, передавая какую-то неощутимую уверенность. Он медленно встает, опираясь на поддержку Ванцзи, и чувствует легкую слабость в ногах. Вместе они выходят из беседки, ступая тихо и осторожно. Больница встречает ожидаемым теплом. Возникает вопрос: зачем Вэй Усянь все это время пытал себя, бродя по холодной улице? Наказывал? Запах лекарств, витающий в воздухе больничного крыла, кажется теперь менее резким, чем прежде. Вэй Ин чувствует себя немного сильнее, словно часть его внутреннего смятения рассеялась в присутствии Ванцзи. Они идут молча, не отпуская рук.       — Лань Чжань, — вдруг тихо произносит Усянь, — Спасибо, что ты рядом.

***

      — Ох, Сичэнь, я боюсь, я мало чем смогу тебе помочь.       — Прошу, прости меня за то, что я тревожу тебя по этому поводу. Дело в том, что я все еще очень озабочен тем судебным заседанием, в котором принимал участие Ванзци несколько лет назад. Наверняка ты помнишь о нем, — голос Лань Сичэня, звучит из динамика смартфона мягко, доверительно и озабоченно. Он действительно раскаивается за то, что звонит поздно вечером.       — Конечно помню. Всем нам тогда было очень тяжело. Я так соболезную твоим невзгодам.       Кабинет его частной практики окутан мягким, теплым светом настольной лампы, создавая атмосферу уюта и спокойствия. Гуанъяо, сидя за своим рабочим столом, медленно и расслабленно постукивает пальцами по его поверхности, словно пытаясь найти ритм в разговоре, который ведет по телефону. Его голос звучит мягко и ободряюще, но на лице не отражается ни капли сочувствия. Глаза его остаются холодными и безразличными, как будто он находится в другом мире, вдали от тех эмоций, которые переполняют его собеседника. В этот момент кабинет становится не просто местом работы, а пространством, где сталкиваются две реальности: одна полна искренности и переживаний, другая — безмятежная и отстраненная. Время тянется медленно, как густой сироп, и Гуанъяо ощущает, как его собственные мысли начинают блуждать в этом полутемном пространстве. Он знает, что его собеседник на другом конце провода изливает душу, делится своими страхами и сомнениями, но его ум уже давно отключился от этого эмоционального потока. Он привык к подобным разговорам, Но сегодня, как и в многие другие дни, он предпочитает оставаться в своей защищенной оболочке, где нет для честности места.       Свет лампы мягко освещает его рабочий стол, на котором аккуратно разложены документы и заметки. Каждый предмет на столе кажется частью тщательно продуманной композиции, в которой нет места хаосу. Гуанъяо ловит себя на мысли, что его кабинет стал своего рода сценой, где он исполняет роль, отстраненно наблюдая за всем происходящем вокруг, как зритель во время театральной постановки.       — Попробуй вспомнить. Вдруг у тебя получится. В тот раз мой брат собирался судиться с человеком по имени Вэнь Жохань. Долго раздумывая об этом я вдруг вспомнил о том, что незадолго до этого случая ты был вынужден принять участие в разбирательствах с одним твои пациентом. Его звали Сюэ Ян. Мне жаль, что мне приходится вновь заставлять тебя погружаться в то несчастье. Надеюсь, ты не сочтешь этот жест невежливым.       — Все хорошо, Сичэнь. Это было так давно. Я не в праве тебя упрекать, — поразительно чуткий голос Цзинь Гуаньяо успокаивает его.       — Спасибо. Так вот ты свидетельствовал в суде. Сюэ Ян был твои бывшем пациентом, он довел своего нового доктора, Сяо Синчэня, до самоубийства. Все мы его знали, он был замечательным, талантливым человеком, настоящим профессионалом своего дела. Так вот, я возвращался памятью к этому событию и вспомнил, что и в нем, кажется, фигурировал некий представитель семьи Вэнь. Не исключено, что это был лишь человек с похожей фамилией, но если это бы могло помочь мне во всем разобраться, то я бы был очень тебе признателен. Не мог бы ты посодействовать мне? Я прошу тебя об этом, потому что безгранично тебе доверяю.       Раздается короткий сигнал, прерывающий тихий шум в комнате. На экране ноутбука Гуаньяо всплывает уведомление: «Новое письмо в вашем почтовом ящике». Он бросает взгляд на экран, но не отвлекается от телефонного разговора. Спокойно продолжая беседу, он одним движением мыши открывает письмо, не теряя нить разговора. На экране разворачивается необходимая вкладка. Имени отправителя он не видит, однако его все такой же спокойный, искушенный взгляд скользит по тексту сообщения.

"Прошлое письмо дошло. Готовь новое, отправишь на эту же почту документом. В воскресенье встретишься с нами, обговорим, что у тебя по долгам. Молодец, выполняешь работу чисто."

      Возвращаясь в русло диалога, губы Цзинь Гуаняо впервые за весь диалог вздрагивают в теплой улыбке. Слова не прекращают звучать участливо.       — Конечно, я постараюсь сделать для тебя все, что в моих силах. Я проверю все старые документы, но не стану ничего обещать. Мне будет неловко, если я буду бесполезен. Тем не менее, я искренне надеюсь, что у тебя все получится, брат. Мне так жаль, что тебе не дает покоя это горе.